Доктор Данилов в кожно-венерологическом диспансере.

«Я все-таки влюблен И в поступь медицины, и в триумфы Ее широкой поступи — плевок В глаза всем изумленным континентам, В самодостаточность ее и в нагловатость, И в хвост ее, опять же, и в…»
Венедикт Ерофеев, «Вальпургиева Ночь, Или Шаги Командора».

«Сифилис… штука, которую схватить чрезвычайно легко! Вы тут сидите и думаете, что, может быть, вы застрахованы? (Тут фельдшер зловеще засмеялся…) Хм!.. Шиш с маслом. Вот тут какая-нибудь девушка ходит в красной повязке, радуется, Восьмые, там, марты всякие и тому подобное, а потом женится, и, глядишь, станет умываться в один прекрасный день… сморкнется — и хлоп! Нос в умывальнике, а вместо носа, простите за выражение, дыра!».

Михаил Булгаков, «Праздник С Сифилисом».

«Несчастные дорого заплатили за миг наслаждения.

Тела их от головы до колен покрылись коростой, у некоторых провалились рты, другие ослепли. Последних, впрочем, можно считать счастливцами, поскольку они не могли видеть свое заживо гниющее тело».

Ги Бретон, «Истории Любви В Истории Франции».

Глава первая. КЛИНИЧЕСКИЙ ДИСПАНСЕР.

— Редко так бывает, чтобы человек нравился, а его трудовая книжка — не очень. — Главный врач снова взяла в руки трудовую книжку Данилова и пролистала ее. — Ничего порочащего, но много настораживающего.

— Наверное, я зря отнял у вас время, Марианна Филипповна.

Данилов встал, чтобы уйти, но главный врач не спешила возвращать ему документы.

— Позвольте мне самой распоряжаться своим временем, Владимир Александрович. — Ни один начальник не упустит случая дать понять, что он здесь самый главный. — Если этот стул кажется вам неудобным, можете взять другой.

— Нет, почему же. — Данилов сел. — Вполне удобный стул.

— Вы можете вкратце объяснить причину каждого своего увольнения? Буквально в двух словах.

— Могу, но не буду, — улыбнулся Данилов. — Вы же все равно мне не поверите.

— Почему? — Главный врач закрыла трудовую книжку и положила ее на стол поверх остальных даниловских документов. — Обоснуйте.

В самом начале беседы взгляд женщины был приветливым, затем стал равнодушным, а теперь она смотрела на Данилова строго, как будто знала за ним какую-то большую тайную вину.

— Если бы я и впрямь произвел хорошее впечатление, то вам были бы безразличны причины моего ухода с прежних мест работы. А поскольку впечатление оказалось так себе, как принято говорить — «на троечку», то вы все равно мне не поверите. Так какой смысл объяснять?

— Почему именно «на троечку»? Вы умеете читать чужие мысли?

— Получи я «четверку» — писал бы сейчас заявление. А в случае «двойки» — уже был бы на улице. Следовательно, я вам не понравился. Когда человек нравится, его трудовая книжка не настораживает. Независимо от того, что в ней записано.

— Вот как… — Главный врач в задумчивости постучала пальцами правой руки по столу. Обилие колец на пальцах не очень-то соответствовало образу стильной современной женщины. — Я руководитель, а руководителям положено верить документам.

— Я еще не встречал руководителя, который не считал бы, что он умеет разбираться в людях и видит их насквозь. Своим впечатлениям мы верим больше, чем документам.

— Всегда?

— Практически всегда.

— Возможно, вы и правы. — Взгляд главного врача слегка оттаял. — А почему вы выбрали именно наш диспансер? Ведь вы, насколько я понимаю, раньше в дерматовенерологии не работали. Да и вообще физиотерапевтический опыт у вас невелик. Можно сказать — вообще никакого. Так почему же к нам, Владимир Александрович?

— Причина тут самая простая — удобно ездить. Одна пересадка, от метро недалеко. За пять минут не торопясь можно дойти.

— Только поэтому? — Главный врач не столько удивилась, сколько растерялась. Наверное, привыкла слушать песни о том, как все мечтают работать в ее восхитительном, чудесном, прекрасном кожвендиспансере. — Больше никаких причин?

— Никаких, — подтвердил Данилов.

— Странно! Владимир Александрович, но вы же, кажется, учились в Москве?

— В Москве.

— И вы не знаете, что представляет собой одиннадцатый кожвендиспансер? Клинический, между прочим, диспансер! Мы являемся базой двух кафедр! У нас учатся не только студенты, но и врачи!

— Я имею представление о вашем диспансере, Марианна Филипповна, но вы же интересовались не моими знаниями, а моими мотивами, — напомнил Данилов. — Да, я мог бы сейчас заливаться соловьем и вдохновенно врать о том, как я счастлив от одной лишь мысли и так далее… Но мы с вами взрослые люди и можем обойтись без вешания лапши на уши друг другу?

— Ваша откровенность похвальна. — Главный врач изобразила на лице подобие улыбки. — Кажется, я понимаю, почему вы сменили столько мест. Ладно, спуститесь на второй этаж, найдите двести одиннадцатый кабинет и познакомьтесь с заведующей нашей физиотерапией Ангелиной Александровной. Если подойдете друг другу, возвращайтесь ко мне с заявлением. Идите, я ей сейчас позвоню.

Данилов встал, забрал свои документы, вдруг не придется возвращаться с заявлением, убрал их в висевшую на плече сумку и уже с порога спросил:

— Если не секрет, Марианна Филипповна, то почему же вы все-таки решили меня взять? Несмотря на богатую записями трудовую книжку и маленький физиотерапевтический стаж?

— Идеальные сотрудники существуют только в воображении руководителей, — на этот раз улыбка главного врача был искренней. — А вы, Владимир Александрович, хоть и колючий, но не скользкий. Колючесть, если говорить начистоту, напрягает не так сильно. Но вы пока еще не приняты. Последнее слово за Ангелиной Александровной, ей с вами работать.

Заведующая физиотерапией была полной противоположностью главного врача. Никакой ухоженности, никакой подтянутости, никакой косметики — рыхлая дебелая тетка неопределенного возраста. Уныние во взгляде, уныние в голосе, и даже волосы свисали как-то уныло, сосульками.

— Вы, значит, к нам, — услышал Данилов в ответ на свое «здравствуйте». — Каким ветром?

— Попутным, — пошутил Данилов и, не дожидаясь приглашения, сел на один из свободных стульев у стены.

— Попутным… — вздохнула Ангелина Александровна. — Ладно, рассказывайте.

— Что именно рассказывать? — уточнил Данилов.

— О себе рассказывайте. Где учились, где работали. Кстати, как вас зовут, доктор?

— Владимир Александрович.

— А фамилия?

— Данилов.

— Данилов. Незнакомая фамилия. Никогда о вас не слышала.

Данилов коротко рассказал о себе. Все это время Ангелина Александровна смотрела в окно. Данилов даже усомнился в том, что она его слушает. «Ну и кадр!» — с неодобрением подумал он и тут же одернул себя — не стоит выносить поспешных суждений, вдруг у женщины какое-то горе недавно случилось и потому она такая заторможенная-замороженная.

Когда Данилов закончил, Ангелина Александровна все так же продолжала молча смотреть в окно.

— Еще вопросы будут? — напомнил он о своем присутствии.

— Вы конфликтный человек? — Ангелина Александровна наконец-то соизволила посмотреть на Данилова.

— Когда как, — честно ответил Данилов. — Иногда — конфликтный, иногда — нет. Но вообще-то стараюсь сдерживаться.

— Деньги с пациентов вымогаете?

— Нет, не вымогаю. Кроме того, я не употребляю спиртного и не курю.

— Это хорошо, — одобрила заведующая. Добавила со вздохом: — Когда люди приходят устраиваться на работу, все такие хорошие, такие положительные, просто золото. Откуда только потом все берется? Прогуливают, вымогают, грубят… Доктор Высветцев — тот вообще что-то немыслимое устроил, а ведь когда сватался, казался просто ангелом.

— Сватался? — переспросил Данилов.

— Ну, на работу устраивался, — пояснила Ангелина Александровна. — И в специальности разбираются слабо. Я все собираюсь взять на кафедре квалификационные тесты по физиотерапии и использовать их для проверки знаний сотрудников.

— Разве наличие сертификата не свидетельствует о том, что врач успешно прошел эти тесты?

— Сертификат, — скривилась Ангелина Александровна. — А то я не знаю, как получают эти сертификаты. Вон на нашей кафедре усовершенствования каждый последний день цикла заканчивается гулянкой. Какая тут может быть проверка знаний? Да некоторые приходят на занятия только в первый и последний день, им, видите ли, некогда. А вы говорите «сертификат»! Вот у вас есть сертификат, а сможете ли вы назвать показания и противопоказания к парафинотерапии?

— Пожалуйста, — пожал плечами Данилов. — Показания — чешуйчатый лишай, дерматозы, нейродермит, рубцовые изменения кожи. Противопоказаниями будут острые воспаления, инфекционные заболевания, выраженный атеросклероз, выраженная стенокардия, цирроз печени, хронический гломерулонефрит, киста яичников, тиреотоксикоз.

— А беременным, значит, можно?

— Только в первой половине беременности. Во второй, как и в период лактации, парафинотерапия противопоказана.

— Хотелось бы, конечно, побеседовать с вами подольше, Виктор Васильевич, но сейчас у меня мало времени. Будем считать, что вы успешно прошли собеседование. Пишите заявление. — Ангелина Александровна достала из ящика стола лист бумаги. — Ручка нужна?

— Ручка есть, — ответил Данилов, расстегивая молнию на сумке. — Только я не Виктор Васильевич, а Владимир Александрович.

— Владимир Александрович так Владимир Александрович. Пишите же, я спешу!

«Писать или ну его на фиг?» — заколебался было Данилов. Но перебрал в уме оставшиеся варианты, прикинул наскоро плюсы и минусы и решил, что все же, наверное, стоит. Во всяком случае, излишне флегматичная начальница гораздо предпочтительнее излишне бойкой, беспокойной, не дающей жизни ни себе, ни людям особы. «В конце концов, мне же на ней не жениться», — решил Данилов.

С профессиональной точки зрения работа физиотерапевтом в кожвендиспансере Данилова привлекала — широкий спектр заболеваний, много возможностей, интересно. Да и сам диспансер казался подходящим местом для работы — большой, две кафедры есть, не какая-нибудь скучная богадельня. И расположен удобно — что да, то да. Конечно, он был бы не прочь посмотреть отделение, где предстояло работать, но раз уж заведующей некогда, то ничего не поделаешь.

— Испытательный срок — три месяца, — добавила Ангелина Александровна.

— Об этом тоже писать?

— Нет, просто для сведения. Испытательный срок устанавливает администрация.

Заявление пришлось переписывать дважды. В первый раз Данилов пропустил в аббревиатуре вторую букву «К», написав КВД вместо КВКД и принизив тем самым важный клинический диспансер до обычного, не служащего базой ни для одной из кафедр. Во второй — впопыхах переврал отчество главного врача, написав «Филлиповна» вместо «Филипповна».

— Вы так мне всю бумагу изведете, — укорила Ангелина Александровна, выдавая Данилову третий лист бумаги.

«Сколько с меня за испорченные листы?» — чуть было не поинтересовался Данилов, но вовремя прикусил язык.

— Спасибо, Ангелина Александровна, вы очень добры, — покаялся он вслух.

— Моя доброта — причина моих страданий, — вздохнула Ангелина Александровна. — Надо бы перестать быть доброй, да не могу. Не получается.

Следующее знакомство оказалось приятным. Кадровик, она же, по вечной традиции поликлиник и диспансеров, секретарь главного врача Майя Борисовна, приветливая и веселая, располагала к себе, что называется, с первого взгляда.

— Я вижу, с медузой нашей вы уже познакомились, — сказала она, прочитав заявление Данилова и резолюцию «не возражаю», наложенную Ангелиной Александровной.

«И впрямь — медуза, — подумал Данилов. — Надо же, какое точное сравнение!».

— Вы с ней поосторожнее, — предупредила Майя Борисовна. — Она когда Медуза, а когда и Горгона. Главное — меньше ее беспокойте. По всем существенным вопросам обращайтесь напрямую к Ирине Ильиничне, заместителю Марианны Филипповны. А несущественные решайте сами.

— А как у вас здесь вообще? — спросил Данилов. — Люди, атмосфера?

— Люди как люди, — хмыкнула Майя Борисовна, — и атмосфера ничего, дышать можно. Я до выхода на пенсию в Восьмой туберкулезной работала, вот там была атмосфера! Грызлись все между собой без продыху, а главный врач только успевал масла в огонь подливать.

— На пенсию? — удивился вслух Данилов.

Выглядела невысокая худенькая Майя Борисовна лет на сорок-сорок пять, не больше.

— Маленькая собачка — до смерти щенок, — рассмеялась она, довольная комплиментом. — А потом — я ведь рентгенолог, так пенсия льготная, по вредности, с сорока пяти. Правда, я довольно быстро поняла, что не могу без медицины, привыкла, знаете ли, и устроилась сюда. По великому блату, должна признаться — Марианна Филипповна приходится двоюродной сестрой моему первому мужу. Так что у нас тут сплошная семейственность.

Благодаря Майе Борисовне за какие-то четверть часа Данилов немало узнал о своем новом месте работы и о будущих коллегах. Он, хотя и привык полагаться на свое собственное мнение и им же руководствоваться, но полезной информацией не пренебрегал. Тем более что, судя по всему, Майе Борисовне можно было верить — о большинстве сотрудников она отзывалась хорошо: не звучало в ее речи классически-мизантропического «все вокруг гады и сволочи, одна я белая и пушистая».

Перед тем как уйти, Данилов вспомнил о докторе, упомянутом Ангелиной Александровной, и спросил:

— Не скажете ли, Майя Борисовна, чего такого ужасного натворил доктор Высветцев? Я слышал, что он устроил нечто невообразимое?

— Ну, прям уж и невообразимое! — Майя Борисовна всплеснула руками. — Подумаешь, решил принять ванну вместе с медсестрой! Могут быть у людей сексуальные фантазии или нет? Как вы сами думаете?

— Могут.

— Вот и я о том же. Только дверь запирать надо, чтобы не шокировать заведующую подобным зрелищем. Некоторые люди не выносят, когда другим бывает хорошо, знаете ли.

Выйдя на улицу, Данилов первым делом достал мобильный и позвонил Елене.

— Я устроился в одиннадцатый КВД, — сообщил он новость. — Выхожу на работу завтра.

— Поздравляю, — ответили ему, не выказывая, впрочем, особой радости. — А где он?

— На Гиляровского.

— Подходящее место?

— Как бы сказать… — замялся Данилов. Поискал было нужные слова, да так и не нашел. — Поживем — увидим. По деньгам вроде ничего.

— По деньгам в Москве сейчас везде ничего. Ладно, вечером расскажешь, я сейчас занята.

Похоже, Елена была не в духе. Данилову хотелось надеяться, что в этом повинны рабочие проблемы, а не домашние. А если и домашние, то, во всяком случае, не его поиски работы, неожиданно растянувшиеся на два с лишним месяца.

До сих пор все как-то не складывалось. В одном месте мурыжили две недели, а потом отказали, в другом непременно был нужен специалист с категорией, в третьем Данилов и главный врач с первой же минуты знакомства почувствовали выраженную антипатию друг к другу… Короче говоря, причин было много, а итог один. К тому же, как оказалось, столичные главные врачи более охотно берут на работу иногородних, нежели москвичей. Как-то незаметно, исподволь, сформировалась вот такая традиция.

Один из главных сказал Данилову прямо, без обиняков:

— Если человек приезжает в Москву, скажем, из Пензы или Волгограда, то он безумно рад своей зарплате и думает только об одном — как бы удержаться на работе. Нюансы типа ремонта в кабинете и работы без медсестры его не напрягают, даже наоборот, потому что за работу на приеме без сестры он получает надбавку. И лишнюю субботу ему выйти не проблема, и в праздник подежурить. А москвичам все не нравится — и нагрузка, и ремонт, и администрация. Права свои, в отличие от обязанностей, знают назубок. И каждый москвич считает себя самым умным, умнее всех. В том числе — и своего начальства. Я, если вам интересно, сам москвич, но на работу предпочитаю брать приезжих. Проблем с ними меньше.

— Ну, я бы, наверное, не стал так обобщать, — осторожно заметил Данилов.

— Вот-вот! — обрадовался главный врач. — Вы подтверждаете мою правоту.

— Чем? — удивился Данилов.

— Тем, что, не устроившись еще на работу, уже начинаете меня поучать!

Данилов не без сарказма поблагодарил за откровенность и поспешил уйти.

Исходя из имеющихся перспектив, новую работу можно было, пожалуй, считать удачей. Если и не огромной, то, во всяком случае, крупной. Данилов решил, что событие стоит того, чтобы в его честь купить торт и нажарить отбивных из имевшегося в холодильнике мяса.

День выдался погожим — прохладным, но солнечным, поэтому Данилов решил пройтись пешком до «Сухаревской». В ближайшем киоске купил большой брикет пломбира и ел на ходу, несмотря на минусовую температуру. Мимо Института имени Склифосовского, своего прежнего места работы, уход откуда получился вынужденным, прошел как мимо пустого места. Ну, был в его жизни период работы в Склифе, возил он когда-то сюда больных чуть ли не в каждое дежурство на «Скорой». Дальше-то что? Нельзя всю жизнь жить воспоминаниями. С глаз, как говорится, долой, из сердца вон. Прошлого не вернуть. Если разобраться, то никакого прошлого и не существует, потому что его уже нет.

«Я понемногу становлюсь циником, — подумал Данилов. — Наверное, цинизм — это обратная сторона жизненного опыта. Какая глубокая мысль, почти готовый афоризм, надо бы записать». Записывать, конечно, не стал, поленился. Да и что толку записывать один афоризм? Вот если бы целую книгу…

Возле турникетов «красная шапочка»[1] громко жаловалась румяному круглолицему сержанту:

— Но уважение… уважение-то должно быть? Я на многое не претендую, но когда «старой вороной» называют…

«„Старой вороной“ — не самый худший вариант», — хмыкнул про себя Данилов, вспомнив фельдшера Гильского со «Скорой», который именовал свою тещу как за глаза, так и в глаза только матом. Теща, не от большого ума, написала жалобу на имя заведующего подстанцией. С полным перечнем всех своих «имен», «званий» и «титулов». Тот прочел, поржал и отдал жалобу Гильскому, который тут же пустил ее по рукам. Так вот теща Гильского и шагнула из письма в легенду. Народ потом года два то и дело вставлял к слову «тещу Гильского». «Приезжаем мы на вызов, а нам вместо „здрасьте“ выдают то, что Гильский своей теще говорит». Потом Гильский уехал жить в Израиль. Тещу, как ни странно, забрал с собой. Не иначе как жена настояла.

Дома Никита воспринял новость с огромным энтузиазмом.

— Вау! Значит, теперь всякие там справки в бассейн, осмотры в КВД и все такое прочее можно будет иметь без напряга?

— Без напряга можно иметь только свою лень, — парировал Данилов. — Ты чего это привычку завел грязную посуду в раковине оставлять? Или я не в курсе, что мы наняли домработницу?

— Да я как раз собрался мыть, но тут позвонили, а потом…

— Ты забыл, — подсказал Данилов.

— Да. — Со страдальческой гримасой Никита надел «дежурный» кухонный фартук и подошел к раковине. — О, а ведь справками выгоды не заканчиваются! Ведь в случае чего можно будет обратиться, правда?

Метод мытья посуды у Никиты был свой, особый. Он не смачивал влажную губку моющим средством, а просто поливал им грязную посуду и потом тер ее губкой.

— Ты же знаешь, — Данилов сымитировал непонимание, — что ко мне можно обратиться с любой проблемой.

— Да я не об этом! — досадливо дернул плечом подросток. — Я имею в виду всякие последствия…

— Последствия чего? — уточнил Данилов.

— Ну, контактов сексуальных…

— Последствия сексуальных контактов иногда бывают фатальными, — назидательно сказал Данилов. — Лучше не доводить до последствий. Тебе рассказать, почему нужно пользоваться презервативами, или ты уже в курсе?

— В курсе, — буркнул Никита. — Но если что…

— Если что — можешь на меня рассчитывать, — обнадежил Данилов. — Вне зависимости от того, где я буду работать. Чем смогу — помогу.

— Так, значит, справку в бассейн можно хоть завтра?

— Послушай, имей совесть! — возмутился Данилов. — Я сегодня устроился на работу, завтра у меня первый рабочий день! И как ты себе это представляешь? Я прихожу и ломлюсь кому-то из врачей, сидящих на приеме? «Здравствуйте, я ваш новый сотрудник, Вова Данилов, напишите моему сынишке справку в бассейн, пожалуйста». Что обо мне люди подумают? Дай освоиться, знакомство с кем-то свести. Заочная выдача медицинских справок и заключений — это, чтоб ты знал, преступление.

— Кто-то из знаменитостей сказал, что преступлением можно сделать самое невинное занятие, — огрызнулся Никита.

— Тем не менее вещи надо принимать такими, какими они являются. Это тоже сказал кто-то из знаменитостей. Так что со справкой придется подождать хотя бы до следующей недели. Или сходи получи ее обычным путем, если так торопишься.

— Обычным путем будет еще дольше, — фыркнул Никита. — За направлениями очередь отсиди, потом анализы сдай, флюорографию сделай… За неделю можно не успеть. Я лучше подожду. А нельзя целую пачку справок заготовить, только дату не проставлять?

Глава вторая. ЧИСТЫЕ ТРУСЫ — ЗАЛОГ БЫСТРОГО ВЫЗДОРОВЛЕНИЯ.

Представление Данилова на еженедельном собрании сотрудников диспансера оказалось предельно кратким.

— Первым делом хочу сообщить, что у нас появился новый физиотерапевт, доктор Данилов, — сказала главный врач. — Его график: нечетные — утро, четные — вечер.

Данилов было привстал, но Марианна Филипповна взмахом руки велела ему садиться и продолжила:

— Всегда хочется начинать собрание с хороших новостей, но сегодня, к сожалению, у меня нет ни одной хорошей новости. Не приготовили вы мне хороших новостей. Зато плохих — хоть отбавляй. Начнем с самого насущного. Анна Петровна в пятницу побывала в отделении медосмотров…

Отделения медицинских осмотров нередко располагаются в удалении от диспансеров. Принято считать, что это делается для удобства обследующихся и из санитарно-эпидемиологических соображений. На медосмотры, мол, приходят здоровые люди, лучше, если они не будут контактировать с больными. На самом же деле отделения медицинских осмотров «удаляются» для удобства сотрудников диспансера — чтобы толпы народа, ежедневно приходящие на осмотр, не мешали бы работать. Не толпились в коридоре, не слонялись по кабинетам с дурацкими вопросами: «А где?», «А что?», «Это лаборатория, да?». Лучше уж пусть ходят по филиалу.

— …Анна Петровна, поделитесь своими впечатлениями.

В монументальной даме с резкими чертами лица, сидевшей за столом президиума слева от главного врача, Данилов безошибочно угадал главную медсестру. Угадал по характерному выражению лица, гораздо более начальственному, нежели у главного врача и его заместителей. Эту черту главных медсестер Данилов подметил давно.

— Впечатления у меня самые отвратительные! — Голос у Анны Петровны был зычным, под стать внешности. — Я уже говорила об этом Марии Сергеевне, но Марианна Филипповна решила вынести этот вопрос на конференцию…

— Сколько же можно об одном и том же? — тихо простонал женский голос за спиной у Данилова.

— Вся наша жизнь состоит из повторений, — ответил другой голос, тоже женский.

— …если встать в коридоре нашего филиала и понаблюдать за тем, как народ заходит в кабинет врача и выходит из него, то уже через десять минут становится ясно, что никаких осмотров в кабинете не производится! Вы спросите, как можно из коридора видеть то, что происходит в кабинете? А видеть не надо, можно просто догадаться! Каждый из вошедших задерживается в кабинете не больше, чем на минуту-другую. За это время одеться-раздеться не успеешь, тем более — зимой, не то чтоб положенный осмотр произвести! А ведь надо еще и документацию заполнить!

— Простите, но я вас перебью, — вмешалась главный врач. — Документация, уважаемые доктора, самое главное в нашем с вами деле! Ее следует вести так, чтобы комар носа не мог подточить! Выдали заключение, справку — должна быть соответствующая запись в карте, в медосмотрах — в журнале. Должна быть подана статистика. Все должно соответствовать стандартам! Зарубите себе это на ваших красивых носах! Чтобы потом, через месяц или через полгода, не пришли бы дяди с удостоверениями и не взяли бы вас за… не буду уточнять, за какое место! Глазом моргнуть не успеете, как получите свои три года — и хорошо, если условно! Неужели трудно хотя бы документацию вести как надо? Я же еще и премии за это вам плачу.

По залу среди сотрудников послышались смешки.

— Да, я понимаю, что эту мою премию можно заработать за полчаса, — после небольшой паузы продолжила главный врач. — Но не забывайте о том, что вас могут взять за руку не только за документальные несоответствия, но и с поличным! И не надо думать, что за руку хватают дураков, а с вами, умненькими-разумненькими, ничего не случится. Случится, еще как случится, если будете искушать судьбу! Прошу вас, Анна Петровна, продолжайте.

— Народ в коридоре щедро делится друг с дружкой сведениями, — забасила главная медсестра. — Сколько нужно дать врачу, можно ли приносить чужие книжки… Причем все это громко, в открытую, будто в магазине цены на мясо обсуждают. Приходи кому надо, слушай и заводи дело. Ну разве ж так можно? Сейчас не девяносто пятый год, когда всем было все равно, а милиция не успевала с отстрелами разбираться! Нынче другие времена. И внаглую превращать филиал государственного учреждения в магазин по продаже заключений вам никто не позволит!

— А зачем позволять? Главное, чтоб не мешали! — громко сказал сосед Данилова, кареглазый брюнет с курчавой шевелюрой.

— Так не бывает, чтобы не мешали, Георгий Асланович! — возразила главная медсестра. — И давайте не будем отвлекаться. Речь идет о том, что нынешнее положение дел в филиале чревато большими неприятностями. Уж слишком там все очевидно.

— А что нам скажет Мария Сергеевна? — спросила главный врач.

— Что я могу сказать? — вскочила со своего места сидевшая в первом ряду Мария Сергеевна. — Я вам с глазу на глаз уже все сказала, Марианна Филипповна, и я не понимаю, зачем надо устраивать мне такую вот публичную порку! Я же объяснила вам, в чем дело! Не понимаю, почему к нам такое предвзятое отношение? Потому что это филиал? Как будто больше придраться не к кому. Можно подумать, что у других все в шоколаде!

— Мария Сергеевна, давайте без эмоций! — одернула ее главный врач. — Говорите по существу, без шоколадов и стенаний. Никто к вам не придирается, просто я хочу на вашем примере…

— А какой тут пример, Марианна Филипповна? — перебила начальство заведующая отделением медицинских осмотров. — Я же объяснила вам ситуацию! Ладно, объясню еще раз, принародно. Дело в том, что Анна Петровна, судя по всему, попала к нам в тот момент, когда друг за другом в кабинет заходили те, кто уже прошел осмотр и сдал анализы. У них все было готово, они уже осмотрены, записаны, результаты анализов пришли. Оставалось только вписать заключение и пропечатать его. Это действительно минутное дело. Зачем сразу думать о плохом?

— А то, что болтают в очереди… — напомнила главная медсестра.

— А то, что болтают в очереди, меня не волнует! На чужой роток не накинешь платок! В очереди с таким же успехом могут болтать и о том, как, например, Анна Петровна списывает спирт и прочие медикаменты, или про то, как в лаборатории делают левые анализы! Что теперь — и этому будем верить?

— Уважаю Машу! — сказал Данилову сосед. — Умеет женщина за себя постоять! Сразу из двух стволов по Аньке выстрелила.

— Почему из двух? — спросил Данилов.

— Потому что завлабораторией — ее близкая подруга. Они вот так, — сосед потер друг о друга указательные пальцы, наглядно показывая Данилову степень близости главной медсестры и заведующей лабораторией. — На одних реактивах столько имеют, сколько нам и не снилось. Да, давайте познакомимся, меня Георгием зовут.

— Владимир, — представился Данилов, обмениваясь рукопожатием с соседом.

— Я запомнил, — улыбнулся Георгий. — Память пока еще не подводит.

— Вы себя назвали, и я должен себя назвать, — улыбнулся в ответ Данилов, — а то еще подумаете, что знакомиться не хочу.

Накал страстей на собрании тем временем возрастал. Вскочила заведующая лабораторией и поинтересовалось, почему именно ее Мария Сергеевна выбрала в качестве примера? Мария Сергеевна ответила, что ни перед кем, кроме главного врача, она отчитываться не собирается. В конце концов, главному врачу пришлось долго стучать ладонью по столу, требуя тишины в зале. Когда же, наконец, все замолчали, Марианна Филипповна перешла к следующему вопросу:

— Нагрузка у врачей, сидящих на приеме, стабильно остается высокой…

— Конечно, высокая, — прокомментировал Георгий, — сами же ее пишем. Примем один раз, расписываем на три…

— А вот лаборатория за прошлый месяц не выполнила план и осталась без премии. И не по своей вине, а по вашей, дорогие наши дерматологи и венерологи! Плохо направляете больных на анализы, забываете не только о мониторинге, но и о первичной сдаче. Это никуда не годится…

— Пусть научатся работать быстро, тогда все будет в порядке! — громко сказал Георгий. — Люди не хотят сидеть по три часа в очереди в нашу лабораторию, вот и сдают анализы в других местах!

— Вот с другими местами, наверное, надо прекращать! — нахмурилась главный врач. — Мы должны прежде всего думать о своей лаборатории, а не о чужих. Свою лабораторию мы знаем, верим ей…

— Какое там «верим»? — поморщился Георгий. — Пишут что хотят, только на бумаге половину анализов делают.

— Распространенная практика, — отозвался Данилов.

— …а анализам со стороны мы полностью доверять не можем, — продолжало начальство. — Тем более что цветные принтеры сейчас есть у каждого второго, и распечатать фальшивку не составляет никакого труда. И не надо говорить про очереди! По три часа в нашу лабораторию никто еще не сидел! Что, я не вижу, что ли, какие там очереди? Ну, минут тридцать-сорок иногда просидеть можно, да и то не так уж часто такое случается.

— Но если нам приносят анализы из других клиник, мы не можем от них отмахиваться! — сказал кто-то из сотрудников.

— Отмахиваться не надо, Евгений Викторович. Просто скажите, что доверяете нашей лаборатории и попросите пересдать анализы.

— Так половина откажется! — возразил Евгений Викторович. — Что тогда?

— Пусть половина откажется, но другая-то половина пересдаст! — ответила главный врач. — Работать с людьми надо, о коллегах думать, а не только свои талоны строчить! Когда вы активно направляете на анализы в нашу лабораторию, больные вам подчиняются! Когда вы забываете, они или не сдают анализы, или сдают их на стороне. Все зависит от вас. Я подумала и решила, что на какое-то время вопрос с направлением на анализы надо взять на особый контроль. Уж очень много денег недополучает диспансер в результате подобного попустительства.

— И направлять на анализы надо по уму! — вставила заведующая лабораторией. — Помнить про биохимию, про контроль…

— Да, совершенно верно, Людмила Николаевна. Биохимия должна быть у всех, без исключения, мы же не можем правильно лечить человека, не имея представления о том, как функционируют его печень и почки? Помните про мониторинг, своевременно назначайте контроль… В общем, так: не будет премий в лаборатории — не будет их и по всему диспансеру!

Сотрудники недовольно загудели.

— Один — за всех, все — за одного, вот наш корпоративный принцип! — повысила голос главный врач. — Мы вместе делаем одно дело. Так…

— Дела у нас, положим, разные, — сказал Георгий. — У них дела, а у нас так, делишки.

Главный врач обвела глазами сотрудников и, найдя того, кто был ей нужен, пригласила:

— Игорь Венедиктович, выходите сюда, к нам! Выходите, не стесняйтесь, ведь вы так отличились, как никто у нас еще не отличался! Родина должна знать своих героев!

Из самого заднего ряда вперед вышел невысокий широколицый толстяк.

— Кодовое имя — Колобок, — шепнул Георгий.

— Похож, — оценил Данилов.

— Хороший мужик, но косяки пороть мастер.

— Сегодня утром мне позвонила заместитель главврача сто тридцать седьмой поликлиники. — Марианна Филипповна сокрушенно покачала головой. — Вчера она имела удовольствие беседовать по телефону с нашим Игорем Венедиктовичем…

Игорь Венедиктович покраснел и опустил глаза. Совсем как ребенок, самовольно опустошивший домашний конфетный склад.

— …разговор касался двух человек, с положительной реакцией Вассермана, которые были направлены из поликлиники к нам для обследования. Игорь Венедиктович, скажите, пожалуйста, только громко, чтобы все слышали, что вы посоветовали Любови Геннадьевне?

— Поменьше волноваться понапрасну… — не поднимая взгляда, сказал Игорь Венедиктович. — И так забот хватает.

— Это точный ответ? — прищурилась главный врач. — Или нет?

— Более-менее точный, — пожал плечами Игорь Венедиктович, — дословно я не запомнил, суета, прием.

— Как это вас память подводит, — посочувствовала главный врач. — А вот Любовь Геннадьевна хорошо запомнила ваш ответ. По ее версии вы ответили: «Надо поменьше на „эрвэ“[2] направлять, чтобы нам с вами меньше хлопот было». Говорили такое? Или Любовь Геннадьевна придумала?

— Ну… что-то подобное… только не в том самом смысле…

— Смысл тут как раз ясен! — повысила голос Марианна Филипповна. — Если не будем выявлять заболевших, то и заниматься ими нам не придется! Вы сами додумались до этой идеи, Игорь Венедиктович, или подсказал кто?

— Так они же, Марианна Филипповна, всем без разбору назначают «эрвэ»… Прямо поголовно назначают!

— Правильно назначают, Игорь Венедиктович. Умеют люди работать, своевременно выявляют венерические заболевания, помогают нам, а мы, вместо того чтобы сказать спасибо, даем такие вот советы! Вам-то что, а мне за ваши слова в управлении отдуваться придется перед Серафимой Леонидовной. До нее же этот анекдот стопроцентно дойдет, если еще не дошел. Ну как вам в голову могла прийти такая мысль? Я просто шокирована, в самом деле шокирована! Чтобы взрослый человек, врач дерматовенеролог, сотрудник нашего диспансера, ляпнул такое… Ужас!

Игорь Венедиктович громко вздохнул и развел руками.

— Садитесь! — разрешила главный врач. — И запомните, что это было последнее китайское предупреждение! Еще один прокол — и мы с вами расстанемся!

— У Колобка этих проколов сотня, если не больше, — сказал Георгий.

— Как же тогда ему удается оставаться в диспансере? — спросил Данилов.

— У нас надо очень хорошо постараться, чтобы тебя уволили. Хозяйка любит воспитывать, увольнять не любит, — пояснил Георгий и спросил: — А вы к нам как попали?

— С улицы, по собственной инициативе.

Следующим номером программы стала проработка старейшего врача диспансера дерматолога Выгонковой, необоснованно долго державшей больного с обострением псориаза на больничном. Худая, вся какая-то сморщенная словно сухофрукт, Выгонкова бойко отбивала все нападки, мотивируя свои действия заботой о благе больного человека. Старая гвардия обычно непрошибаема. Если Выгонковой не находилось оправдания, она прибегала к иltimа rаtiо[3] — цедила сквозь зубы:

— Я с пятьдесят девятого года работаю врачом и не нуждаюсь в том, чтобы меня поучали.

Данилов прикрыл глаза и подумал, что если не вникать в мелкие подробности, то вполне можно представить, что дело происходит в двести тридцать третьей поликлинике, где он не так давно работал. Все то же самое — один необоснованно продлил больничный, другой продал больничный, третий справку за деньги выдал, а четвертый нахамил пациенту. Что-то сегодня еще никого за хамство и грубость не прорабатывали. Можно добавить к названию диспансера третью букву «К». КВККД — кожно-венерологический клинический культурный диспансер!

Насчет буквы «К» Данилов поторопился. После Выгонковой главный врач взялась за его соседа.

— На доктора Кобахидзе поступила жалоба в департамент здравоохранения, — сказала главный врач.

— Марианна Филипповна, мы эту жалобу разбирали две недели назад! — напомнил с места Георгий.

— Это новая жалоба, Георгий Асланович, мне ее только вчера вечером переслали. От гражданина Селиванова…

— Мама дорогая! — Кобахидзе в притворном ужасе схватился за голову. — Этот засранец еще жалобы на меня пишет…

— Георгий Асланович, не выражайтесь! — одернула его главный врач. — Лучше выходите сюда и объясните, почему вы разговаривали с пациентом в грубой форме и обозвали его «свиньей».

— Свиньей я его не обзывал! — Кобахидзе встал и начал пробираться к проходу, одновременно рассказывая свою версию произошедшего: — Я вообще никогда больных не обзываю! Этот… гражданин пришел на прием в трусах, которые последний раз были в стирке еще при советской власти! Противно смотреть просто было! А вроде бы культурный человек, в какой-то фирме бухгалтером работает. Я его попросил приходить ко мне на прием в чистом белье. Чистые трусы, говорю, залог быстрого выздоровления при вашем заболевании.

— Какой диагноз? — спросил кто-то из сидевших в первом ряду.

— Паховая эпидермофития. А он сказал, что нет такого закона, чтобы доктора пациентам указывали, как часто им трусы менять. Я сказал, что да, закона такого нет, но есть и кроме законов некоторые правила. Ну и добавил, что люди себя ведут по-людски, а свиньи по-свински. Больше ничего.

— Про свиней вам обязательно надо было добавлять? — уточнила главный врач.

— А почему бы и нет? — искренне удивился Кобахидзе. — Это же просто пример. Другое дело, если бы я ему сказал: «Ты — свинья, и родители твои были свиньями, и дети твои тоже свиньи». Вот это уже оскорбление. А он, кстати говоря, делал в мой адрес выпады националистического характера. Бурчал, что, мол, понаехали тут всякие и устанавливают повсюду свои порядки! Можно подумать, что привычка ходить в чистых трусах…

— Георгий Асланович, вы уже не раз убеждались, что ваша привычка к сравнениям и образным выражениям, кроме неприятностей, вам ничего не приносит. Разговор с Селивановым хоть при медсестре был?

— Да, Марианна Филипповна, при мне! — В третьем ряду встала молодая женщина в очках. — Слово в слово, как Георгий Асланович рассказывал. От себя добавлю, что не от каждого бомжа так воняло, как от этого алкаша Селиванова. Ему бы мыться почаще, так и эпидермофитии никакой бы не было! Заплесневел от грязи натурально.

— Напишете мне оба объяснительные, — распорядилась главный врач. — Селиванова этого передайте Елизавете Константиновне, пусть она им дальше занимается. И прошу всех быть сдержаннее с пациентами. Не надо лишних слов, намеков, сравнений. Все строго по делу. Если видите, что назревает конфликт, сразу же привлекайте администрацию. Только не так, как вы любите — швырнуть человеку карту и рявкнуть: «не нравится — идите к заведующей». Надо отвести его к заведующей, объяснить ситуацию и причину конфликта, передать с рук на руки. Только так и никак иначе. Все, закончили с этим…

— С этим мы никогда не закончим, — проворчал вернувшийся на свое место Кобахидзе. — Моя бабушка, когда к врачу шла, не только во все чистое одевалась, но и укладку-маникюр-макияж делала. Тогда понимание у людей было, что доктор — тоже человек, да еще какой! А сейчас что? Ноги об меня вытирать будут, а я молчать должен? Вот вы, Владимир, согласны с тем, что пациент всегда прав?

— Не согласен, — ответил Данилов. — Пациенты иногда такие попадаются, что в окно вышвырнуть хочется.

— Приходилось? — уважительно покосился собеседник.

— Сдерживался, — вздохнул Данилов. — Проклятый гуманизм мешал, да и садиться из-за какого-то идиота не хотелось.

— Это верно. Жизнь одна, а идиотов много, — согласился Георгий. — И все такие умные стали, что просто ужас! Если жалобу не напишут, то в суд подадут. На меня два раза уже подавать хотели.

— Да ну? — не поверил Данилов.

— Что я, врать буду? Про себя хорошее врать полагается. Одну тетку от себореи лечил, у нее реакция на препарат пошла, она ходила тут, орала, какого-то юриста приводила… Пока заглохло, но не исключено, что заявление лежит в суде и ждет своей очереди. А в другой раз больной с псориазом, которому отказали в направлении на ВТЭК, тоже орал в коридоре, что это я неправильно в карту запись сделал, поэтому его обратно завернули, и что он найдет на меня управу в суде. Как будто я решаю этот вопрос! Моя воля была бы — я бы всем им инвалидность дал, на, бери, только успокойся. Эх, надо в косметологию валить, там спокойнее.

— Хорошо только там, где нас нет, — сказал Данилов. — Думаю, что и в косметологии проблем хватает.

— Там зато денег больше, — возразил Георгий. — Есть какой-то материальный резон… Если, конечно, работать в нормальной клинике, а не в каком-то шалмане, где эпиляция — самая сложная процедура.

— И не судится с косметологами только ленивый! — сказала женщина, сидящая сзади. — Вот только вчера по телевизору показывали эту… как ее… ну, ту, что у своего косметолога полтора миллиона отсудила! У вас есть свободных полтора миллиона, Георгий Асланович?

— Были бы — я бы здесь не работал!

— Георгий Асланович, если вам есть, что сказать, то прошу сделать это так, чтобы было слышно всем! — Шум в задних рядах привлек внимание главного врача.

— Я уже все сказал, Марианна Филипповна, — ответил Кобахидзе и до окончания собрания просидел молча.

«Нет, все-таки на „Скорой“ было меньше всего маразма», — подумал Данилов, выходя из зала.

«Поручик Голицын, а может, вернемся?»[4] — спросил внутренний голос.

«Не вернемся, — ответил Данилов. — В одну и ту же воду нельзя ступить дважды, и вообще, двигаться можно только вперед, пусть и зигзагами».

Глава третья. ОБЫСК В КАБИНЕТЕ.

Абсолютного счастья не бывает, так же, как и абсолютного несчастья. Если главный врач из категории «не очень», а заведующая из тех, которые «ну вообще», то медсестра непременно попадется хорошая. Толковая, знающая — и непременно тактичная.

Тактичность в медсестрах ценится врачами особо. Чтобы не лезла с ненужными советами, «блистая» напоказ своим умом перед пациентами, чтобы не спорила с врачом при посторонних, чтобы с посетителями обращалась деликатно. Короче говоря, плохая медсестра — это сплошное горе и страдание, а хорошая — подарок судьбы.

Даниловская медсестра Алла Вячеславовна, строгая на вид дама (очки в тонкой оправе, складки в углах рта, седые волосы стянуты на затылке в тугой узел), работала в диспансере уже двадцать лет. Ветеран-старожил, можно сказать. Сначала сидела на приеме с дерматологом, затем работала в процедурном кабинете, а потом перешла в физиотерапию. Устала от суеты, захотелось работы поспокойнее.

Взаимопонимание с ней у Данилова наладилось сразу, с первого же дня совместной работы, несмотря на большую, почти тридцатилетнюю, разницу в возрасте. Все советы Алла Вячеславовна давала в крайне корректной форме, поучениями нового доктора не грузила и, судя по сложившемуся у Данилова впечатлению, не «стучала» обо всем, что происходит, начальству. А еще она хорошо ладила с пациентами, очень многих знала лично. В общем, можно было благодарить судьбу за такой подарок.

Был четвертый рабочий день Данилова на новом месте.

Понедельник — день тяжелый, но не в физиотерапевтическом отделении, где все идет по плану, по расписанию. Ни одну процедуру нельзя «ускорить», сколько по времени положено, столько она и должна длиться: в одну ванну двух человек одновременно не усадить и в ультрафиолетовую кабину — не впихнуть.

Только пациенты, приходящие на первичный прием по направлению других врачей, могут вносить некоторый хаос и создавать нездоровое оживление в коридоре. Но в подобных случаях на помощь врачу сразу же приходила заведующая физиотерапевтическим отделением.

— У нее же ноль семьдесят пять ставки совмещения за врача, — сказала Данилову Алла Вячеславовна. — Кто же ей даст прохлаждаться, когда в коридоре народу много? Главная очередей не любит. Очереди — причина всех жалоб.

— Так уж и всех? — усомнился Данилов.

— Да на девяносто девять процентов. Чем дольше торчишь в очереди, тем больше заводишься, да еще от других набираешься негатива. И вот уже кажется, что все не так, все раздражает. Разве не так?

— Наверное, так, — согласился Данилов. — Но и от нашего с вами поведения кое-что тоже зависит.

В девять часов, ровно через час после начала работы, дверь кабинета, в котором работал Данилов, открылась, поочередно впустив двух начальниц, валькирий местного значения — заместителя главного врача по медицинской части Ирину Ильиничну и главную медицинскую сестру Анну Петровну. Ирина Ильинична немного уступала Анне Петровне в росте, но изрядно превосходила ее в объеме. В кабинете сразу же стало тесно и запахло тяжелыми, пряными, «вечерними» ароматами. На духах диспансерные начальницы явно не экономили.

— Здравствуйте. — Данилов встал навстречу гостьям, припоминая, как их зовут.

— Доброе утро, — ответила главная медсестра. Заместитель главного врача ограничилась кивком.

— Чем обязан?

— Проверка санэпидрежима, доктор. — Анна Петровна перевела взгляд на медсестру. — Пойдемте, Алла, пройдемся по вашим кабинетам.

Алла Вячеславовна украдкой подмигнула Данилову — не теряйтесь, мол, доктор, — и вышла из кабинета следом за главной медсестрой. Данилов остался с заместителем главного врача.

— Показывайте, — распорядилась та.

— Что именно?

— Все показывайте. Шкафы, ящики столов.

Шкафов было два — для одежды и для документации.

Данилов начал с того, что для одежды. Распахнул дверцы и сделал приглашающий жест рукой — прошу, мол.

— Так… — протянула заместитель главного врача, заглядывая в шкаф. — Одежда у вас висит правильно…

Перегородка разделяла шкаф на две половины. Слева висела куртка Данилова и потертая дубленка Аллы Вячеславовны, на верхней полке лежали головные уборы, внизу стояла «уличная» обувь. Справа же висели запасные халаты.

— А колпак вам не выдали, Владимир Александрович? — спросила заместитель главного врача.

— Выдали. Две штуки. Вот.

Данилов достал из кармана висевшего в шкафу халата два чистых, ненадеванных белых колпака и показал их начальству.

— Колпаки выдаются для того, чтобы их носили, — строго заметила Ирина Ильинична.

— Да, конечно. — Данилов надел один из колпаков, а другой убрал обратно в карман халата.

Вообще-то он считал, что в физиотерапии, где не делается ни уколов, ни хирургических манипуляций, можно спокойно обойтись без колпака, но раз уж начальство требует, то почему бы не надеть?

— А что это у вас? — Ирина Ильинична указала пальцем на небольшую кожаную сумку Данилова, висевшую на той же вешалке, что и куртка.

Данилов подумал о том, что заместителю главного врача не очень-то подходит ярко-алый лак для ногтей и губная помада того же цвета. Слишком уж броско, не по-рабочему.

— Сумка, — коротко ответил он.

— Надеюсь, вы не храните в ней скоропортящуюся еду?

— Нет, не храню.

Ирина Ильинична выдержала паузу, явно ожидая, чтобы Данилов открыл сумку и продемонстрировал ей ее содержимое, но Данилов совсем не собирался этого делать. Ничего крамольного, кстати говоря, в его сумке не было — только книжка для чтения в метро и пачка бумажных носовых платков.

— С едой у нас беда! — Открыть сумку сама Ирина Ильинична не рискнула. — Сколько ни говори, все равно держат в кабинетах, забывают, все это тухнет, плесневеет… Ладно, показывайте другой шкаф.

Шкаф с полками, предназначенный для хранения документации, являлся сугубо рабочим, и потому, осматривая его, заместитель главного врача церемониться не стала. Перебрала все бумаги, просунула руку во все закоулки, удостоив своим вниманием и самую нижнюю полку, что при ее комплекции было непросто.

У Данилова сложилось впечатление, что начальство не столько интересуется соблюдением санитарно-эпидемиологического режима, сколько пытается найти нечто недозволенное, причем небольшое по размеру.

На «Скорой» администрацией подстанции изредка устраивались проверки шкафчиков сотрудников на предмет соблюдения санитарно-гигиенических норм, но там старший фельдшер просто заглядывала в шкаф и при необходимости советовала сотрудникам, делящим между собой шкаф, в нем прибраться. Выкинуть заплесневевший батон хлеба, протереть полки или еще что-то в этом роде. Шкафчики осматривались, но не обыскивались.

— Ну что ж, шкафы у вас более-менее в порядке, — констатировала заместитель главного врача, оглядывая свои пальцы. — Теперь показывайте, в каком состоянии ваши столы.

Содержимое ящиков было осмотрено заместителем главного врача быстро, но тщательно. В движениях чувствовалась сноровка бывалой шмональщицы.

— Ирина Ильинична, вы ищете что-то конкретное? — не выдержал Данилов.

— Нет, просто смотрю. А почему это вас волнует?

— Не волнует, совершенно не волнует. Просто я подумал, что если вы ищете что-то конкретное, так я могу сразу сказать, есть здесь это или нет.

— Я проверяю соблюдение санэпидрежима! — отчеканила Ирина Ильинична. — Это мое право и моя обязанность!

— Конечно, конечно, — поспешил согласиться Данилов, чувствуя, как затылок начал наливаться тяжестью. — И право, и обязанность.

«Пока сидел дома — голова не болела, — усмехнулся он про себя. — Стоило выйти на работу, и вот… Или же это от ее духов? Аромат из серии „мы умрем, а запах останется“. Ладно, последуем заветам Карлсона — спокойствие, только спокойствие».

Когда ящики были осмотрены, заместитель главного врача вытащила из-под стола, за которым сидел Данилов, пластиковую корзину для мусора, поставила ее на стол, взяла со стола медсестры деревянную линейку и переворошила с ее помощью скудное содержимое корзины — несколько смятых бумажек, после чего вернула корзину на место. Ту же самую процедуру она повторила с мусорной корзиной Аллы Вячеславовны, а затем заглянула в мусорное ведро, стоявшее около раковины.

«Ни хрена себе! — изумился Данилов. — В мусоре-то какого черта ковыряться? Мусор же выбрасывается из кабинетов ежедневно, если не два раза в день, а не хранится, нарушая пресловутый санэпидрежим. Нет, тут дело нечисто, что-то темнит дорогое начальство. Интересно, что же она на самом деле ищет?».

Вариантов было много.

У кого-то из сотрудников пропал кошелек с крупной суммой денег, и администрация решила своими силами найти вора? Детский сад какой-то, очевидное-невероятное.

Администрация заподозрила в новом докторе тайного наркомана или алкоголика и решила узнать, не прячет ли он в кабинете запретных жидкостей или порошков? Ну, с натяжкой, конечно, но такое допустить можно, мало ли разного идиотизма на белом свете…

Или это действительно такое вот тихое санитарно-эпидемиологическое помешательство местного значения? Развлечение для посвященных? «Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать»? Тогда дело плохо. Шизанутая администрация — наихудший вариант, ибо она совершенно непредсказуема.

— Наш диспансер всегда был и остается на хорошем счету благодаря четкой работе и соблюдению всех положенных правил, — сообщила заместитель главного врача, проверяя рукой, не спрятано ли что за радиатором отопления.

Данилов посмотрел ей в глаза и подумал о том, что так его, чего доброго, попросят и карманы вывернуть — а ну как где-то крошки остались или кусок колбасы? Глаза у Ирины Ильиничны были маленькие, недружелюбные. Под глазами — мешки, красный бугристый нос весь в прожилках мельчайших кровеносных сосудов. Или нелады со здоровьем у человека, или поддает хорошенько.

Даниловскими карманами заместитель главного врача не заинтересовалась. Или постеснялась, или то, что она искала, в карманах не носят. Закончив осмотр, тщательно, дважды намылив, вымыла руки, так же тщательно вытерла их казенным вафельным полотенцем с большим черным штампом «КВД № 1» и разрешила:

— Продолжайте работать.

— Спасибо, Ирина Ильинична, — немного иронично ответил Данилов, но его ирония осталась незамеченной.

Оставшись в одиночестве, Данилов открыл окно, чтобы проветрить кабинет. Проветривал несколько минут, выстудил, но от липкого запаха так и не избавился. От свежего воздуха тяжесть в затылке исчезла, и на том спасибо.

Вернувшуюся медсестру Данилов прежде всего спросил:

— Что это было, Алла Вячеславовна?

— Проверка санэпидрежима, Владимир Александрович. Разве вам не сказали? — Лицо Аллы Вячеславовны было серьезным, но в глазах сверкали веселые искорки. — Там к нам женщина сидит от доктора Базаровой. Псориаз на ПУВА-терапию.[5].

— Пусть заходит. — Данилов сел за стол и нажал кнопку на стене у стола, чтобы над дверью кабинета зажглась приглашающая надпись: «Входите».

— Можно к вам, доктор?

Большинство пациентов делится на две категории — слишком вежливые и не слишком вежливые. Слишком вежливые, даже если над дверью светится «Входите», непременно осведомятся, можно ли войти, как будто врач никого не приглашал. Не слишком вежливые прут напролом, невзирая ни на надписи, ни на то, что врач может заниматься другим человеком. В меру вежливые люди попадаются нечасто. Золотая середина — вообще редкое явление. Спасибо и на том, что хоть редко, но бывает.

— Ах, я болею псориазом миллион лет, но мне каждый раз приходится перебарывать себя, чтобы явиться в диспансер, — тараторила пациентка, пока Данилов писал. — Мне как-то не по себе, брезгливо, противно. Сразу вспоминается из Есенина: «Гармонист спиртом сифилис лечит, что в киргизских степях получил». Помните эти строки, доктор?

— Не помню, — покачал головой Данилов, не прекращая своего занятия. — Стихами особо не увлекаюсь. Но причина вашего беспокойства мне, скажу честно, непонятна.

— Да мне и самой непонятно, доктор, — закивала пациентка. — Но это подсознательное. Или бессознательное? Как правильно?

— Что правильно? — Данилов перестал писать и поднял взгляд.

— Как правильно говорить — подсознательное или бессознательное?

— Без разницы.

Данилов вернулся к писанине.

— Это слово «венерический» в названии… Оно сразу же настраивает на определенный ход мыслей, — все не унималась пациентка. — А еще сюда приходят вшивые и чесоточные, бррр. Мороз по коже! Я даже летом хожу сюда к вам только в перчатках. Пусть на меня смотрят как на идиотку, зато я ничего не подцеплю!

— Да у нас невозможно ничего «подцепить», Ирина Ивановна, — сказала Алла Вячеславовна. — Чтобы «подцепить» — это постараться надо. Вот сколько лет работаю в диспансере, а ничего не «подцепила».

— Понимаю, понимаю, — снова закивала Ирина Ивановна, — но я ничего не могу с собой сделать. А тут недавно я слышала, что в Москве целую семью прокаженных нашли…

— И не недавно, а год назад, и не в Москве, а в Подмосковье, и не целую семью, а одну женщину.

— Не в нашем районе?

— Нет.

— Ну, слава богу, а то я уже в трамваи и автобусы садиться боялась… Надо бы еще к невропатологу сходить, пусть выпишет успокоительное. У меня во время обострений нервы совсем расшатываются…

«Лучше сразу к психиатру!» — подумал Данилов, но озвучивать свою мысль не стал, зная, что толку не будет, только скандал. Совет проконсультироваться у психиатра зачастую воспринимается нашими людьми как оскорбление. За границей, говорят, дело обстоит совсем по-другому. На то она и заграница.

Пациенты шли один за другим, время летело незаметно. Когда их поток иссяк, Алла Вячеславовна вернулась к теме утреннего обыска.

— Наше начальство очень беспокоится насчет того, что доктора могут заниматься частной практикой, — сказала она. — Поэтому и трясут регулярно все кабинеты. Ищут у докторов «свои» шприцы, катетеры, растворы для промываний, таблетки всякие. Да, таблетки тоже. У нас одно время доктор Жирмунская работала, так у той в коробках на шкафу целая аптека была. Самые что ни на есть крутые антибиотики. И существенно дешевле, чем в аптеке.

— С чего такой альтруизм? — полюбопытствовал Данилов.

— Никакого альтруизма, Владимир Александрович, у нее дочь на большом аптечном складе работала и заодно товар тырила. А мать здесь, в диспансере, продавала. Семейный бизнес. Потом на дочку уголовное дело завели, она насчет матери раскололась, милиция к нам приходила, Жирмунская уволилась в один день.

— Уволилась или Марианна Филипповна поспешила от нее избавиться?

— Не знаю. Ушла она, короче, такие вот дела. После ее ухода кабинеты еще усердней трясти стали. И чаще.

— А «чаще» — это как?

— Пару раз в месяц, это как пить дать! Иногда могут и пустой кабинет осмотреть. Как говорится, всегда начеку.

— И что, никто в диспансере «левых» больных не лечит? — усомнился Данилов.

— Почему не лечит? — улыбнулась медсестра. — Лечат, конечно. Но только те, кому можно, на чьи дела администрация сквозь пальцы смотрит. Есть у нас несколько таких сотрудников. Имен я называть не буду, не в моих это правилах, но такие есть. Они свое дело знают, с Марианной Филипповной делятся, не иначе, потому и работают без помех.

— Но ведь я же не венеролог и не уролог, а физиотерапевт. — Данилов дал выход удивлению. — Чего ради мой кабинет так тщательно обыскивать?

— А кто может сказать, что у вас на уме? — вопросом на вопрос ответила Алла Вячеславовна. — Может, у вас хобби такое — уретриты лечить? У нас все под подозрением. Вы думаете, что главная сестра столько времени делала? По нашим кабинетам ходила, а вдруг вы что нелегальное под ванну спрятали или в кабину засунули?

— Никогда бы не подумал! — покачал головой Данилов.

— Жизнь любит удивлять. Я куда старше вас и то каждый день чему-нибудь да удивляюсь. Не без этого. Вы не представляете, какой шум у нас поднимается, если в мусорке вдруг неутилизированный шприц обнаружится. «Ах, как же так! Кругом ВИЧ, а вы тут шприцы использованные разбрасываете!».

— Ну это в общем-то серьезное нарушение — шприцы где попало, — возразил Данилов, старавшийся всегда смотреть на вещи справедливо и непредвзято. — И где быть ВИЧ, а также гепатитам и сифилису, как не в КВД?

— Так-то оно так, правда ваша, — вздохнула Алла Вячеславовна. — Только вот любимчикам можно полное ведро шприцов иметь, и слова им никто не скажет, а других за один-единственный распять норовят. До полного маразма доходит. Лена Лыткарина решила штемпельную подушку «реанимировать» и, чтобы руки зря не пачкать, вытянула шприцом немного краски из пузырька и покапала на подушку. Шприц, естественно, швырнула в ведро. Не в лотке же его замачивать, он же с биоматериалом не контактировал, верно?

— Верно.

— Да и лоток пачкать краской незачем. Так за этот шприц и Лена, и доктор Тамара Наумовна, с которой Лена работает, по выговору получили, с лишением премии. Вот такие дела у нас творятся. А вы небось думали, что в приличное место попали?

— Приличные места, Алла Вячеславовна, существуют только в нашем воображении, — улыбнулся Данилов. — Поверьте бывалому человеку. В каждой палатке свои неполадки. И начальство далеко не всегда бывает вменяемым. Люди вообще далеки от совершенства. Что ж теперь, не работать нигде? Тем более что отбивать кусок хлеба у своих коллег и лечить здесь кого-то левым образом от сифилиса я не собираюсь.

— А вам этого и не надо, — рассмеялась медсестра. — Вы можете частный солярий открыть — пускать народ в ультрафиолетовую кабину позагорать за деньги.

— Что, и такое бывало?

— Здесь только мужики не рожали, Владимир Александрович, а все остальное случалось. Работал у нас доктор по фамилии Музыка, с ударением на «ы», так он завел такую моду. И медсестру подбил на соучастие, деньги они вроде как пополам делили. Только недолго музыка играла — Ангелина Александровна быстро просекла это дело и пресекла. Уволили разом обоих — и врача, и сестру. Ангелина Александровна — она такая. Из кабинета не вылезает, но все про всех знает.

— Как Ниро Вульф, — пошутил Данилов.

— Не знаю такого. Артист, наверное?

— Нет, герой детективов, который раскрывал преступления, не выходя из дома. Помощник собирал ему сведения.

— Вот, это как раз наш случай, — кивнула Алла Вячеславовна, — только у нас за помощника Лидия Михайловна.

Лидия Михайловна, суетливая дамочка бальзаковского возраста, лицом смахивающая на барсука, была старшей медсестрой физиотерапевтического отделения. Амплуа начальственной наушницы и наперсницы было прописано на ее лбу огромными буквами.

— Вы с ней поаккуратнее, она очень злопамятная и приметливая.

— Я сам злопамятный, дальше некуда, — отшутился Данилов. — И приметливый до невозможности. Только не всегда люблю говорить о том, что примечаю.

— Это правильно, — одобрила Алла Вячеславовна. — У нас любители языком почем зря трепать надолго не задерживаются.

— А еще кто у нас не задерживается?

— Те, кто любят права качать. Ох как наша администрация этого не любит.

«Влип ты, Вольдемар, поздравляю, — мысленно сказал себе Данилов. — Это ж какое счастье надо иметь, чтобы искать столько времени и найти в итоге такое чудное место?».

Со счастьем у Данилова всегда было как-то не очень. Не без того, конечно, но и особо хвастаться нечем.

Глава четвертая. СОРОК ЧЕТЫРЕ КРЕСТА.

«Четыре креста, четыре креста, без вас моя жизнь легка и проста», — пелось в одной старой песне.

Что такое «четыре креста» — известно всем. Анализ крови на реакцию Вассермана выявляет наличие сифилиса. «Крестов» в этом анализе может быть от одного до четырех. Один крест — реакция сомнительная. Два — слабая положительная реакция, означающая наличие сифилиса. Три — уверенная реакция, а уж все четыре — это свидетельство того, что возбудитель сифилиса присутствует в организме длительное время. Как раз такой сифилис принято называть вторичным.

Если во многих анализах, взятых у разных людей, вдруг «вылезают» «четыре креста», то врачам-венерологам впору хвататься за голову. Это означает, что в районе обслуживания произошел резкий скачок заболеваемости сифилисом, и хлопот будет полный рот и даже сверх того. Да и за плохую профилактическую работу влетит.

Причиной «эпидемии сифилиса» стал профессор Рубанько, заведующий кафедрой кожных и венерических болезней, частично базирующейся в одиннадцатом диспансере. Не той кафедры, на которой производится усовершенствование и переобучение врачей, а университетской, занимающейся обучением студентов.

Профессор Рубанько написал очередную монографию… Нет, точнее сказать — аспиранты профессора написали своему шефу очередную монографию, умную научную книгу. Все, кто в теме, прекрасно знают, что умные научные книги чаще всего пишутся не теми, чье имя первым красуется на обложке, а теми, чьи фамилии там вообще не красуются или указаны в самом конце длинного списка соавторов. Короче говоря, пишутся эти книги ассистентами и аспирантами, иногда даже — талантливыми клиническими ординаторами. Профессорам книги писать некогда — у них других дел «по гланды», как говорил небезызвестный подполковник милиции Давид Гоцман. Лекции, конференции, симпозиумы, семинары, ученые советы, руководство аспирантами, кафедральная текучка… Всего так сразу и не перечислить. Занятый, занятый народ профессора, особенно если они еще и кафедрами заведуют.

Итак, два умных-разумных аспиранта третьего года, без пяти минут кандидаты медицинских наук, написали своему дорогому и любимому научному руководителю книгу «Особенности терапии генитального герпеса в условиях полярного климата». Остались сущие пустяки — внимательно вычитать работу и исправить возможные ошибки. Аспиранты — не профессора, им пока еще свойственно ошибаться.

Времени на исправление ошибок у профессора Рубанько не было — его ждал очередной высоконаучный симпозиум в Милане. «Сырую» монографию заведующий кафедрой передал для вычитки и правки доценту Левинской, добавив при этом:

— Поторопитесь по возможности, Анжелика Вадимовна!

«Поторопитесь по возможности» на языке заведующего кафедрой означало: «Это надо было сделать еще позавчера». Вычитка научной работы — дело серьезное и ответственное. Если пропустишь ошибку или какой-нибудь ляп, шеф этого не простит. Зачморит, загнобит, заклюет, загрызет… Замучает, короче говоря.

Вернувшись из сто четырнадцатой больницы, в которой базировалась основная часть кафедры, к себе в одиннадцатый кожвендиспансер, Левинская первым делом разыскала ассистента Фомичевскую.

— Светлана Александровна, я дня три буду очень занята, срочное поручение от шефа, так что прошу вас заняться моими гавриками.

— Побойтесь бога, Анжелика Вадимовна! — возмутилась Фомичевская. — У меня своих групп до… хватает, да еще три Регининых! Куда мне еще ваших гавриков деть?

— Светлана Александровна, я же сказала — у меня срочное дело!

— У вас срочное дело, у Регины младшая сестра замуж выходит, а я должна за всех отдуваться?!

— Светлана Александровна, я не интересуюсь вашим мнением! — Левинская набычилась и грозно сверкнула глазами. — Я даю распоряжение.

— Лучше дайте мне яду! Чтобы я умерла и больше не мучилась!

В споре между вышестоящими и нижестоящими почти всегда побеждают те, кто выше. Диалектика. Через несколько минут Фомичевская стояла в коридоре и прикидывала, как бы ей половчее совместить несовместимое — и всех «подкидышей» охватить и от перегрузок не умереть. «Ничего, это всего несколько дней», — подумала она, следуя мудрому принципу «если насилие неизбежно, то надо расслабиться и постараться получить удовольствие».

Какая, по большому счету, разница — с одной группой вести занятие или с двумя? Разницы никакой, но вот с тремя группами одновременно занятие не провести. И в кабинет столько студентов элементарно не поместится, разве что стоя, и о дисциплине можно сразу позабыть. Отпустить одну из групп на все четыре стороны нельзя, а вдруг проверка из деканата нагрянет?

После недолгих размышлений Фомичевская направилась в лабораторию, к заведующей.

— Людмила Николаевна, выручайте, — взмолилась она. — Всего на три дня! Только три дня! Умоляю! Безвыходная ситуация!

Поняв, что речь идет не об одалживании денег, Людмила Николаевна пошла навстречу:

— Конечно, присылайте своих студентов, Светлана Александровна. Я проведу их по лаборатории, а потом займу делом. Пусть помогут девочкам заполнять бланки.

— Каждый день будет новая группа.

— Тем лучше — не успеет надоесть наша рутина. Не беспокойтесь, все будет в порядке.

— Ах, Людмила Николаевна, я у вас в долгу! В неоплатном.

— Не переживайте, Светлана Александровна. Как говорится, «свои люди — сочтемся».

Дочь Людмилы Николаевны училась на третьем курсе лечебного факультета и планировала пойти в клиническую ординатуру по дерматовенерологии. Клиническая ординатура по дерматовенерологии ценна тем, что через нее пролегает усыпанный золотом и бриллиантами путь в косметологи. Ах, косметология… Что такое молочные реки и кисельные берега в сравнении с этой чудесной специальностью! Красота вечна, красота преходяща, красота — великая сила. Красота требует жертв, красота их получает! Попутно получают свое косметологи, и получают, надо сказать, неплохо.

Назавтра Людмила Николаевна получила первую группу, состоявшую из четырех юношей и пяти девушек. Это была самая веселая группа потока, состоявшая из отборных весельчаков, креативных и беззаботных.

Во время получасовой экскурсии по лаборатории студенты вели себя нормально. В юных сердцах студентов теплилась надежда на то, что, закончив свой рассказ, заведующая лабораторией их отпустит.

Надежды не оправдались — Людмила Николаевна обещала Фомичевской продержать группу в лаборатории все положенное время и от обещания своего отступать не собиралась. Надежды молодости не сбылись — после знакомства с лабораторией студентов усадили за нудную рутинную писанину.

— Каждое дело нужно прочувствовать изнутри! — сказала им заведующая лабораторией. — Увидеть его изнанку, понять…

— Понюхать и облизать! — подсказал один из студентов.

— Делу время — потехе час! — насупилась Людмила Николаевна. — До двенадцати часов у вас время дел! Потеха будет потом.

Последняя фраза оказалась пророческой, только Людмила Николаевна об этом еще не знала. И даже не догадывалась.

Сидеть и заполнять бланки анализов скучно, особенно если этим бланкам, то есть этим анализам, конца-края не видать. Так и подмывает внести в это унылое занятие какое-нибудь разнообразие. Студенты и добавили, проставив во всех, без исключения, бланках анализов на реакцию Вассермана положительный, «четырехкрестовый» результат. Гулять так гулять, шутить так шутить! И сами же, доводя шутку до логического конца, разложили готовые бланки по врачебным ячейкам.

Почтальонов, разносящих результаты анализов, в медицинских учреждениях нет. При лабораториях имеются стеллажи с подписанными ячейками — секциями, своего рода «почтовыми ящиками». У каждого врача в амбулаторных учреждениях и у каждого отделения в стационарных есть своя ячейка, куда ежедневно выкладываются «свежие» результаты анализов.

Предусмотрительность была совершенно не лишней. Если бы раскладкой результатов по ячейкам занялся бы кто-то из лаборанток, то они бы случайно могли обратить внимание на нехарактерное обилие «положительного Вассермана» и испортить своей бдительностью всю шутку.

Шутка удалась — анализы беспрепятственно ушли по назначению, к врачам. Врачи конечно же слегка удивились тому, что сегодня, как гром среди ясного неба, выявилось аж два десятка больных сифилисом, но чего только не бывает в жизни. «У меня — обвал, зато у других, наверное, ни одного», — подумал каждый врач и продолжил работать.

Положительная реакция Вассермана — еще не повод для выставления диагноза «сифилис». Требуется уточнение при помощи других, более специфичных и более достоверных реакций с труднопроизносимыми названиями — реакции иммунофлюоресценции, реакции иммобилизации бледных трепонем, реакции пассивной гемагглютинации, иммуноферментного анализа…

— Что-то много сегодня сифилиса! — сказал в курилке венеролог Рогожкин.

— И не говори, — согласилась дерматолог Бычкова, — у меня все сегодняшние анализы пришли положительные.

Диспансерная курилка представляла собой подвальный тупик, в котором стояли две списанные медицинские банкетки, урна для окурков и, как дань противопожарной безопасности, ведро с песком. То, что говорилось в курилке, было слышно во всем подвале.

— Что за день такой? — удивилась старшая сестра венерологического отделения Лариса Владимировна, вышедшая из стерилизационной, тоже находившейся в подвале. — Все сестры то и дело прибегают звонить по городскому — на пересдачу приглашать.

— По поводу сифилиса? — спросил Рогожкин.

— Нет, Евгений Викторович, по поводу расходящегося косоглазия! — съязвила Лариса Владимировна и ушла, стараясь как можно соблазнительнее покачивать бедрами.

Лариса Владимировна уже второй год пыталась обаять холостого, симпатичного (ну вылитый Николас Кейдж!) и довольно обеспеченного (а разве существуют бедные венерологи?) доктора Рогожкина. Перешла на дорогую косметику, сменила парикмахера, начала регулярно ходить в фитнес-клуб и даже купила восхитительный шелковый комплект постельного белья, стоивший совершенно умопомрачительных денег — в расчете на дальнюю перспективу. Увы, Лариса Владимировна и ближней перспективы не увидела. Рогожкин мог пофлиртовать, мог рассказать анекдот, мог подбросить после работы до дома (все равно по пути, садитесь, Лариса Владимировна), но ни при каких обстоятельствах не переходил грани, знаменующей начало отношений. Лариса Владимировна проштудировала кучу пособий и руководств, посвященных животрепещущему вопросу, и все они советовали чередовать активные атаки (по существу — домогательства) с периодами показной холодности. Утверждалось, что такая практика непременно разожжет ответную страсть в мужской душе. Когда именно это случится, авторы умных книг предусмотрительно не сообщали.

Сейчас как раз был период «показной холодности», правда, Рогожкин об этом не знал. Так же, как и не знал о коварнейшем плане, в результате которого он имел шанс проснуться после грядущей новогодней вечеринки в квартире Ларисы Владимировны, на том самом шелковом, дождавшемся своего часа белье. План был продуман, просчитан, многократно прокручен в уме и сулил коварной соблазнительнице непременный успех. Она продумала все-все-все, ведь в таких делах мелочей не бывает. И даже заготовила первую фразу, которую Рогожкину предстояло услышать после пробуждения. От этой фразы Лариса Владимировна просто млела. «Милый, я готова на все, что ты захочешь…» Ну разве какой-нибудь мужчина сможет устоять перед соблазном сразу же озвучить свои желания и немедленно их осуществить? А дальше все пойдет как по маслу: в спальне — трельяж, в вазе — грильяж, а у нас — марьяж.

— Хрень какая-то, — Рогожкин погасил наполовину выкуренный «Парламент-лайт» и поднялся в лабораторию, разбираться.

Людмила Николаевна терпеть не могла, когда кто-то из других сотрудников (разумеется, кроме главного врача и его заместителей) вмешивался в лабораторные дела. К тому же после четвертой за сегодня чашки крепкого кофе у нее разболелась голова. Сама виновата — надо было в кофе коньячку капнуть или рижского бальзама.

Рогожкину даже не дали толком озвучить свои претензии.

— Людмила Николаевна, что-то подозрительно много «RW-положительных» сегодня. У вас все в порядке? — только и успел сказать он.

Заведующая лабораторией славилась на весь диспансер своим умением заводиться с пол-оборота. Хорошее качество для автомобилей, мотоциклов и танков, но не очень хорошее для руководителей. Иногда лучше выслушать претензии самой, как говорится — из первоисточника, чем чуть позже выслушивать их в пересказе главного врача. С соответствующими выводами и последствиями.

— У меня всегда все в порядке, Евгений Викторович! — рявкнула Людмила Николаевна. — Потому что я ра-бо-та-ю! А не груши околачиваю, как некоторые! Сифилиса много, потому что вы совершенно не занимаетесь профилактикой! Вам же выгодно, чтобы заболеваемость была высокой, вы же зарабатываете на больных!

— Но…

— Идите и не мешайте мне работать, Евгений Викторович!

Рогожкин выматерился про себя и отправился со второго этажа на четвертый — к заместителю главного врача по медицинской части, надеясь хотя бы там найти понимание. И нашел, да еще так удачно — в самом начале разговора в кабинет Ирины Ильиничны вошла главный врач, только что приехавшая из окружного управления здравоохранения. Заинтересовалась, попросила начать сначала и так прониклась, что скинула свою норковую шубу прямо в кабинете заместителя и, не надевая халата, спустилась в лабораторию. Рогожкина поблагодарила за «бдительность» и велела возвращаться на прием, но тот, сделав вид, что послушался, пропустил начальство на пролет вперед и тихо пошел следом, чтобы послушать у дверей лаборатории, как главный врач станет лечить Людмилу Николаевну от излишнего самомнения. Душевные раны, нанесенные грубиянкой-заведующей, нуждались в окроплении целебным бальзамом.

Подслушивать у дверей не было никакой надобности — разъяренная Марианна Филипповна вопила так, что слышно было не только на втором этаже, но и на первом, и на третьем.

Данилов в это время возвращался к себе с первого этажа, из стола больничных листов, куда ходил ставить печати на справку в бассейн для Никиты. Справку выдала добрая доктор Зарусова из детского отделения. Сделала все как полагается — попросила номер Никитиного полиса, завела на него карту, сделала запись, сказала, что потом вклеит «липовые» анализы.

— У нас проверка идет за проверкой, — пожаловалась она. — Нас трясут, конечно, поменьше, чем детские отделения, но тоже никакой жизни нету. Уже и не знаю, к чему еще могут прицепиться, поэтому все стараюсь делать как положено.

— Ну, если это так трудно, то, может, и не надо… — смутился Данилов.

— Если мы друг другу помогать не будем, то как тогда жить? — ответила Зарусова, подписывая заполненный медсестрой бланк. — Поставьте печати и счастливо плавать вашему мальчику.

Услышав вопли, доносившиеся из лаборатории, Данилов в первый момент подумал, что там что-то случилось и нужна помощь. Однако, вслушавшись, понял, что это всего лишь начальственный разнос, правда, очень громкий.

— Студенты! Да что мне эти студенты, провались они вместе со своей кафедрой! — орала Марианна Филипповна. — Вы отвечаете за лабораторию, Людмила Николаевна, и я спрашиваю вас, а не каких-то там студентов, — что творится в лаборатории?! Как могло такое случиться?! А если бы никто вовремя не спохватился, тогда что?!

— Учит уму-разуму! — прокомментировал стоящий под дверью Рогожкин.

— За что? — спросил Данилов.

— За дело!

— Можно было бы и не так громко, — заметил Данилов.

Подробности у скрытного Рогожкина он выспрашивать не стал. Неинтересно, да и все равно на ближайшем собрании, то есть завтра, все станет известно в мельчайших подробностях. Все узнают, что и как накосячила с анализами лаборатория и каким образом к этому делу оказались причастными студенты.

Отведя душу в лаборатории, Марианна Филипповна поднялась к себе в кабинет, надела халат, удовлетворенно хмыкнула, увидев, что ее шуба висит в шкафу на своем «законном» месте, и попросила Майю Борисовну разыскать доцента Левинскую, или если та уже ушла, то пригласить ассистента Фомичевскую.

Фомичевской пришлось выслушать гневную речь главного врача, содержащую угрозы вроде: «если вы будете трепать мне нервы, то не ждите спокойной жизни» или «еще один подобный случай, и я подниму такой шум на всех уровнях, что мало не покажется». В общем — стандартный набор угроз, сделанных от бессилия.

Кафедры главному врачу не подчиняются, выжить их по своему почину из диспансера, отобрав занимаемые помещения, невозможно. Да, конечно, можно попытаться своей немалой властью создать сотрудникам кафедры «невыносимые жизненные условия», но не надо забывать о том, что любая палка имеет два конца. Если «прессуешь» кафедру, то не жди от нее поддержки в сложных, а также в кляузных случаях. Сотрудники кафедры могут поддержать, дав положительную оценку качеству диагностики и лечения, проведенных в диспансере, а могут и, образно говоря, «смешать с грязью», раскритиковав все в пух и прах. Никогда не стоит портить отношения с людьми, которые по долгу службы могут заниматься оценкой твоей деятельности. И вообще, лучше жить мирно и дружно, выполняя заветы кота Леопольда.

На еженедельном собрании главврач ограничилась напоминанием:

— Уважаемые заведующие! Помните, что за поступки студентов, находящихся в вашем отделении, вы несете ответственность вместе с сотрудниками кафедры. Даже больше — потому что вы отвечаете за все, что в ваших отделениях происходит! Поэтому будьте любезны обращать внимание на то, что делают студенты. Да и на тех докторов, которые квалификацию повышают, тоже стоит обращать внимание, там ведь иногда такие кадры попадаются, как доктор Поздецкий из Петрозаводска.

Сотрудники оживились, большинство заулыбалось, послышались смешки.

— Что за доктор такой? — спросил Данилов у сидящей рядом с ним врача ультразвуковой диагностики Мамаевой.

— О! — Мамаева закатила глаза и покачала головой. — Это был такой перец, такой аферист! Приехал на курсы и с ходу наладил у нас подпольную продажу всякой лабуды — бобровой струи, медвежьей желчи, барсучьего жира. Перезнакомился с больными, у него хорошо получалось сходиться с людьми, разрекламировал свой товар и так развернулся… Сумками таскал каждый день. Вот такими!

Мамаева показала руками размер сумок.

— И прямо так ходил по диспансеру?

— Нет, в открытую не торговал. Торговлю он вел в мужском туалете на втором этаже. Не знаю только, когда — во время перерывов или уже после занятий. А перед отъездом буквально замучил нас всех, предлагая сделать выгодный заказ по схеме: «вы мне сейчас деньги, а я вам потом, как вернусь домой, снадобий своих вышлю». Ко всем, кроме верховной администрации, заходил, и к заведующим отделениями в том числе.

— Нашлись желающие? — Данилов допускал, что таковые вполне могли найтись — легковерных людей хватает.

— Насколько мне известно, нет, — покачала головой Мамаева. — У нас народ на другом деньги делать привык, да и сразу видно было, по физиономии Поздецкого, что никому он ничего высылать не собирается, просто облапошить пытается напоследок. На память, так сказать. Уникум, человек штучной выделки. У него еще и имя было очень редкое — Герберт. Сам он рассказывал, что отец его очень любил фантастику, вот и назвал сына в честь писателя Герберта Уэллса.

Глава пятая. КАКИМ МЕСТОМ ГРЕШИМ — ТЕМ И РАСПЛАЧИВАЕМСЯ.

«Каким местом грешим — тем и расплачиваемся» — любимая поговорка венерологов. Пояснения здесь излишни, и так все ясно. Рано или поздно в местах контакта появляются признаки заболевания — язвочка, гной, жжение… Впрочем, при ВИЧ-инфекции в самом «согрешившем» месте никаких проявлений может не быть, но свою любимую поговорку венерологи и придумали задолго до появления СПИДа.

При сифилисе от «греха» до «расплаты» проходит довольно значительное время, а некоторые инфекционные заболевания, передаваемые половым путем, могут протекать бессимптомно. Можно быть больным и не знать об этом. А можно быть здоровым и думать, что ты болен. Если такая мысль приходит к человеку «изнутри», то стоит обратиться к психиатру, если же ее внушает врач, корысти ради делая из здорового человека больного, то психиатрия здесь бессильна.

Врач отделения медицинских осмотров Сорочинец любил деньги и умел их зарабатывать. Когда-то для пристойной жизни, включающей в себя как достаток в доме, так и доступность всяческих развлечений, столь приятно разнообразящих жизнь, Сорочинцу было достаточно доходов от оформления медицинских книжек без прохождения осмотра и частной практики. Как известно, «достаточно» — понятие относительное, и денег никогда не бывает много. Но в целом Сорочинец был доволен.

Со временем частная практика оскудела — расплодившиеся, словно грибы после дождя, частные клиники оттягивали на себя все больше и больше клиентов. И закономерно, если вдуматься, — по деньгам практически то же самое, а уровень сервиса значительно лучше. К Сорочинцу можно было явиться лишь в определенное время (обычно — в паузе между утренней и вечерней сменами), для сдачи анализов надо было идти из филиала в диспансер (хоть и полтора километра всего, а неудобство). К тому же доктор периодически был недоступен — болел или уезжал в отпуск: два раза в году погреться под египетским солнышком — это святое! Медицинские центры работают с утра и до позднего вечера, если не круглосуточно; все обследования, как правило, делаются на месте, а заболевшего или отдыхающего врача всегда есть кому заменить.

Доходы снизились, а расходы возросли. Выросли дочери; собственные привычки, с которыми расстаться невозможно, год от года становились все более дорогостоящими, а любовницы — все более алчными… Ну, и так далее.

Если в одном месте убыло, а в другом не прибавляется, то надо проявить инициативу. Не видя других способов выхода из личного финансового кризиса, доктор Сорочинец решил увеличить «левый» доход от оформления медицинских книжек.

Решить легко, а как сделать? Рекламные возможности в столь деликатной сфере весьма ограничены, реально можно рассчитывать только на так называемое «сарафанное» радио, да и то с оглядкой. Каждому пришедшему с медкнижкой или медкнижками (оптовая скидка — десять процентов) в душу не заглянешь. Правда, если клиент почему-то не нравился, Сорочинец, безгранично доверявший своей интуиции и очень ею гордившийся, тут же давал ему от ворот поворот. По настроению мог и наорать, чтобы в коридоре слышали:

— Что вы себе позволяете? Что значит — «можно договориться»? Порядок одинаков для всех, и исключений я ни для кого не делаю! Что значит «добавлю»? Я сейчас милицию вызову!

Если лишаешь себя денег, то хотя бы не лишай развлечения.

Гениальное решение пришло к доктору Сорочинцу в ванной, ну совсем как к древнегреческому ученому Архимеду. Отмокая после утомительного рабочего дня, умный доктор придумал, как можно одним махом «выдоить» клиента дважды. Причем совершенно безболезненно и, в сущности, безнаказанно.

Взять, допустим, парикмахера или маникюрщицу… Хоть из какого-нибудь дешевого «салона», затерянного в бетонных дворовых джунглях, хоть из респектабельного заведения. Всем им при наличии сифилиса работать по специальности нельзя. И поварам нельзя, и продавцам, и воспитателям детских садов… Перечень велик, он включает в себя все категории сотрудников предприятий и организаций, деятельность которых непосредственно связана с производством, хранением и реализацией продуктов питания и воды, а также всех работников коммунальных служб и всех организаций, занимающихся бытовым обслуживанием населения.

Всего и дел — сляпать поддельный анализ на реакцию Вассермана и показать его кандидату в клиенты. Как поступит в такой ситуации разумный человек? Разумный человек попытается договориться с доктором сразу по двум пунктам. Во-первых, чтобы работу не потерять (пусть даже и временно), медицинскую книжку оформить все равно надо. Несмотря ни на что. Во-вторых, надо вылечиться. Где? Конечно же у того же самого доктора, чтобы не посвящать в тайну еще кого-то и тем более не «встать» на диспансерный учет со страшным диагнозом «сифилис».

Ну, а что может быть приятнее лечения несуществующего заболевания? Все так легко и просто, да еще и стопроцентный успех гарантирован.

«За книжку буду брать три тысячи. — Еще не успев вылезти из благоуханной воды с целебными морскими солями и ароматными эссенциями, Сорочинец занялся калькуляцией. — За „лечение“ — десять, не меньше. Получается тринадцать, из которых три тысячи уйдет Галке… Чистого дохода — десятка с носа. Стоящее дело. Если в месяц иметь хотя бы дюжину человек, то уже, черт побери, можно жить. А ведь еще заодно и „контактных“ также пролечивать можно… Клондайк! Эльдорадо! Копи царя Соломона!».

«Галкой» доктор за глаза звал свою медсестру Галину. В глаза же он звал ее Галочкой, а иногда, в минуты быстрых кабинетных сближений, до которых Сорочинец был великий охотник, Галюшей и Пусечкой. Она же на людях звала доктора Юрием Петровичем, а наедине просто Юрой. Работать с Галиной было приятно во всех смыслах — и грамотная, и надежная, и симпатичная, и безотказная. Чего ж еще желать?

На подготовку ушло два дня, ровно столько времени полиграфическая фирма делала два штампа — «диспансерный», с названием, адресом и телефонами учреждения, и штамп «RW-положительна».

Дело пошло так хорошо, что Юрий Петрович жалел лишь об одном — как это такая хорошая мысль не пришла ему в голову раньше. Это ж сколько упущено возможностей, сколько денег недополучено!

Какая там дюжина в месяц! Дюжина проходила в неделю. Каждый день через руки Сорочинца проходили один-два-три «донора», как цинично окрестил эту категорию клиентов сам доктор. Выбирались «доноры» с умом, так, чтобы свести возможность «спалиться» к нулю. Никаких сотрудников медицинских учреждений, хоть государственных, хоть частных, и никого старше пятидесяти, ведь чем человек моложе, тем больше у него сексуальных контактов и, следовательно, меньше подозрений вызывает венерический диагноз.

Больше половины «доноров» приводили к доктору своих партнеров. Разумеется, те тоже оказывались «больными». Лечить так лечить! Неожиданно в деле обнаружилась и третья польза. Быстро и качественно (еще бы!) «вылеченные» клиенты начали рекомендовать Сорочинца в своем кругу, что внесло весьма приятное оживление в частную практику сметливого доктора.

Хорошая работа, хороший достаток, обилие жизненных радостей — все эти факторы со временем притупляют бдительность. Начинает казаться, что и завтра, и послезавтра, и через месяц все будет точно так же, то есть хорошо, сытно и спокойно. А стоит только расслабиться…

Неожиданности подстерегают человека повсюду, на каждом шагу. Вот, например, женщина, технолог на молокозаводе, никогда не изменяла своему мужу, но тем не менее откуда-то получила сифилис. С коровьим молоком она его, что ли, получила? Или в массажном кабинете поликлиники? Смешно! Честное слово — смешно! Ясно же — муж наградил. У-у-у, негодяй!

А если муж, школьный учитель математики, тоже не изменял своей жене, то откуда там вообще взяться сифилису? Чудес на свете не бывает… Да и с анализами как-то странно выходит — пересдали в районной поликлинике и получили на руки бланки со штампиками «RW-отрицательна».

Если бы брат мужа не работал бы в уголовном розыске, то, возможно, дело кончилось бы скандалом и жалобой в департамент здравоохранения на доктора-афериста. Малой кровью, так сказать. Максимальное наказание — строгий выговор с занесением в личное дело. Но муж рассказал о случившемся брату, точнее, спросил у него совета, как младший у старшего — что делать, куда жаловаться? Брат подумал минутку и ответил. Что жаловаться никуда не надо, а надо познакомиться кое с кем из его коллег, которых эта информация, несомненно, заинтересует.

И дальше все пошло по заведенному порядку — скрытая камера, незаметно выглядывающая из кармана куртки, так же хорошо скрытый микрофон, помеченные специальной краской деньги — тринадцать тысяч рублей пятисотками. Три тысячи за медицинскую книжку жены плюс десять тысяч аванса за «лечение» обоих супругов. Хорошая, «полновесная» сумма для солидного уголовного дела. Причем — для группового, ибо сговор и получение взятки происходили в присутствии медицинской сестры Дороховой Галины Александровны, которая не только не воспрепятствовала совершающемуся преступлению, но и принялась выгораживать своего доктора, утверждая, что никаких денег он не брал, подбросили ему деньги. Чего только не сделаешь для человека, который много лет подряд обещает на тебе жениться… Вот-вот, только дочерей замуж выдаст — и сразу женится.

Чрезвычайное происшествие, по мнению главного врача, однозначно заслуживало внеочередного собрания коллектива. Коллектив считал иначе, особенно те, кто отработал в первую смену. У них собрание, начавшееся в два часа дня, съедало не рабочее время, как у второй смены, а личное. Да еще в пятницу, когда так и тянет поскорее забыть про работу.

Первая смена была представлена на собрании полностью, вторая — за исключением немногих, оставшихся «закрывать амбразуру» на приеме. Собрание собранием, а работа работой. Закрывать диспансер на время собрания никто не разрешит.

Сказать, что доктор Данилов явился на собрание не в лучшем расположении духа, — это еще ничего не сказать. Расположение духа было самое что ни на есть отвратительное. Сразу по нескольким причинам: довольно длительный приступ головной боли (что-то часто начала болеть голова после устройства на работу в диспансер!), срыв запланированной на четыре часа встречи со старым другом Полянским, нежелание слушать пафосные речи, перемежаемые поучениями, сознание совершенно пустой и никчемной траты времени.

Для того чтобы не помереть от тоски, Данилов прихватил на собрание из кабинета «профильный» журнал «Вопросы курортологии, физиотерапии и лечебной физической культуры». Не самое увлекательное чтение, но все же возможность отвлечься, да и не столь вызывающе выглядит чтение во время собрания медицинского журнала, как, например, детектива.

Полностью отвлечься не удалось. Читая статью, посвященную оценке эффективности средневолнового ультрафиолетового облучения больных псориазом, Данилов невольно, краем уха, слушал главного врача. Сказывалась выработанная еще в студенчестве привычка одновременно читать и слушать или слушать и писать что-то другое, не связанное с тем, что слышишь.

Смысл длинного выступления главного врача можно было свести к одной-единственной фразе: «Взятки брать нехорошо и опасно». Но какой уважающий себя руководитель откажется лишний раз подробно и пространно объяснить подчиненным, как им следует себя вести? Наверное, нет на свете таких руководителей. И как в такой речи можно не упомянуть собственные подвиги?

— Вот все вы вечно жалуетесь на то, что администрация, как вы выражаетесь, «повсюду сует свой нос». И не надо мне вот этих невинно-удивленных глаз, я знаю все, такая уж у меня должность! А как можно администрации не следить за тем, что происходит в диспансере? Вот стоило чуть ослабить внимание, как пожалуйста — открыли уголовное дело на Сорочинца…

Провинившийся доктор на собрании не присутствовал. Отпущенный под подписку о невыезде, он открыл в поликлинике по месту жительства больничный лист и засел дома, выходя из него только для явки к следователю. То же самое сделала и медсестра Дорохова.

— Может быть, кому-то наше рвение кажется чрезмерным, но на самом деле это не так! А потом — я же вас всех прекрасно знаю! — Марианна Филипповна погрозила подчиненным пальцем. — За вами глаз да глаз нужен. Вы же все только и думаете о том, как бы легких денег срубить! И совершенно не думаете о вашей собственной же безопасности, как и о репутации нашего диспансера! Даже слушать меня не хотите! Кто-то не приходит на собрания, а кто-то перепутал наш конференц-зал с библиотекой!

Данилов оторвался от чтения и встретился взглядами с главным врачом.

«Проклятая привычка читать во время собраний, — обреченно подумал он, предвкушая публичную выволочку. — Нет, давно надо было научиться спать с открытыми глазами. Вон, доктор Бондарь на „Скорой“, говорят, вызова умудрялся обслуживать, так и не просыпаясь…».

— Владимир Александрович, вам неинтересно то, что я говорю? — «взяла разгон» главный врач.

Врать не хотелось, поэтому Данилов предпочел промолчать.

— Почему вы позволяете себе читать, когда говорит главный врач?

— Извините, — выдавил из себя Данилов, надеясь, что главный врач удовлетворится и оставит его в покое, но не тут-то было.

— Вы, наверное, считаете себя самым умным? — В голосе Марианны Филипповны зазвучало откровенное ехидство. — Настолько умным, что можно и тем, что говорит главный врач, пренебречь, все равно она ничего умного не скажет? Что вы молчите? Ответить нечего?

Внутри Данилова словно распрямилась некая, очень долго сжимаемая пружина. Он встал и ответил, раз уж попросили. Вернее, вежливо поинтересовался:

— Скажите, пожалуйста, Марианна Филипповна, известно ли вам, на каком автомобиле приезжал на работу доктор Сорочинец?

— Насколько мне известно, у него был большой черный «Лексус», — не задумываясь, ответила главный врач. — Но какое это имеет отношение к вам?

— Да, если точнее, то он ездил на трехсотпятидесятом «Лексусе», — продолжил Данилов, пропуская последний вопрос главного врача мимо ушей. — Я его машины не видел, но мне о ней рассказали. Причем сразу несколько человек, а не один. В том ключе, что доигрался, мол, Сорочинец, теперь придется ему свой «Лексус» продавать, чтобы откупиться.

— Если вам нечего сказать по существу, то садитесь и разрешите мне…

— Это как раз по существу, Марианна Филипповна, — заверил Данилов. — Вы столько говорите о том, как администрация следит за порядком в диспансере, за тем, чтобы никто из сотрудников не нарушал бы закон, ваши «санитарные» обходы похожи на обыски, но при всем том вы не замечаете того, что один из врачей разъезжает на машине, для покупки которой ему десять лет надо копить зарплату! Всю, до копеечки. Ни есть, ни пить и за квартиру не платить. Как-то странно, вы не находите? Вот теперь у меня все.

Данилов сел на свое место.

— Зато у меня не все! — Марианна Филипповна налилась багрянцем и поджала губы. — Это что за намеки вы себе позволяете, а?! Вы хотите сказать, что мы не видим дальше своего носа или еще что похуже?! К чему вы вспомнили про машину Сорочинца?!

— К слову, — не вставая, ответил Данилов.

— Откуда вы можете знать, как он купил свой «Лексус»?! Почему вы беретесь судить о людях по тому, на какой машине они ездят?!

Пришлось снова встать и внести ясность:

— Я не берусь судить о людях по марке их автомобиля, я просто удивляюсь тому, как вы, тратя столько сил на поддержание порядка в ва… нашем диспансере, не замечаете кое-каких очевидных фактов, сильно бросающихся в глаза. Вот это я хотел сказать, Марианна Филипповна. Я никого не призываю к контролю чужих расходов и доходов, но, согласитесь, очень странно вяжутся между собой заявления о том, что вы все знаете, очень тщательный контроль санэпидрежима, который я испытал, можно сказать, на своей шкуре, и игнорирование столь интересных обстоятельств, как «Лексус» у рядового врача кожвендиспансера.

— Может, он взял его в кредит? — предположила главный врач. — А вы…

— Вы снова меня не поняли, Марианна Филипповна, — перебил Данилов. — Я не о том, на какие деньги наш коллега купил свой «Лексус». Я о том, что сказав «а», надо говорить и «б» или не говорить вообще ничего.

Дискуссия проходила при полном, абсолютном молчании остальных сотрудников диспансера. Даже представители администрации воздержались от негодующих замечаний. Все сидели и слушали, никак не выказывая своего отношения к происходящему, переводя глаза с главного врача на Данилова и обратно.

— Теперь-то мне все ясно, Владимир Александрович! — многозначительно протянула главный врач. — Все! Вопросов больше не имею.

Данилов снова сел. Он прекрасно понял, что хотела сказать главный врач. Не то, что она поняла сказанное насчет «Лексуса», а то, что ей стало ясно, почему Данилов сменил столько мест работы.

«Поздравляю, Вольдемар, — сказал он себе, уже жалея, что не смог сдержаться. — Высказался, отвел душу. Так и до окончания испытательного срока не дадут доработать».

Журнал Данилов больше не открывал. Не потому, что собрание стало интереснее, а потому, что главный врач то и дело посматривала в его сторону. Закончилось довольно быстро. «Так можно и прямо сегодня без работы остаться. Уволит с выговором за нарушение дисциплины как не выдержавшего испытательного срока. Статья восемьдесят первая трудового кодекса, часть шестая. Расторжение трудового договора по инициативе работодателя вследствие однократного грубого нарушения работником своих трудовых обязанностей. Елена так часто поминает в рассказе о рабочих делах эту статью, что хочешь не хочешь, а запомнишь. С такой записью в трудовой книжке искать новую работу будет весьма проблематично — восемь из десяти дверей будут автоматически передо мной закрываться.

Интересно, можно ли считать чтение на собрании нарушением трудовой дисциплины? — подумал Данилов. — А какая, впрочем, разница? Захотят — так во время следующего „санитарного обыска“ шприц в мусорку подкинут. Это уже будет настоящее грубое нарушение. Надо ж было так влипнуть… Ладно, снявши голову, по волосам не плачут. Буду работать. Еще, чего доброго, и главного врача с заведующей пересижу. Вот, правда, не факт, что на „Лексус“ заработать удастся, ну так хрен с ним, с „Лексусом“. Не жил хорошо, так нечего и начинать».

Собрание закончилось довольно быстро. Еще где-то пять минут выступала главный врач, затем каялась и охала заведующая отделением медицинских осмотров, потом выступила главная медсестра, которая неизменно высказывалась по любым вопросам, затем недолго, мимоходом, пропесочили за небрежное ведение документации дерматолога Низаметдинова и разошлись.

Несмотря на столпотворение в проходах (всем хотелось уйти побыстрее — кто торопился домой, кто на прием), вокруг Данилова образовалось небольшое, можно сказать — совсем крошечное, свободное пространство. «Главный симптом опалы», — усмехнулся про себя Данилов.

Кажется, нигде еще он не умудрялся столь быстро испортить отношения с администрацией. Всего каких-то две недели. Рекорд! Только медалей за этот рекорд не полагается.

На выходе из зала Данилова перехватила непосредственная начальница — заведующая физиотерапией. Перехватила в прямом смысле этого слова — цепко схватила за рукав халата и, не говоря ни слова, потянула в сторону. У Данилова мелькнула глупая мысль, что его хотят поставить в угол за плохое поведение, но до угла Ангелина Александровна не дошла — остановилась где-то на полпути, обернулась к Данилову и зашипела прямо ему в лицо:

— Вы что, с ума сошли? Разговаривать с главным врачом в подобном тоне, да еще на людях! Идите и извинитесь, прямо сейчас!

Пользуясь тем, что его больше не держали, Данилов отступил на шаг назад, чтобы не чувствовать неприятного запаха изо рта заведующей.

— Мне не за что извиняться, — сухо, едва ли не грубо, сказал он. — Я высказал свое мнение в корректной форме, причем только после того, как главный врач настойчиво добивалась от меня ответа.

— Вы что, не понимаете? — ужаснулась Ангелина Александровна. — Вам же теперь не дадут спокойно работать! И мне, за компанию, тоже!

— Сожалею, — развел руками Данилов, — но ничем помочь не могу. Не в моей власти. Если вы не возражаете, то я пойду, хорошо? Моя смена уже закончилась.

— Идите! Если вы считаете, что вы правы, то идите!

«А тебя, оказывается, можно вывести из себя, — подумал Данилов, заметив, как раздуваются крылья носа Ангелины Александровны и наливается красным ее лицо. — Нужен только подходящий повод».

— До понедельника! — вежливо сказал он.

— До понедельника! — В голосе заведующей звучала угроза, смешанная с раздражением.

Судя по всему, последний понедельник уходящего года обещал стать для Данилова непростым днем. Из тех дней, которые запоминаются надолго, порой — на всю жизнь.

У входа в метро парень и девушка в красных «сантаклаусовских» колпаках раздавали прохожим рекламные листовки. Но не просто раздавали, как это делает подавляющее большинство, а старались чем-то рассмешить — шуткой, гримасой, жестом. Иногда им это удавалось, и тогда они начинали смеяться сами — словно переливались, вторя друг другу, два звонких колокольчика. Смеялись они столь заразительно, что вокруг них сразу собиралась маленькая толпа из вечно спешащих москвичей и втянувшихся в столичный ритм приезжих. Данилову показалось, что народ останавливается не из любопытства и тем более не ради получения рекламной листовки, а просто из желания полюбоваться на счастье, пусть даже на чужое, мимолетное.

Настроение у Данилова немного улучшилось. Стоя на эскалаторе, он думал о хорошем — о новогоднем празднике, до которого осталось совсем немного, о подарках и о том, что хорошего в жизни куда больше, чем плохого.

Глава шестая. БЫТОВОЙ СИФИЛИС — ЭТО НЕ ДО КОНЦА СОБРАННЫЙ АНАМНЕЗ.

Понедельник прошел спокойно, без придирок и нервотрепок. Никому из начальства, кроме заведующей, не было до Данилова ровным счетом никакого дела, да и Ангелина Александровна сильно не досаждала. Сказала пару слов по текущим делам — и все. Ни нравоучений, ни советов образумиться.

— Как вы, однако, главному врачу ответили! — По тону Аллы Вячеславовны нельзя было понять, одобряет она пятничное выступление Данилова на собрании или нет. — Недаром говорят — в тихом омуте черти водятся…

— Где только эти черти не водятся, — сказал Данилов, просматривая лежавшие на его столе процедурные карты. — Только здесь более уместна другая поговорка: «Не буди лихо, пока оно тихо». Сидит себе человек, помалкивает, и нечего к нему придираться.

Во вторник Данилов встретился с главным врачом в коридоре. Поздоровался и пошел дальше. Главный врач ответила на приветствие, но задерживать не стала. И к себе не вызвала.

В среду на собрании сотрудников в адрес Данилова не было сказано ни слова, хотя сам он не исключал возможность придирок. Вроде как и не к чему придраться, но начальство всегда найдет повод, было бы желание. Тем более в физиотерапии, где в любой момент можно прицепиться к любому аппарату, к любой проводимой процедуре. Несоблюдение техники безопасности — благодатная почва для взысканий, как реальных, так и надуманных.

Объяснений такому поведению администрации могло быть три.

Первое и самое вероятное — готовят крупную пакость, не хотят размениваться по мелочам. Стрелять — так наповал. Подставлять — так капитально, чтобы ни один суд не смог оспорить увольнение.

Второе — в конце года, когда дел по горло, нет времени связываться. Отложили месть на следующий год.

Третье, наименее вероятное (но чего только в жизни не бывает?) — главный врач остыла, осознала, что сама была неправа, и решила к этому вопросу больше не возвращаться. Случается и такое.

Гадать в отношении мотивов и намерений администрации Данилов не собирался — и без того головной боли хватает, как в прямом, так и в переносном смыслах. Невозможно объять необъятное и постигнуть непостижимое, к тому же, запутавшись в догадках, непременно совершишь какую-нибудь ошибку. Нет, лучше обойтись без догадок. Работать, как работал, добросовестно выполнять свои обязанности, стараться не давать поводов для придирок и верить в то, что все будет хорошо.

Как бы ни изощрял свой ум Данилов, он никогда бы не догадался о том, что именно побудило главного врача оставить его в покое…

После собрания Марианна Филипповна долго не могла успокоиться. Пока пила у себя в кабинете чай с приближенными — заместителем по медицинской части, заместителем по клинико-экспертной работе и главной медсестрой, то и дело восклицала:

— Ну и тип! Надо же!

— Да не расстраивайтесь вы так, Марианна Филипповна, — успокаивали приближенные, — не стоит этот хам ваших нервов.

По окончании чаепития Марианна Филипповна велела остаться заместителю по клинико-экспертной работе Аверьяновой.

— Давай, Татьяна Никитична, подумаем, как поаккуратнее вырвать эту занозу, — сказала она.

— Я бы сначала на его личное дело хотела взглянуть, — ответила Татьяна Никитична.

Репутацию великого мастера всяческих каверз и интриг Татьяна Никитична заслужила прежде всего тем, что тщательно продумывала каждый свой шаг.

Марианна Филипповна попросила Майю Борисовну принести личный кадровый листок Данилова, его трудовую книжку и ксерокопии его диплома и паспорта.

Пока Аверьянова изучала принесенное, Марианна Филипповна правила в настольном органайзере перечень запланированного и назначенного на следующую неделю. Попутно прикидывала в уме, во что обойдутся ей новогодние поздравления в управлении и департаменте. Не от каждого же можно отделаться шампанским и конфетами. Кому-то парфюм надо приложить, а кому-то и конвертик.

— Елочки вы мои палочки… — нарушила молчание заместитель по клинико-экспертной работе, просматривая кадровый листок.

— Что такое, Татьяна Никитична?

— Меня терзают смутные сомнения… — Татьяна Никитична тряхнула своими мелкими кудряшками и потерла лоб рукой, точно подгоняя мыслительный процесс. — Марианна Филипповна, пустите меня, пожалуйста, за ваш компьютер на минутку.

— Что вы там нашли? — заволновалась главный врач, вылезая из-за стола.

— Сейчас уточню и скажу.

Татьяна Никитична села на место главного врача, поерзала, словно примериваясь к нему, отчего Марианну Филипповну слегка передернуло, и застучала тонкими пальчиками по клавиатуре.

В свои сорок пять с хвостиком Татьяна Никитична продолжала пребывать в амплуа юной девы. Изящная тоненькая фигурка, тонкие черты лица, тонкие пальцы, романтические кудряшки, большие «хрустальные» глаза. Только вот выражение у ее глаз было не девичье — они смотрели на мир холодно, недружелюбно и оценивающе.

— Как я и думала! — Татьяна Никитична откинулась на спинку кресла и ткнула указательным пальцем левой руки (она была левшой) в экран монитора. — Смотрите сюда, Марианна Филипповна.

— Заместитель главного врача станции скорой и неотложной помощи города Москвы Новицкая Елена Сергеевна, — вслух прочитала главный врач.

— А теперь сюда…

В пункте шестнадцатом личного листка, посвященном семейному положению, значилось: «Новицкая Елена Сергеевна — жена».

— Он вам ничего не говорил о том, кем работает его жена? — недоверчиво прищурилась.

— Говорил, что на «Скорой», но в подробности не вдавался.

Так оно и было, Данилов никогда не «козырял» должностью Елены. «Она врач, работает на „Скорой“», — стандартно отвечал он на вопросы о жене, не вдаваясь, как и было сказано, в подробности.

— Будет мне наука теперь, недаром же говорят, что анамнез надо собирать тщательно!

— «Бытовой сифилис — это не до конца собранный анамнез», — Татьяна Никитична попыталась разрядить обстановку заезженной шуткой.

Заместитель уступила главному врачу ее «трон», а сама вернулась на прежнее место — за стол для совещаний, примыкающий к столу Марианны Филипповны.

— Ты ее знаешь? — В минуты волнения Марианна Филипповна частенько переходила с приближенными на «ты».

— Видела один раз, в департаменте, когда на разбор ездила. Помните тот случай с недиагностированным склераденитом?[6].

— Помню, помню. Такое разве забудешь?

Случай на самом деле был незабываемым, из ряда вон выходящим, просто анекдотическим. И очень грустным, если смотреть с точки зрения пациента.

Все началось с того, что один тридцатилетний мужчина обнаружил у себя в паховой области плотную опухоль, безболезненную, но все равно пугающую. Участковый врач направил его к хирургу, хирург — к онкологу, онколог застращал до полусмерти и назначил биопсию.[7] Возвращаясь от онколога, мужчина по дороге полечил нервы спиртным, упал, ударился головой о бетонную клумбу и в результате по «скорой» был доставлен в нейрохирургическое отделение ближайшей больницы. На опухоль в паху ни «скорая помощь», ни приемное отделение внимания не обратили. Не обращали на нее внимания и в отделении, пока не пришел положительный ответ на реакцию Вассермана. Тогда-то был приглашен на консультацию дерматовенеролог, и наконец-то несчастный страдалец встретился с тем специалистом, с которым он со своим сифилисом и должен был встретиться.

На беду всех докторов, ранее занимавшихся этим больным, консультант-дерматовенеролог оказалась вредной старухой старой закалки. Вместо того чтобы сделать из этого случая великолепный анекдот, она сделала из него докладную на имя директора департамента здравоохранения. Смотрите, мол, дорогой и любимый начальник, как работают ваши доктора, совершенно позабывшие клинику сифилиса. Смотрите и радуйтесь! А заодно и готовьтесь к эпидемии сифилиса. Если так работать, то долго ее ждать не придется!

Радость была великой, всеобъемлющей и всеохватной. На разбор этого случая пригласили всех сопричастных и вдобавок представителей администраций всех кожно-венерологических диспансеров Москвы. Представители должны были проникнуться важностью проблемы, усилить просветительскую работу среди врачей других специальностей и наладить более тесное взаимодействие с ними. Проще говоря — составить и представить в департамент красивый план действий, а затем ежегодно представлять по этому плану не менее красивые отчеты. От станции «Скорой помощи», кроме врача, госпитализировавшего «фигуранта», на разборе также присутствовала Елена Новицкая. В качестве заместителя главного врача станции и директора «провинившегося» регионального объединения.

— Да, положеньице то еще… — Главный врач подперла подбородок кулаком и задумалась.

Заместитель главного врача станции «Скорой помощи» — это вам не заведующий заводским здравпунктом. Это человек, вхожий в сферы и знающий расклады. А также обладающий нужными знакомствами. Шепнет слово где надо — и будут неприятности. Одно дело, когда сотрудник, считающий себя несправедливо уволенным, пытается добиться справедливости «снизу» и, совсем другое дело, если у этого сотрудника есть зацепка «наверху». Тогда можно неожиданно такой подзатыльник получить, что слетишь со своего места кубарем. В один момент.

Пока главный врач думала о том, что делать с Даниловым, ее заместитель смотрела в окно и размышляла — не зря ли она вообще затронула эту тему? Может, стоило промолчать — глядишь, и место главного врача бы вскоре освободилось? В итоге пришла к выводу, что нет, не зря: во-первых, еще не факт, что место досталось бы ей, а во-вторых, в подобных случаях велик риск слететь со своего места за компанию с главным врачом. Нет, лучше не форсировать события, а сидеть и не рыпаться. Подзаработать денег, упрочить полезные связи и тогда уж действовать наверняка, сведя вероятность осечки к минимуму.

Определившись, Татьяна Никитична стала ждать, пока начальство определится. Какая будет команда: «Ату его!» или «Отбой!»?

— Пробегись-ка по его прежним местам работы… — нарушила молчание главный врач.

— Уже. Никого, — лаконично ответила Татьяна Никитична.

Она действительно не имела знакомых среди руководства тех учреждений, где раньше работал Данилов.

— Не знаю, как и быть, — вздохнула главный врач. — Уравнение с тремя неизвестными.

— Интересно, берет ли он? — Татьяна Никитична потерла большой палец об указательный и средний, давая понять, что речь идет о деньгах, хотя к чему еще могло относиться слово «берет»?

Если берет, то это хорошо. Один звонок куда следует — и прощание с вредным доктором состоится без участия администрации. Главное только правильно сориентировать обэповцев, чтобы те правильно «заслали казачка».

— Эту тему лучше вообще не затрагивать! — отрезала главный врач, но потом все же снизошла до пояснений: — Хватит с меня и Сорочинца! Еще один взятый с поличным, и там, — последовал многозначительный взгляд в потолок, — создастся впечатление, что в нашем диспансере взятки поставлены на поток! И потом, он не похож на тех, кто берет. Те, кто берет, знают, что их в любой момент можно взять за жопу, и потому так не борзеют. Нет, дорогуша, этот вариант отпадает!

— Жаль, — Татьяна Никитична капризно выпятила нижнюю губу, — вариант же, в сущности, беспроигрышный. Если с умом взяться за дело, то повод можно создать на пустом месте.

— Я же сказала — отпадает этот вариант! — прикрикнула главный врач. — Что, больше предложить нечего? Включи соображалку!

«Сама включи, — огрызнулась про себя Татьяна Никитична, — если есть что включать. Берешь на работу черт знает кого, сама цепляешься к сотрудникам, а я тебе должна варианты придумывать? Нашла дурочку! Если этот вариант отпадает, то придумай другой!».

Татьяна Никитична прекрасно понимала, почему главный врач взяла на работу Данилова. Мало того что верховная администрация в диспансере придирчива и сурова, так еще и с Ангелиной Александровной надо уметь поладить. Ангелина Александровна — та еще штучка. Если невзлюбит кого, так в неделю выживет. Данилов ее вроде устраивает, жаловаться ни разу не прибегала. Пока не прибегала.

Минут через десять Татьяна Никитична откровенно заскучала и начала демонстративно поглядывать на часы — то на настенные, то на свои наручные.

— Иди, — разрешила главный врач, — закроем пока этот вопрос. На время. Сделаем вид, что ничего не произошло.

— А ничего и не произошло, Марианна Филипповна, — улыбнулась Татьяна Никитична, уловив перемену в настроении главного врача. — Подумаешь, немного поговорили на отвлеченную тему во время собрания!

— Если так смотреть — то да, ничего не произошло, — согласилась главный врач. — Но все-таки он очень неприятный человек.

Неприятный человек в это время пил у себя дома кофе и думал о том, что Марианна Филипповна — та еще сволочь. Поразительное, надо сказать, совпадение мыслей.

Данилов пил кофе, а американец Том Уэйтс щедро делился с ним своей печалью:

Shе tоок аll mу mоnеу Аnd mу bеst friеnd Yои кnоw thе stоrу Неrе it соmеs аgаin I hаvе nо рridе I hаvе nо shаmе Yои gоttа mаке it rаin…

В четверг к Данилову заглянула Майя Борисовна с тоненькой ученической тетрадкой в руках.

— Вот, бегаю по кабинетам, вместо того чтобы сидеть и принимать взносы, — пожаловалась она. — Кроме меня, некому взяться за столь ответственное дело, как новогодняя вечеринка. Вы участвуете? Ресторан «Две заставы», взнос — по полторы тысячи с носа, а там уже кто как разгуляется. Тридцатого числа.

— Спасибо, Майя Борисовна, но я, наверное, откажусь.

«Наверное» Данилов вставил только для того, чтобы его отказ не выглядел слишком сухим и категоричным. К тому же Майя Борисовна — хороший человек, такой и отказывать трудно.

— Почему? — Майя Борисовна сунула тетрадку в карман халата и присела к даниловскому столу. — Это же прекрасная возможность перезнакомиться с коллегами в неформальной обстановке! Давайте, а?

Данилов подумал о том, что за последние годы он просто устал знакомиться с коллегами. Коллеги уже начинали путаться в голове. Встретишь в торговом центре знакомого человека, поздороваешься, ответишь на дежурный вопрос «как дела?», сам задашь его и лихорадочно вспоминаешь — в роддоме ты вместе с ним работал или в Склифе? Карусель какая-то в голове, честное слово.

— Если вы думаете…

— Я ничего не думаю, Майя Борисовна, — улыбнулся Данилов. — Просто я человек новый, еще не влившийся в коллектив. Я же комплексовать буду, стесняться и вас всех стеснять. Зачем? Вот ес… когда освоюсь, тогда и начну отжигать на ваших замечательных вечеринках. А за приглашение спасибо!

— Так вы никогда в коллектив не вольетесь, — махнула рукой Майя Борисовна. — И не освоитесь никогда. Здесь, на работе, вокруг вас не люди, а всего лишь сотрудники. То есть вы видите их только с одной стороны, и они вас тоже видят только с одной стороны. Ладно, что вам объяснять, вы же взрослый дяденька, сами все понимаете…

В дверях Майя Борисовна обернулась и сказала:

— Со временем все забывается, плохое даже раньше, чем хорошее. Главное — не подливать масла в огонь, тогда он сам по себе погаснет.

— Я учту, — серьезно пообещал Данилов. — Спасибо.

— Если надумаете — то до завтрашнего вечера можете сдать деньги.

— Как-то странно, — подумал вслух Данилов. — Повсюду под Новый год надо за два месяца зал заказывать, а у вас…

— Дело в том, что с «Двумя заставами» у нас давняя дружба. Мы их обследуем и лечим, а они нам обеспечивают культурный досуг на высшем уровне. За вменяемые деньги.

Глава седьмая. ТРАМВАЙ ЖЕЛАНИЯ.

Новогодний прием у Полянского проходил в узком кругу. В таком узком, что уже некуда — хозяин и гость, больше никого.

— А я надеялся, что ты познакомишь меня со своей новой девушкой, — сказал Данилов после обмена подарками: одеколон от Полянского на галстук от Данилова.

— Я тоже надеялся, что ты придешь с Еленой, — ответил Полянский.

— Елена сегодня дежурит.

— Что так?

— Это вашу кафедру можно на две недели оставить без присмотра, а «Скорую помощь» — нельзя.

— Отсюда вывод — наша кафедра более ответственна и организованна, нежели «Скорая помощь».

— Просто ваша кафедра никому не нужна. — Данилов вошел в комнату, оглядел уставленный вазочками и тарелками журнальный стол и недоверчиво поинтересовался:

— Неужели ни одна женская рука не касалась этого великолепия?

— Сам, все сам! — гордо ответил Полянский. — От креветочного салата до баже — все своими руками!

— До чего?

— Стыдно не знать, что такое «баже», — укорил Полянский. — Это же грузинский ореховый соус!

— Ну, я же не в институте питания работаю. — Данилов плюхнулся в кресло, схватил с блюда кусок ветчины, обмакнул его в ореховый соус и отправил в рот. — А что, вкусно! Впрочем, грецкие орехи никому еще не удавалось испортить!

— Разве я забыл положить вилки? — деланно удивился Полянский.

— Нет, не забыл, вот лежат. Да ты садись, не стой над душой…

— Сначала пойдем на кухню, кое-что покажу.

Ничего не поделаешь — пришлось вылезать из уютного кресла и отправляться на кухню.

— Вот! Это мой новогодний подарок самому себе! — Полянский указал рукой на новенькую кофеварку. — Готовит обалденный кофе! Просто нектар!

Кофеварка была огромной, чуть ли не с половину холодильника.

— Вообще-то качество кофе в первую очередь зависит от качества исходного продукта, — заметил Данилов. — Но выглядит внушительно и прекрасно гармонирует с холодильником и микроволновой… Только ведь у тебя, кажется, уже была кофеварка? Только другая, поменьше.

— Была, но не моя. То есть моя, но не совсем. Короче говоря — мне ее подарили, а потом…

— При разделе имущества забрали обратно, — догадался Данилов.

— Скажем так — «при расставании», — поправил Полянский. — Но разве то была кофеварка? Так, одно название! А это — вещь!

— Монстр!

— Программное управление, мощность тысяча двести ватт…

— А я думал — литров в сутки!

— …вращающийся капучинатор, предварительная варка, автоматическая прочистка, подсветка кнопок, индикатор нагрева…

— У меня такое чувство, что ты собрался перепродать ее мне, — перебил Данилов. — Лучше скажи, чем это так соблазнительно пахнет из духовки?

— Свининой с грибами под сметаной.

— Праздник живота, значит? — оживился Данилов. — Правильно я сделал, что не позавтракал! Хотел сначала, но потом подумал — поберегу место, явно у Игоря будут вкусные бутерброды с сыром и колбасой. А тут ореховый соус, свинина с грибами, да еще кофе из космической кофеварки…

— Почему из космической? — удивился Полянский.

— Потом что она похожа на корабль из «Звездных войн»! А теперь пошли обратно — надо же расчистить стол для свинины с грибами.

— Иди, я сейчас. — Полянский присел возле духовки и принялся сосредоточенно рассматривать готовящееся блюдо.

Что там было рассматривать, если все завернуто в фольгу, Данилов не понял. Он вернулся за стол и до появления хозяина развлекался самостоятельно, наполовину опустошив вазочку с ореховым соусом.

— Что будем пить? — крикнул из кухни Полянский.

— Апельсиновый сок, — ответил Данилов. — Или вишневый, или что есть.

— Есть и то, и другое. — Полянский принес два пакета с соками и бутылку красного вина. — А я с твоего позволения побалуюсь винишком.

— Балуйся на здоровье, — разрешил Данилов. — Мне без разницы, что пьют окружающие.

— И не тянет? — Полянский налил Данилову апельсиновый сок, сел на диван и стал ввинчивать штопор в пробку.

— Совершенно. Так что можно уже перестать спрашивать об этом.

— Извини, больше не буду, — Полянский налил себе вина и поднял бокал. — С наступившим!

— С наступившим! — отозвался Данилов.

Чокнулись, отпили понемногу и принялись за еду.

— Ты вот говоришь — «познакомишь со своей новой девушкой», а у меня на девушек постепенно развилась идиосинкразия. — Полянскому явно хотелось выговориться, он даже не стал дожидаться, пока Данилов похвалит по очереди все, что стояло на столе. — Натуральная идиосинкразия…

— Переходи на мальчиков, — посоветовал Данилов. — В чем проблемы?

— С мальчиками будет то же самое.

— Уходи в монастырь.

— Спасибо, мне и дома хорошо.

— Тогда в чем же дело?

— Дело в том, что стоит только впустить женщину в свою жизнь, как она тотчас же начинает опутывать тебя какими-то обязательствами и внушать, что отношения немыслимы без жертв. Это очень напрягает…

— Согласен, — кивнул Данилов, протягивая Полянскому свою опустевшую тарелку. — Положи селедки под шубой, пожалуйста.

— Это не селедка, а кальмар, — сказал Полянский, орудуя ложкой. — Очень вкусно!

На даниловский взгляд с селедкой было бы вкуснее, но и с кальмарами есть можно. Вот с сушеной воблой явно бы не пошло.

— Вкусно, — похвалил Данилов. — Ты не отмалчивайся, Игорь. Начал — так давай подробности, кто тебя опутывал и чем?

— Все и всем! Одна решает, что я должен все бросить и ехать с ней Германию…

— В турпоездку или…

— Или. Она, видите ли, решила, что там у меня больше перспектив! Другая порывается увезти меня в Израиль, а третья — приучить носить свитера крупной вязки!

— Свитера — это хуже всего, — посочувствовал Данилов. — Крупная вязка не только визуально увеличивает объем, но и подчеркивает складки на животе. Кто советовал тебе такую чушь?

— Неважно!

— Это, наверное, чтобы уберечь тебя от посягательств других женщин.

— Каждый раз, каждый раз я надеюсь на лучшее! Но буквально с третьего дня знакомства начинается это «ты должен», «нам надо», «ради меня»…

— Но, согласись, и ради тебя тоже что-то делалось. Взять хотя бы Катю, самую лучшую девушку на свете, — напомнил Данилов. — Она так трогательно о тебе заботилась…

— Она чуть было не задушила меня своей заботой! — вспылил Полянский. — Я не знал, как выпутаться из этой липкой заботливой паутины! А как противно она сюсюкала: «Гоша то, Гоша се, Гоша, пусенька моя…».

Чтобы не подавиться, Данилов поспешно проглотил все, что было у него во рту, и лишь потом рассмеялся.

— Что смешного? — обиделся Полянский. — Я, между прочим, не анекдот рассказываю!

— Я представил, как ты сидишь на диване с больной ногой, а она целует тебя в лысинку и называет «пусенькой». Это так трогательно, — отсмеявшись, сказал Данилов. — У тебя видеозаписи случайно не сохранилось?

— Не было у меня таких записей. Ни видео, ни аудио. Ладно, замнем этот разговор. Ты меня все равно не поймешь.

— Нет, почему же? — возразил Данилов. — Я тебя прекрасно понимаю. И так же прекрасно понимаю причину твоих страданий. Я, кстати, не раз говорил тебе о ней…

— Что-то не припоминаю. — Полянский наморщил лоб.

— Могу повторить, мне не трудно. У каждой из своих женщин ты очень умело создаешь впечатление того, что она у тебя последняя и единственная, самая-самая и так далее. Тебе нравится перебарщивать с чувствами, вот ты и стараешься. Причем стараешься так хорошо, что сам начинаешь верить. Получается нечто вроде замкнутого круга. Разумеется, такое тесное сближение накладывает на людей какие-то обязательства. Разумеется, человек, который многое дает тебе, рассчитывает получить взамен столько же, если не больше. И далеко не все, кто быстро загорается страстью, способны так же быстро остыть. Твоя стихия, дружище — курортные романы. Встретились, упали друг другу в объятия и через две-три недели расстались навсегда.

— Но почему я такой невезучий? — вздохнул Полянский и залпом выпил вино, оставшееся в его бокале. — Почему?

— Потому что не надо из каждой мимолетной интрижки делать высокую любовь! — жестко сказал Данилов. — Вот у меня в скоропомощную эпоху был роман с… Ну, неважно с кем, важно, что был. Легкий, приятный роман, никого ни к чему не обязывающий и ничем не осложняющий жизнь. Почему он был таким? Потому что я ничего не обещал и честно давал понять, что это всего лишь эпизод, не более того. Соответственно, от меня ничего не требовалось. Но ты ведь у нас не такой. Тебе же надо, чтобы каждый раз как в индийском фильме. Так чего же ты жалуешься?

— Некоторым людям везет с друзьями. Их понимают…

— А тебе везет с подругами. Попробуй немного измениться. Перестань всякий раз форсировать события, предоставь отношениям развиваться в нормальном темпе, и все будет хорошо. Во всяком случае — естественно. Ты постепенно привыкнешь к своим цепям и не будешь замечать их веса. А может, станешь воспринимать их как украшение. И потом, это же так здорово, когда о тебе заботятся! Вот представь себе, как бы ты сидел дома со своей травмированной ногой без Кати. Скучно, беспомощно, тягостно. А так — и умыт, и накормлен, и вообще… Да я бы на твоем месте на такой самоотверженной девушке женился не раздумывая…

— Телефон запомнишь или записать? — ехидно предложил Полянский.

— Я уже женат, если ты забыл. И потом — мы разговариваем о тебе. Не буду долго занудствовать, скажу лишь одно — будь последователен и помни поговорку насчет того, что любящий кататься должен и санки возить с энтузиазмом…

— Как твоя новая работа? — сменил тему Полянский, давая понять, что хватит с него, рассчитывавшего на сочувствие и понимание, даниловских поучений.

— Никак, — поморщился Данилов. — Надо бы сделать перерывчик…

Он «осадил» съеденное соком и расслабился, откинувшись на спинку кресла.

— Благодать… Спасибо тебе, добрый хозяин. Съел бы еще, да для главного блюда место надо оставить.

— Так что с работой?

На заданный повторно вопрос невежливо давать односложный ответ, поэтому Данилову пришлось слегка вдаться в подробности:

— С работой ничего особенного. Восхищаться нечем, страдать тоже не от чего. Небольшая напряженность в отношениях с главным врачом, дурра-заведующая, хорошая медсестра. Наоборот было бы хуже.

— Наоборот?

— Это если хорошая заведующая и дурра-медсестра. Заведующую мне контролировать не надо, и за ее промахи я не отвечаю.

— То есть если честно, то тебе там не нравится?

— Можно сказать и так, — согласился Данилов.

— И ты был бы не прочь поискать себе другое место?

— Игорь! Хоть ты не подкалывай! Сколько можно искать новое место? Я только и делаю что пребываю в творческом поиске! Не собираюсь я пока ничего искать. Работа как работа, есть плюсы, есть минусы.

— Не горячись, прошу тебя. — Полянский предостерегающе поднял руку. — А то ненароком подавишься, а я ведь совершенно не помню, в каком месте делают трахеостомию.[8].

— Вообще-то в экстренных случаях делается не трахеостомия, а коникотомия.[9] Эх ты, двоечник!

— Какая разница, все равно ножом по горлу! Давай не будем отвлекаться. Я ведь интересуюсь не из праздного интереса.

— А из какого тогда? Из научного?

— Есть у меня одно предложение, которое могло бы тебя заинтересовать…

— Давай ты не будешь его озвучивать? — попросил Данилов и коварно сделал вид, что принюхивается. — Кажется, пригорело у тебя…

Полянский рванул на кухню, но сразу же вернулся и показал Данилову кулак.

— Склонность к насилию — главная наша проблема, — ответил на это Данилов. — Если мне показалось, то это не означает, что я заслуживаю тумаков.

— Я тут такую сцену в магазине видел, просто ужас! — округлил глаза Полянский. — Стоял себе в очереди к кассе, как вдруг один мужик, весьма приличного вида и почтенного возраста, начал бесноваться, да так, что я просто опешил. Ему кассир не смогла пробить рыбу, потому что он не завесил ее в рыбной секции. Сам, казалось бы, виноват, но мужик моментально вскипел, начал орать, материться, схватил эту рыбину за хвост, а она вот такая, — Полянский развел руки в стороны сантиметров на восемьдесят, показывая, какой была рыба, — и дважды ударил кассира рыбиной по голове. Со всей силы!

— Да ну?!

— Он бы и дальше ее бил бы, но вмешались другие покупатели, что стояли впереди, оттолкнули его и вырвали или выбили рыбу из рук. А там уже и охрана подоспела. И знаешь, что меня поразило больше всего? То, что некоторые придурки в очереди смеялись, а один даже орал: «Рыба-меч! Рыба-меч!» Кассир в крови, народ в шоке, а эти идиоты хохочут. Весело им…

Данилов сразу же вспомнил пару показательных случаев из собственной практики на «скорой», но приводить их не стал. Сказал только:

— Идиотов хватает, увы.

Подав свинину с грибами, Полянский попробовал вернуться к пройденной теме.

— Если соберешься менять работу, то имей в виду, что у меня есть интересное предложение, — сказал он. — Изложить подробности?

— Сказал же — пока не надо, — отказался Данилов. — Когда соберусь искать, тогда и изложишь.

Данилов принципиально не хотел подробностей. Начнешь ими интересоваться — настроишься на смену работы. А сколько можно менять шило на мыло? Другое дело, когда тебя откровенно выживают, тогда уж ничего не поделаешь. А бегать с места в поисках недостижимого идеала бессмысленно.

Глава восьмая. БУТИКОВЫЕ СТРАСТИ.

Галина Дейкурская, работавшая менеджером по закупкам в фирме, шьющей головные уборы, обожала сеть бутиков «Беллемолле» — и это обстоятельство окончательно испортило отношения между главным врачом Марианной Филипповной и доктором Даниловым. Чего только не бывает в жизни! Нити судеб перепутаны столь причудливо, что и вообразить невозможно.

Великий мыслитель Платон считал, что не следует удивляться происходящему, ибо ничто не происходит случайно, а все идет так, как должно идти. Жан Жак Руссо, мыслитель не менее великий, утверждал, что глупо было бы самообольщаться, воображая, будто вся природа принимает участие в незначительных событиях человеческой жизни. Усердно притворявшийся мыслителем Фридрих Энгельс был убежден в том, что случайность представляет собой только один полюс взаимозависимости, другой полюс которой именуется необходимостью.

Владелец сети бутиков женского белья «Беллемолле» умел объединять противоречия не хуже Энгельса, только делал это не ради красного словца, а ради получения прибыли. В «Беллемолле» можно было удовлетворить высокие амбиции за не очень большие деньги, если, конечно, не слишком придираться к качеству товара. Во всяком случае, дела у «Беллемолле» шли хорошо, ведь сочетание непомерных амбиций со скудным достатком — не только судьбоносное, но и распространенное.

Рекламный слоган «Беллемолле» — «возбуждает, но не разоряет» — был знаком не только москвичкам, но и жительницам Петербурга, Ростова-на-Дону, Нижнего Новгорода, Екатеринбурга и Самары. Сам владелец мечтал дотянуть свою сеть до Владивостока, а там и о Европе с Японией можно будет думать. Прикольно же, если российская торговая сеть начнет продавать в Италии «эксклюзивное итальянское белье», сработанное в мелких цехах, раскиданных по Подмосковью и сопредельным с ним областям! Жаль, что такой прикол нельзя предать гласности, разве что с близкими друзьями в бане поржать…

В тот злополучный вечер Галину привела в «Беллемолле» срочная необходимость. Дело в том, что на сайте знакомств DааDи, где Галина уже третий год висела в поисках своей второй половинки, ей сегодня назначили свидание — поздний, чуть ли не ночной, романтический ужин с намеком на не менее романтическое продолжение. Ужин планировался не в каком-то задрипанном кафе, а в хорошем ресторане. И кадр был ценный, из тех, которыми не разбрасываются — тридцать пять лет, юрист, адвокат по гражданским делам, обеспеченный, стройный и лицом хорош. Если нос-картошку подправить, то вылитый Орландо Блум получится, только голубоглазый. Короче говоря, судьба посылала Галине шанс, который нельзя было упускать.

Свидание было назначено внезапно, посреди рабочего дня.

«Как дела?».

«Хорошо, а твои?».

«У меня неожиданно освободился вечер, думаю, чем бы заняться».

«Вау! Здорово!».

«А ты сегодня свободна?».

«Ну, вообще-то да».

«Так давай встретимся — нам давно пора познакомиться».

«Давай, а где мы встретимся?».

«Куда я могу за тобой заехать в девять вечера?».

«А куда мы пойдем?».

«Предлагаю мой любимый кабачок — ресторан „Жоффруа“ на Пречистенке. Устроит?».

«Да, конечно. Давай тогда встретимся у выхода из метро „Кропоткинская“, того, что на бульваре».

«О'кей. Потом, если захочешь, я покажу тебе свое новое приобретение — очаровательный городской пейзаж сороковых годов прошлого века. Я уверен, что узнаю тебя сразу, но на всякий случай сообщи, во что ты будешь одета…».

Позднее свидание давало возможность как следует подготовиться. Сославшись на поднявшуюся температуру, Галина отпросилась у начальницы на полтора часа раньше. Начальница легко поверила в ложь, скорее всего потому, что в предвкушении долгожданной встречи (три месяца тупой и нудной переписки — это серьезное испытание!) на щеках Галины выступил румянец, а в глазах появился блеск. Последний секс случился в ее жизни полтора месяца назад и, если честно, особой радости не принес. Неизвестно почему, но Галина была уверена, что сегодня ее ждет восхитительный вечер и не менее восхитительная ночь, что все пройдет на самом высшем уровне.

Ради высоких целей можно было позволить себе кое-какие траты. В частности, приобрести в бутике «Беллемолле» на Новослободской черный кружевной комбидрес, просвечивающий насквозь, но одновременно подтягивающий нуждающееся в подтягивании и подчеркивающий то, что требуется подчеркнуть. Изящный предмет «кусался» — почти пять тысяч! — но, увы, за полторы штуки брендовую вещь не купить. Разве что китайскую подделку.

Чистоплюйка Галина всегда стирала то, что непосредственно соприкасается с телом, прежде чем надеть, но сегодня было не до стирки. Забежать домой (на пятый год жизни в Москве привыкаешь называть «домом» снимаемую напополам однушку в Марьиной Роще), наскоро принять душ, выпить чашку крепкого кофе, одеться и убежать навстречу приключениям… Когда тут стирать и сушить?

В пять минут десятого Галина грациозной походкой конькобежца на ходулях (новые, еще ни разу не надеванные сапоги немилосердно жали) вышла из метро на Гоголевский бульвар и, укрывшись от дождя под зонтом, стала расхаживать взад-вперед, высматривая того, с кем ей предстояло встретиться. Странно, но, кажется, он еще не пришел…

В девять семнадцать Галина решила перестать угадывать в проходящих мимо мужчинах своего любителя живописи и подождать, пока он сам ее не найдет.

В половине десятого она начала немного нервничать — мужчине нельзя настолько опаздывать, тем более на первое свидание.

В девять сорок три Галина вспомнила о том, что они не обменялись телефонами. Сам он не предложил, а она в офисной суете, где даже обедать полагалось за рабочим столом, отвечая на звонки, забыла об этом, хотя обычно, сговорившись о свидании в Сети, всегда на всякий случай просила у «жёниха» номер телефона и давала свой.

В девять сорок пять Галина уронила зонтик и разрыдалась, спрятав лицо в ладонях. К ней сразу же подскочил какой-то старый хрыч из числа тех, чей бес в ребре никак не может угомониться. Галантно подал зонтик, обдав заодно запахами чеснока и пива, и поинтересовался, не может ли он утешить «прекрасную незнакомку». Галина взяла зонтик, послала кандидата в утешители на три веселые буквы и пошла вверх по сырому Гоголевскому бульвару. Безучастная ко всему происходящему, словно сомнамбула, дошла до «Арбатской», перешла на «Боровицкую» и поехала домой — лечиться от очередного разочарования.

Лечилась Галина всегда одинаково — напивалась в стельку. Сегодня она сделала это в компании с соседкой и подругой. Пережевывая любимую тему «все мужики сволочи», девушки уговорили «под колбаску» почти литр мартини, заполировали остатками молдавского коньяка и уснули в обнимку на диване, не раздеваясь…

Зуд в интимном месте поначалу не вызвал опасений — подумаешь, почесалось. «Зарастает от невостребованности, вот и чешется», — горько усмехнулась Галина. Очень скоро зуд стал донимать капитально, к тому же от постоянных расчесов лобок покрылся гнойными прыщами. Галина обратилась в одиннадцатый кожвендиспансер, где у нее сразу же, без проволочек, диагностировали фтириаз, он же — лобковый педикулез, заболевание, вызываемое маленькими, почти незаметными глазу паразитами из подотряда вшей.

— Где-то месяц тому назад, плюс-минус неделю, вас «наградили» этой дрянью, — сказала доктор Бычкова и, встретив непонимающий взгляд пациентки, уточнила для особо непонятливых: — Кто-то из ваших партнеров.

Не помышляя ввиду долгого воздержания ни о чем таком венерическом, Галина явилась на прием к дерматологу, а не к венерологу.

— Не может быть!

— По воздуху лобковые вши не передаются, потому что летать не умеют.

Фраза «не может быть!» в кожвендиспансере звучит постоянно.

— Где я могла их получить, если я уже… — Сколько именно «уже», говорить не хотелось. — А вы точно уверены?

— Точно, точно, — посуровела Бычкова, подобно всем врачам не любившая, когда пациенты пытаются оспорить выставленный диагноз. — Учтите, что для предотвращения рецидивов рекомендуется проводить лечение зараженных партнеров одновременно. Ну, а если не сексуальный контакт, то, может быть, бытовой. Общее белье, общее полотенце…

Полотенца у Галины и ее соседки были разными, висели в разных углах ванной, бельем и прочей одеждой они никогда не менялись. Даже при желании не смогли бы из-за разницы в размерах. Галина была девушкой субтильной, а соседка Надя носила одежду пятьдесят шестого размера.

— Подумайте на досуге, найдите причину, ее устранение в ваших прямых интересах. А пока что вот вам рецепт. Обработаете этим спреем всю пораженную поверхность, оставьте на полчаса, а затем смойте все теплой водой с мылом…

— Волосы сбривать?

— Не обязательно, но если хотите — сбривайте. Все постельное и нательное белье обеззаразить кипячением и прогладить для верности, особенно по швам, а то, что нельзя кипятить, опрыскать вот этой аэрозолью. — Бычкова записала название на отдельной бумажке, чтобы пациентка, на вид не слишком блещущая умом, не перепутала бы препараты. — Не бойтесь, пятен и разводов она не оставляет.

— А запах? — пискнула Галина.

— Запах приятный и нестойкий, — обнадежила Бычкова. — С серной мазью не сравнить…

Дома Галина первым делом полечилась и обработала белье, а затем начала искать причину заражения. Заодно сообщила новость соседке. Та сразу же ускакала в ванну осматривать себя, но ничего такого не нашла.

— Ну не ветром же мне их надуло! — в сердцах воскликнула Галина, отчаявшись найти источник заражения. — Что за херня!

— Ветром не могло, а вот с новыми трусами — запросто, — ответила соседка.

— Во-первых, я стираю все, что покупаю, а во-вторых, трусов я месяца три как не покупала, если не больше…

И тут Галина вспомнила про тот самый кружевной комбидресс, купленный в «Беллемолле», надетый нестиранным и так и не пригодившийся. Если что и подходило по срокам, так только эта покупка, мирно ждавшая своего часа в шкафу после сегодняшней обработки аэрозолем.

— Комбидресс! — ахнула она. — Но я его в бутике покупала…

— А что, в бутике не люди работают? — скривилась соседка, одевавшаяся на вещевых рынках и в душе сильно завидовавшая франтоватой моднице Галине. — Взяла его какая-нибудь сучка из продавцов, чтобы покрасоваться перед своим хахалем, а утром вернула на место! Если минут десять в нем покрасоваться, то и стирать незачем…

Соседка работала помощником нотариуса, но везде представлялась как юрист, считая, что два курса заочного обучения на юридическом факультете дают ей право на это.

— Ты, Галь, будешь дурой, если спустишь им такое, — прищурилась она. — Дело пахнет скандалом, а из скандала можно выжать большие деньги. Чек у тебя сохранился?

— Сохранился. — Пытаясь понять, в какую дыру постоянно уходят деньги, Галина вела строгий учет своим расходам. — Только как я смогу доказать?..

— А доказывать ничего не надо, потому что до суда дело не дойдет! Они откупятся раньше — какой фирме охота судиться с покупателем, да еще по такой причине? Компенсируют тебе ущерб как миленькие! А это знаешь какие деньги? Тысяч триста спокойно можно с них слупить! Ну, что ты задумалась?

— Не знаю… Я же стесняться буду.

— Чего тебе стесняться? Ты же не на панели своих вошек подцепила? С каждым может случиться! Ты насчет денег подумай. Разве ж можно упускать такой шанс?

Денег, конечно, хотелось. Деньги — они никогда не лишние, особенно такие большие.

— А получится, Надь?

— Получится! Я тебе помогу, подруги мы или как? А для стопроцентной гарантии успеха мы подключим к этому делу журналистов.

— Как?

— У меня есть связи на телевидении…

«Связями на телевидении» гордо называлось шапочное знакомство с одной из постоянных клиенток — сотрудницей редакции городских новостей одного из «дециметровых» каналов. Знакомство пришлось как нельзя кстати — происшествие сочли перспективным, то есть могущим привлечь внимание зрительской аудитории, и обеспечили ему информационную поддержку. Для «полновесного» сюжета было решено заснять не только визит разгневанной Галины в магазин, но и сделать мини-репортаж из одиннадцатого кожвендиспансера, в котором лечилась Галина.

Марианна Филипповна никогда бы не стала ни главным врачом, ни заслуженным врачом Российской Федерации, если бы не умела правильно общаться с прессой и телевидением. А «правильно» означало — только с ведома и одобрения вышестоящего руководства, и никак иначе.

Корреспондентку и оператора главный врач встретила любезно, даже чаю предложила, но отвечать на вопросы отказалась и съемки в диспансере запретила. Нечего срывать работу медицинского учреждения. Настырные телевизионщики попробовали самовольно сунуться в кабинет к доктору Бычковой, но в результате были выпровожены охранником на улицу.

— Будете безобразничать — вызову наряд! — строго предупредил охранник. — Нас милиция уважает и в обиду не даст. Как бы еще камеру вам не разбили при задержании…

Те, кто быстро сдается, недолго задерживаются на телевидении. Минутой позже белый «Форд Транзит» с логотипом телевизионного канала, сменив место парковки, встал напротив входа в диспансер. Дружно показав охраннику средние пальцы (выкуси, противный!), сотрудники телевидения начали приставать с вопросами ко всем, кто намеревался войти в диспансер или выходил из него. Если велено сделать репортаж, то возвращаться без него никак нельзя.

Охранник, периодически выходящий на улицу покурить, чисто из профессиональной вредности пытался мешать, но во-первых, это случалось время от времени, а во-вторых, кадры с возбужденным охранником не только украшают репортаж, но и стимулируют интерес к нему, ведь там, где все хорошо и неинтересно, обычно снимать не препятствуют.

Данилов, выходивший во вторую смену, намеревался обойти девушку с микрофоном, преградившую ему дорогу, но в этот момент охранник решил проявить себя в очередной раз.

— Эй, доктор! — крикнул он, аккуратно гася окурок о край урны. — Хозяйка запретила общаться с этой публикой.

— Эй, охранник! — в тон ему ответил Данилов, мгновенно вскипев. — Это у тебя хозяйка есть, а у меня нету.

Он посмотрел на часы, увидел, что до начала работы есть еще целых семнадцать минут, и сказал девушке:

— Можно пообщаться, только быстро.

— Очень приятно! — расцвела та, скороговоркой назвала себя и свой канал и добавила: — Мы делаем репортаж о диспансере.

Название канала Данилов разобрал, потому что уже видел логотип на микроавтобусе, а вот как зовут корреспондентку, так и не расслышал. Вроде как Инна… Или Нина? Переспрашивать не стал — какая разница?

Оператор нацелился оком камеры на Данилова.

— Вы работаете здесь, в одиннадцатом кожно-венерологическом диспансере? — Корреспондентка указала рукой на двери, за которыми скрылся охранник.

— Да, — кивнул Данилов.

— Можно узнать ваше имя и специальность?

— Зовут меня Владимир Александрович, я — физиотерапевт.

— О, это очень важная и нужная специальность! — довольно неискренне восхитилась корреспондентка.

— В медицине ненужных специальностей нет, — ответил Данилов.

— Скажите пожалуйста, Владимир Александрович, а как вы относитесь к тому, что многие главные врачи запрещают съемку в своих учреждениях?

«Корректный вопрос, — оценил Данилов. — Не конкретно о нашей Марианне Филипповне спрашивает, а вообще о главных врачах».

— Возможно, они и правы, потому что кроме сотрудников в медицинских учреждениях находятся еще и пациенты, — ответил Данилов. — И кто-то из них может быть против того, чтобы его даже случайно показали во время обращения за медицинской помощью. Врачебная тайна должна соблюдаться.

— А врачам есть что скрывать? — улыбнулась корреспондент.

— Всем нам есть что скрывать, — улыбнулся в ответ Данилов. — И никому не хочется, чтобы его тайны выносились на всеобщее обозрение.

— А что вы думаете о такой проблеме, как лобковый педикулез?

— Это не проблема, — немного удивившись такому неожиданному вопросу, ответил Данилов. — Лобковый педикулез излечивается всего за полчаса.

— Вам нравится ваша работа?

— Да, конечно, без этого все теряет смысл.

— Легко ли работать в кожно-венерологическом диспансере?

— Работать везде сложно. Если, конечно, добросовестно относиться к своему делу.

— Вы не боитесь заразиться здесь какой-либо болезнью?

— Не боюсь. Надо просто вести себя правильно.

— О чем вы мечтали, когда учились на врача? О работе в кожно-венерологическом диспансере?

— Об этом я тогда не задумывался.

— А о чем же все-таки задумывались?

— Наверное о том, чтобы найти свое место в жизни. Об этом, как мне кажется, думают все.

— Кого больше среди ваших пациентов — молодежи или лиц старшего возраста?

— Всех хватает. Более точно затрудняюсь ответить.

Стоит ли торчать на морозе для того, чтобы задавать людям такие тупые вопросы? Спросила бы что-то дельное или интересное. Или им платят сдельно — по количеству заданных вопросов? Тогда — конечно, любую пургу можно нести, главное, чтобы побольше вопросов задать. Маразм всемогущ и вездесущен.

— И последний вопрос. Скажите, Владимир Александрович, вы часто покупаете вещи в бутиках?

— Никогда, — ответил Данилов. — На это моей зарплаты не хватает.

— Спасибо вам! — Корреспондентка наградила Данилова на прощание ослепительной улыбкой и рванулась к доктору Кобахидзе, только что вышедшему из диспансера. — Можно спросить — вы здесь работаете или лечитесь?

— Я здесь краны меняю и трубы, которые протекают. — Кобахидзе заговорщицки подмигнул Данилову. — Сантехник я здешний.

К сантехникам у сотрудников телевидения не было никакого интереса. Кобахидзе спокойно направился к своей машине, припаркованной на другой стороне улицы.

Данилов еще раз взглянул на часы и заторопился в кабинет. Охранник, сидевший у входа, сделал вид, что не заметил его. Данилов не стал ничего ему говорить, считая, что уже сказал достаточно.

— А я видела в окно, как у вас интервью брали! — сообщила Алла Вячеславовна, едва только Данилов вошел в свой кабинет. — Что у вас спрашивали хоть?

— Да так, ничего особенного! — Данилов расстегнул «молнию» на куртке. — Можно сказать — ничего толком не спрашивали.

— А я думала, что-то криминальное случилось, раз телевидение приехало. Имейте в виду, Владимир Александрович, что Марианна Филипповна велела телевизионщиков выставить.

— Я в курсе. — Данилов повесил куртку в шкаф и снял с вешалки халат. — Охранник уже сообщил.

— Как бы у вас неприятностей не было…

— К неприятностям я давно привык, Алла Вячеславовна, а потом я же не сказал ничего такого, что могло бы нанести урон репутации нашего дорогого диспансера…

Вечером Данилов включил телевизор в спальне и, выщелкав пультом нужный канал, сказал Елене, сидевшей с ноутбуком в кровати и оценивавшей новые предложения на рынке недвижимости:

— Пусть поработает, у меня сегодня какие-то чудики с этого канала интервью на улице брали. Правда, я забыл спросить, когда меня покажут…

— А на какую тему было твое интервью?

— Поверишь — сам не понял.

— Ладно, только сам следи, а то я снова погрязла в вариантах.

Обстоятельств, то и дело мешающих обмену двух их квартир в одну, было много, но главным из них оставалось желание Елены «посмотреть, не подвернется ли что-нибудь получше». Данилов относился к растягиванию подбора вариантов на годы спокойно. «Свое от нас не уйдет, — думал он, — а пока и так нормально».

Показали Данилова только в четверть двенадцатого, причем не в новостях, а в передаче «Потребительские страсти», посвященной, как и было ясно из названия, мытарствам покупателей и клиентов.

Благодаря тому, что от нечего делать Данилов начал смотреть передачу с начала, он оказался в курсе событий, приведших в диспансер, точнее — ко входу в диспансер, корреспондентку Наину Анилину. Заодно и имя ее прочел в мелькнувших на экране субтитрах. Правда, от телевизионной версии своего интервью Данилов выпал в осадок, и это еще мягко сказано. А что вообще сказать, когда твои ответы переставляются местами, а вместо задаваемых вопросов звучат совсем другие?

Рассказав о том, как недружелюбно их встретили в одиннадцатом кожвендиспансере (у оператора, оказывается, кроме большой камеры была еще и скрытая, запечатлевшая разговор с главным врачом, скитания по диспансеру и пререкания с охранником), корреспондент объявила:

— Но и здесь нашлись люди, которым дорога правда.

На экране появился доктор Данилов.

— Как живой! — одобрила Елена. — Обычно так вот на ходу снимают отвратительно, люди сами на себя не бывают похожи, а тебя я сразу узнала!

— Я тоже, — улыбнулся Данилов.

— Можно узнать ваше имя и специальность? — спрашивала на экране Наина.

— Зовут меня Владимир Александрович, я — физиотерапевт.

— Скажите, пожалуйста, Владимир Александрович, а как вы относитесь к тому, что многие главные врачи запрещают съемку в своих учреждениях?

— Всем нам есть что скрывать. И никому не хочется, чтобы его тайны выносились на всеобщее обозрение.

— Вы считаете, что так и должно быть? Или же надо вести себя более открыто, для начала — сказать правду о том, каким образом заразилась Галина Дейкурская?

Наина стояла практически спиной к камере и оттого ее губ видно не было. Хорошая позиция — можно смело делать переозвучку, не боясь несовпадения артикуляции с произносимым.

— Да, конечно, без этого все теряет смысл.

— Может быть, для врача выявление пути заражения составляет проблему?

— Это не проблема.

— Вам, наверное, сложно работать в таком закрытом, ревностно оберегающем свои тайны, кожно-венерологическом диспансере?

— Работать везде сложно. Если, конечно, добросовестно относиться к своему делу.

— Вы не боитесь открыто говорить правду? Не боитесь остаться без работы?

— Не боюсь.

— Когда вы узнали о том, что произошло с Галиной Дейкурской, вам захотелось, чтобы виновные были наказаны и впредь подобные случаи не повторялись бы?

— Об этом я тогда не задумывался.

— Как по-вашему, сможет ли Галина Дейкурская добиться справедливости без суда?

— Не знаю.

— Есть ли вообще человеческое отношение к больным?

— Где-то может и есть, но не у нас.

— Когда мы сможем более конструктивно пообщаться с главным врачом вашего диспансера и врачом, лечившим Галину Дейкурскую?

— Никогда.

Вдоволь налюбовавшись на себя, Данилов взял пульт и выключил телевизор.

— Несуразно немного, но в целом в тему, — оценила Елена. — Чувствуется, что бунтарский дух взыграл в тебе нешуточно.

— Это дурь в ком-то нешуточно взыграла. — Данилов еле переборол желание запустить пультом в погасший экран. — Да я вообще никакого понятия не имел ни об этой девчонке, из-за которой они к нам явились, ни об этом бутике. И как можно требовать от врача, чтобы он установил конкретный путь заражения? Что за чушь? Неужели ты думаешь, что я вообще мог наговорить такую фигню? Тоже мне, нашла Че Гевару!

— Представляю, как порадуется твое начальство. — Елена опустила крышку ноутбука. — Лучше бы она это твое интервью не видела.

— Сама не увидит, так добрые люди расскажут. Мир — он ведь не без добрых людей.

Глава девятая. «ТRОРFЕN» ИЛИ «ТRIРРЕR»?

Данилов был уверен, что разговор у главного врача начнется с одной из двух народных мудростей. С «нельзя выносить сор из избы» или же с «не плюй в колодец — пригодится воды напиться». Однако не угадал. Марианна Филипповна молча впилась в него глазами и изучала так, как изучают японские туристы алмазный трон царя Алексея Михайловича в Оружейной палате — дотошно, не отводя взгляда и одновременно прикидывая в уме ценность. Разве что кругом не обошла — как сидела за своим столом, так и осталась сидеть. Не хватало только сакраментального: «Так вот ты какой, Владимир Данилов!».

Данилов постоял в дверях, затем, не дождавшись приглашения, подошел к столу главного врача и так же, без приглашения, сел на стул. От недружелюбия, исходившего от главного врача, заломило в висках.

— Зачем? — наконец-то насладившись созерцанием Данилова, спросила главный врач. — Зачем вы полили нас грязью по телевизору?

— Виноват, Марианна Филипповна, оправдываться не стану. Не понял, с кем имею дело. Но говорил-то я совершенно другое, то есть отвечал на совершенно другие вопросы.

Данилов с утра несколько раз пытался дозвониться до Наины Анилиной, но звонил он по двум телефонным номерам, указанным на сайте канала. По обоим номерам один и тот же звонкий девичий голос отвечал: «Наина на выезде, что ей передать?».

— Охранник сказал вам, Владимир Александрович, что я не разрешила этим… деятелям вести съемки в диспансере?

Лучше бы он промолчал, этот чертов охранник! Тогда бы и не было никакого интервью. Вот почему в жизни происходят такие глупые казусы? Вроде все делаешь правильно, во всяком случае — ничего не делаешь неправильно, а результат такой, что хоть стой, хоть падай. Захочешь так накосячить — ничего не выйдет, слишком уж все глупо.

— Сказал, — подтвердил Данилов.

— Я, конечно, понимаю, что взрослому, дееспособному, не ограниченному в своих правах мужчине никто не запретит общаться с журналистами, но теперь-то вы убедились, что я не зря пыталась оградить сотрудников от общения с телевидением?

— Убедился.

В версию с коварным изменением вопросов и ответов Марианна Филипповна не верила. Совсем не верила, нисколько, ну вот ни капельку. Не такая она была дура, точнее — вообще не была дурой, во всяком случае не считала себя таковой, для того чтобы поверить в оправдание Данилова.

Никаких случайностей! Случайностей, как известно, вообще не бывает. Оставалось только понять, что стоит за всем этим. То ли просто злая воля доктора Данилова, который, невзлюбив главного врача, не мог упустить случая напакостить ей, да еще по-крупному, то ли чьи-то происки, расписанные на много ходов вперед как гроссмейстерская шахматная партия.

Слишком сложная интрига? Так и приз того стоит, точно так же, как Париж стоит своей мессы. Пост главного врача кожно-венерологического диспансера нельзя сравнивать с постом главного врача поликлиники или небольшой медсанчасти, хотя на первый взгляд эти учреждения весьма схожи между собой. Главный врач кожно-венерологического диспансера (если он, конечно, не идиот или кристально честный человек, что, в сущности, одно и то же) помимо основной статьи доходов — закупок и ремонтов — имеет и вторую, размерами порой превышающую первую — ежемесячные «налоги» с «практикующих» врачей, то есть с тех, кто помимо официальных доходов имеет еще и крупные неофициальные.

Кто может иметь хороший «левый» доход в обычной поликлинике? Такой, чтобы ежемесячно отстегивать от щедрот главному врачу, чтобы тот не мешал заниматься делом? Разве что уролог да заведующая женской консультацией. Ну, может, еще и врач ультразвуковой диагностики, если только у него есть соответствующая репутация и соответствующий аппарат. На переносном «телевизоре» много не наработаешь, и картинка не та, и впечатление не то.

Но больше того, что перечисленные доктора заработают всем скопом, приносит один лишь сифилидологический кабинет. А кабинетов этих в диспансере два — мужской и женский. А есть еще отделение платных услуг, при правильной постановке дела приносящее доход не только диспансеру, но и его руководителю, отделение медицинских осмотров, венерологическое отделение, та же ультразвуковая диагностика… Не диспансер, а золотое дно, источник вечного достатка. И желающих черпать из этого источника великое множество. Почему бы кому-то не «устроить» на работу доктора Данилова, пообещав ему за содействие сладких плюшек, хотя бы — должности заведующего физиотерапевтическим отделением плюс карт-бланш[10] на все виды деятельности, вплоть до устройства на базе отделения подпольного солярия. Такой вариант вполне возможен. Если не можешь свалить снаружи — начинай разрушать изнутри. Кто же эта скотина? И ведь не спросишь так, в лоб: «На кого работать изволите, доктор Данилов?» Этот бесстыжий изобразит непонимание, похлопает глазами и конечно же ни в чем не признается. Вон, про свое паскудное выступление по телевидению сразу байку сочинил. Я не я и лошадь не моя. Подставили его телевизионщики, как же. Что-то Бычкову они не смогли подставить — как сунулись в кабинет, так и вылетели оттуда. Потому что Таня Бычкова — человек, а этот вот, доктор Данилов — просто мерзавец и скотина.

— Жаль только, что поздно, — вздохнула главный врач. — Дело уже сделано.

— Все люди делятся на две категории…

— Ах, оставьте, пожалуйста, в покое классификацию, Владимир Александрович, — перебила главный врач, — а какие только категории не делят людей и по каким только поводам этого не происходит… Даже по взглядам на происхождение слова «триппер» люди делятся на две категории. Да-да, одни производят это слово от немецкого слова «trорfеn» — «капать», а другие же от английского «triрреr» — «путешественник» или «танцор», что даже еще показательнее.

— И кто же прав?

— Сторонники немецкой версии, хоть она и корява. Но я вам тут не лекцию о языкознании читаю, а просто даю понять, что не надо уводить разговор в сторону.

«Где логика? — подумал Данилов. — Сама уводит разговор куда-то в сторону и пытается обвинить в этом меня».

Данилов хотел сказать по делу. О том, что люди делятся на две категории — те, кому можно верить, и те, кому верить нельзя. Если главный врач ему не верит, то, наверное, им лучше поскорее расстаться.

Примерно о том же думала до начала разговора Марианна Филипповна, но теперь, под влиянием все усиливающегося и усиливающегося раздражения, мысли ее потекли в другом направлении. Главный врач диспансера все больше и больше склонялась к тому, что от Данилова надо избавиться, что называется, «капитально и окончательно». Так, чтобы сама она оказалась бы ни при чем, а другим была бы хорошая наука. Иначе говоря, Марианне Филипповне отчаянно захотелось подвести Данилова под дамоклов меч уголовного дела, хотя совсем недавно она считала столь кардинальную меру неподходящей.

Ничего, ради стоящего дела (а что может быть более стоящим, чем месть?) можно закрыть глаза и на то, что это будет второе уголовное дело в диспансере менее чем за полгода. Жизнь непредсказуема, случается в ней и такое. Проще отчитаться по этому поводу на собрании в окружном управлении, выслушать несколько ехидных замечаний в свой адрес, чем позволить доктору Данилову остаться безнаказанным за свои действия. А были они запланированными или спонтанными — так хрен редьки не слаще.

Опять же увольнение сразу после интервью, в котором сотрудник критиковал диспансер, будет шито белыми нитками. Можно сразу же начинать разговор о преследовании, о принуждении к увольнению. Бить во все колокола, дудеть во все дудки и поливать грязью диспансер вместе с его главным врачом. После этого об административной работе придется забыть навсегда. Пусть уж остается, так удобнее будет отомстить.

В том, что отомстить получится — было бы желание! — Марианна Филипповна не сомневалась. И берет доктор Данилов деньги с пациентов или не берет — это дело вторичное. Первично желание администрации — посадить доктора Данилова. Разница только в том, что берущих деньги легче подставить. Не берущих — труднее, но тоже возможно. Таким не дают деньги, а вбрасывают. Приходят на прием или просто заходят в кабинет, беседуют пару минут и быстро уходят, оставив на столе деньги. Тут же врываются оперативники с понятыми, и начинается карусель. Сколько ни доказывай потом следователю, что ты не верблюд, ничего не получится. Заявление о вымогательстве взятки было? Было! Дача взятки имела место? Имела! Деньги меченые в кабинете найдены? Найдены! Так в чем же дело? Пожалуйте на скамью подсудимых, отвечать за совершенное преступление!

— Я никак не могу понять, почему во всю эту историю с зараженным бельем из магазина надо впутывать наш диспансер? — нарушила молчание главный врач; пауз в сегодняшней беседе вообще было много. — Мы-то тут при чем? Пролечили эту женщину как полагается, ничего лишнего, никаких скандалов, но как можно требовать от нас дать заключение о том, что заражение произошло посредством купленного белья?

— Никак. — Поскольку его ответ противоречил показанному по телевизору, Данилов счел нужным добавить: — Мои слова «это не проблема» касались не путей заражения, а непосредственно лобкового педикулеза. Я ответил, что это заболевание не представляет собой проблемы, поскольку лечится, можно сказать, мгновенно.

— А лобковый педикулез вы все-таки обсуждали?

— Они задали вопрос, я ответил.

Данилов терпеть не мог оправдываться. Оправдываться вообще тяжело, а уж когда тебе не верят, то втройне. Голова продолжала болеть; виски слегка отпустило, но теперь вступило в затылок. Хотелось послать главного врача с ее упреками куда-нибудь подальше, встать и уйти. Исполнению этого желания мешали два обстоятельства. Во-первых, осознание того, что ты сам в некотором роде виноват в случившемся, а во-вторых, после изрядно затянувшихся поисков работы уходить «в никуда» больше не хотелось. Если уж прыгать, то конкретно с места на место. А долгие поиски работы опасны тем, что, руководствуясь пословицей «На безрыбье и рак рыба», начинаешь рассматривать и совершенно неподходящие варианты. Собственно так и произошло с устройством на работу в КВД. Будь у Данилова хоть какая-нибудь альтернатива, он бы здесь не оказался.

Вконец замучив Данилова вопросами, главный врач неожиданно сменила гнев если не на милость, то, во всяком случае, на нейтралитет.

— Я очень надеюсь, что на этом наши с вами трения закончатся, — сказала она, не без усилия растягивая губы в улыбку. — Мне кажется, что вы сделали правильные выводы из случившегося. По крайней мере, мне хочется в это верить. Всего доброго, Владимир Александрович, я вас больше не задерживаю.

— Сейчас или вообще? — на всякий случай уточнил Данилов.

— Сейчас. — Улыбки на лице главного врача уже не было. — Если бы дело шло к «вообще», то сегодняшнего разговора не было бы.

«Одно из двух — или Марианна все же человек, или она влюблена в меня без памяти. — Сразу же после выхода из кабинета главного врача Данилов занялся анализом. — Третьего варианта здесь быть не может. „Влюблена“ отпадает сразу, значит, человек. Надо бы нажать на этих гадов, чтобы дали в эфир какое-нибудь опровержение…».

«Нажиму на гадов» Данилов посвятил три последующих дня. Звонил как заведенный на телевидение и выслушивал, что Наины Анилиной «к сожалению, сейчас здесь нет». Неуловимая Наина то еще не пришла, то была «на выезде», то уже ушла. Узнать номер ее мобильного не получилось — девушка, отвечавшая на звонки, не разглашала конфиденциальную информацию. Хоть проси, хоть угрожай, хоть волком вой.

Данилов подумал о том, чтобы взять пару дней за свой счет и подкараулить Наину возле офиса телеканала, адрес которого был указан на сайте. Поначалу идея показалась заманчивой, но после не очень долгого размышления Данилов от нее отказался. Представил, как Наина пройдет мимо него, не желая вступать в разговор, — и что тогда? Догонять и хватать за руки? Кричать вслед ругательства? Глупости какие.

Перебрав в уме всех знакомых, Данилов не нашел среди них ни одного, хоть каким-то боком причастного к телевидению. Пришлось звонить Полянскому, круг знакомых которого был гораздо шире. К тому же одна из недавних его пассий работала в Останкино, ассистентом режиссера.

— Уймись, дружище, ты никому ничего не докажешь, — сразу же обломал Полянский. — На телефоне сидит девушка, специально нанятая для того, чтобы вежливо, но твердо отфутболивать всех недовольных склочников.

— Это я-то недовольный склочник? — удивился Данилов.

— В их понимании — да. Тебя же по телевизору показали, прославили на всю Москву.

— Ославили, а не прославили.

— Какая разница? А ты звонишь, права качать собираешься… ты думаешь, что эта девица интересуется, на месте ли та, кому звонят? Нет, она про всех отвечает, что они сейчас недоступны. Те, с кем надо соединить, звонят по другим телефонам, номера которых на сайте не указаны. Поверь мне, я знаю.

— Катя просветила?

— Не только. Пару лет назад нечто подобное произошло с моим шефом, и как ты можешь догадаться, почетное право добиваться справедливости было предоставлено мне.

— И как?

— А никак! Меня долго мурыжили, водили за нос, а когда я попробовал козырнуть связями шефа в верхах, просто послали.

— Куда?

— Вова, что с тобой? Ты пьян? Куда у нас посылают?

— Что — прямо так и послали?

— Слегка завуалировали, культурные ведь люди, но в целом посыл и адрес не вызывали сомнений. Так что если у тебя нет свидетелей и нет документального подтверждения…

— Что за документальное подтверждение?

— Копия снятого материала или договор, в котором сказано, что интервью нельзя выпускать в эфир, пока ты не завизируешь текст.

— Какой там может быть договор? Это же просто уличное интервью!

— Тогда забей на все это и утешайся мечтами! — рассмеялся Полянский.

— Какими?

— Ну, представляй, как однажды эта самая чучундра явится к тебе на прием вся в прыщах, а ты ей назначишь что-нибудь такое, что прыщей у нее станет в пять раз больше. И будешь злорадно хихикать, потирая ручонки.

— Не назначу, — совершенно серьезно ответил Данилов. — Это уже пройденный этап.

— Она у тебя уже лечилась? — изумился Полянский. — Так вот где собака зарыта!

— Нет, я не об этом. Были случаи, когда по работе, еще на «Скорой», я сталкивался с теми, к кому испытывал глубокую личную неприязнь…

— Ты мне об этом никогда не рассказывал.

— А нечего было рассказывать. Неприязнь испытывает гражданин Данилов, а доктор Данилов должен делать свое дело и не заморачиваться проблемами гражданина Данилова. Ему и без того проблем хватает. Это принцип. И кажется мне, что мы когда-то обсуждали такое.

— Не помню. И что — даже желания не было отыграться? — не поверил Полянский.

— Представь себе, никакого. Правда, звонить потом в стационар и интересоваться состоянием, как обычно я делал, когда госпитализировал кого-то из знакомых, тоже не было.

— Тогда утешайся тем, что твои ответы не прицепили к вопросам, касающимся департамента здравоохранения и его директора! Тогда бы тебе пришлось искать работу на периферии, в Москве перед тобой все двери были бы закрыты!

— Ты прав, — согласился Данилов. — Стоит представить, что все могло обернуться еще более худшим образом, как сразу становится легче. Спасибо тебе за заочный сеанс психотерапии.

Утром следующего дня Данилов позвонил на телеканал. В неизвестно какой уже раз, но точно зная, что этот раз — последний. Спросил Наину, услышал, что она еще не подошла, и поинтересовался, нельзя ли оставить для нее сообщение.

— Да, конечно, — ответила девушка.

— Сообщение от Владимира Данилова, врача из одиннадцатого КВД, — уточнил он. — Передайте ей, пожалуйста, что она мелкая пакостница и подлая аферистка.

— Это все?

— Я мог бы добавить еще кое-что, но мне совестно вас утруждать, — съязвил Данилов и повесил трубку.

Сегодня он должен был выходить во вторую смену, поэтому утро было долгим. Можно было и для музыки найти время. Данилов достал скрипку и сыграл этюд Венявского. Сегодня скрипка доставляла особое удовольствие, и Данилов связал это с началом белой полосы в жизни. Отношения с главным врачом вроде как начали выправляться, в истории с интервью поставлена жирная точка, работа в диспансере, если разобраться, ничем не хуже других работ, у Елены на работе все хорошо, ребенок в порядке, хотя кто их разберет, этих подростков. Жизнь вообще прекрасна, но когда все складывается хорошо, она прекрасна вдвойне.

Данилов решил выждать месяц-другой, а потом уже определяться — подыскивать себе другую работу или нет. Случается же так, что поначалу все не складывается, идет наперекосяк, а потом вдруг выправляется. Надо семь раз все отмерить, а потом резать, если понадобится.

Жить хотелось не только спокойно, но и интересно. «Может, с одной из кафедр стоит подружиться? — подумал Данилов. — Статейку какую написать или в исследовании поучаствовать. Для общего развития полезно. Надо бы прозондировать почву, есть ли у них темы, так или иначе связанные с физиотерапией. Да что это я? Конечно же есть. Вся дерматология, можно сказать, тесно связана с физиотерапией, как же может не быть таких тем? При первой же возможности поинтересуюсь».

Глава десятая. СКАБРЕЗНОСТИ СКАБИЕСА.

Не успела забыться история с гражданкой Дейкурской, которая, кстати говоря, так ничего и не добилась, как в диспансере случился новый скандал, связанный с микроскопическими спутниками человека. Только на сей раз речь шла не о лобковых вшах, а о чесоточном клеще.

Мало вылечить чесотку — надо еще и предупредить ее рецидив, новое заражение. Вне своего большого друга — человека — чесоточный клещ может прожить до двух недель, пока с голодухи не протянет ноги, то есть лапки. Забьется такая тварь в шов на простыне и заразит своего бывшего «хозяина» заново. Так можно годами лечиться без какого-либо эффекта. Поэтому одновременно с лечением дома у больного чесоткой (по-научному это называется семейным или квартирным очагом чесотки) проводятся текущая и заключительная дезинфекции.

Текущую дезинфекцию проводит сам больной или члены его семьи. Лечащий врач только объясняет, что и как надо сделать. Некоторым приходится растолковывать все так долго, что иногда кажется — лучше уж самому все сделать, меньше устанешь. Всего-то и дел — изолировать больного, обеззаразить кипячением его нательное и постельное белье да прогладить с обеих сторон горячим утюгом всю верхнюю одежду, которую нельзя кипятить. Ну и уборка, конечно.

Заключительная дезинфекция проводится дезинфекционной станцией. Врач должен получить согласие больного на ее проведение и сообщить в дезинфекционную станцию по месту его жительства. На станции выписывают наряд и посылают бригаду — когда одного, а когда и двух человек.

Прибыв на место, бригада опрыскивает химическими средствами все, что только можно опрыскать, а то, что хозяева обработать не дают (например, верхние носильные вещи), забирается для камерного обеззараживания. Разумеется, на взятые для обработки вещи выписывается квитанция, как же без нее. Без квитанции никак.

Только вот принимают вещи и выписывают квитанции одни люди, а выдают их — другие. И понимание того, что представляет собой «дубленка женская коричневая с капюшоном, 52 размера», у них разное.

— Вы представляете, — волновалась дама, пришедшая на прием к Марианне Филипповне, — я сдала этим жуликам чудесную итальянскую дубленку, а получила назад какой-то дрянной тулупчик! Правда, коричневый, с капюшоном и пятьдесят второго размера. И теперь они говорят, что ничего мне не должны! Ну как это не должны, если должны!

— Уважаемая… — главный врач запнулась, позабыв, как зовут посетительницу.

— Ольга Даниловна, — подсказала та.

— Уважаемая Ольга Даниловна. Я искренне сочувствую вашему горю, но вы обратились не по адресу. Дезинфекционная станция брала ваши вещи, вот с ней-то вам и надо разбираться. Я как главный врач диспансера, здесь совершенно ни при чем.

— А кому подчиняется дезинфекционная станция?

Посетительница была молода, примерно между тридцатью и сорока, но ближе к тридцати, образованна (сказала, что работает бухгалтером) и очень настойчива.

— Территориальному управлению Роспотребнадзора по городу Москва.

— А вы здесь ни при чем?

— Совершенно ни при чем.

— А мне кажется, что очень даже при чем! Ведь это ваш врач организовал все эти как бы мероприятия! Ведь это он убедил меня сдать верхнюю одежду на дезинфекцию!

— Это его долг, — заметила Марианна Филипповна.

— Его долг — лечить людей, а не обворовывать!

— Для таких громких заявлений нужны доказательства, — нахмурилась главный врач. — У вас они есть?

— Доказательств нет, но это не означает, что я не смогу добиться своего!

— Добивайтесь, — разрешила главный врач. — Ко мне какие претензии? Конкретно?

— Конкретно вы покрываете преступников! — взвизгнула посетительница. — Ваши врачи выбирают состоятельных людей и потом получают от исполнителей свою долю!

— Повторяю еще раз — без доказательств…

— Да плевать мне на то, что вы там себе твердите! — Посетительница вскочила на ноги. — Я хочу получить обратно свою вещь, а от меня пытаются отделаться! Не выйдет! Я выведу всех вас на чистую воду! Мало того что сотрудник, который пришел проводить дезинфекцию, делал мне непристойные намеки, так я еще и без дубленки осталась! Я иду в прокуратуру!

Уходила скандалистка медленно, словно надеясь, что ее остановят и вернут, но главный врач позволила ей уйти. Хлопок дверью получился знатный, аж ложечка в чашке, стоявшей на столе, звякнула.

Марианна Филипповна подумала о том, что чесотка определенно действует на психику и действие это сохраняется надолго после излечения. Взять хотя бы эту идиотку. Пришла не по адресу, да еще устроила такой концерт! Ведь объясняешь русским языком, а толку никакого.

Идиотка не идиотка, а позвонить главному врачу дезинфекционной станции было надо. Негласный начальственный кодекс предписывал предупреждать коллег-врачей о возможных жалобах и осложнениях.

— Алексей Захарович, Белецкая беспокоит…

— Здравствуйте, Марианна Филипповна! Всегда рад слышать! Чем обязан? Опять мои вашим чем-то не угодили?

— Гражданке одной они не угодили. Фамилию я не запомнила, но если надо, могу уточнить у врача. А как зовут, помню — Ольгой Даниловной…

— Кружечникова! — простонал Алексей Захарович. — Она мне все нервы вымотала своей дубленкой!

— Только что у меня была и сказала, что пойдет в прокуратуру.

— Да пусть хоть в Международный суд в Гааге отправляется! У меня все законно. Сдала, получила и ушла, а права качать начала только на следующий день. Если видела, что не своя дубленка, так зачем брала? А теперь поздно пить боржом.

— Она еще сказала, что ваш сотрудник, который к ней приезжал, делал ей непристойные намеки.

— Приезжал к ней наш ветеран, Михаил Михайлович. Он если и делает кому-то непристойные намеки, так только насчет того, что неплохо бы за труды стакан поднести. К дамам у него давно энтузиазма нет — скоро семьдесят лет отмечать будет.

— Некоторые и в семьдесят — знаете какие ходоки! — заметила Марианна Филипповна.

— Знаю. Но и своих сотрудников тоже знаю, и достоинства их знаю, и недостатки. Пусть жалуется. Надо бы еще в ПНД справиться, не стоит ли она у них на учете.

— Возможно. — Марианна Филипповна вспомнила выражение глаз Кружечниковой. — Ну, смотрите сами, я просто предупредить позвонила.

— Спасибо. У меня вообще сейчас какой-то раздрай, — пожаловался Алексей Захарович. — И все, что интересно, так или иначе связано с чесоткой. То в скабиозории вертеп устроили, то эта история с дубленкой. Сплошная нервотрепка.

Скабиозорием называется городской противочесоточный центр, в котором врачи-дерматологи проводят диагностику и лечение чесотки у лиц без определенного места жительства.

— А что в скабиозории? — участливо спросила Марианна Филипповна. С Алексеем Захаровичем они приятельствовали.

— В скабиозории — скабрезности! — скаламбурил Алексей Захарович. — Набрал новый народ…

— А старый куда дели?

— Кто на пенсию вышел, кто уволился. Набрал, значит, а они так хорошо сдружились, что на работу совсем положили. Бомжами не занимались, попросту гоняли их, а большую часть рабочего времени уделяли совместному распитию спиртных напитков и всему, что после распития следует. Безобразничали, короче, как могли. Захожу, представьте себе, среди рабочего дня в кабинет, а там медбрат докторшу прямо на столе приходует!

— Неужели?

— Я на свои очки пока не жалуюсь — что было, то и увидел. Теперь потихоньку навожу порядок. Выгнал бы всех сразу, но сами понимаете…

— Понимаю, не самому же все это тянуть, пока новый народ наберется.

— Ладно, хватит жаловаться, а то я совсем раскис что-то. Зимняя депрессия, не иначе. — Тон собеседника стал бодрее. — Я вообще-то сам вам звонить собирался со дня на день. Тут моя племянница собралась в Москву из Воронежа, она дерматовенеролог, в прошлом году ординатуру закончила, поработала немного у себя там и поняла, что это несерьезно. Перспектив ноль, денег мало. У вас там, случайно, места для нее не будет? Девочка умная, вменяемая, не замужем и в ближайшие годы рожать вообще не собирается…

— Ну, это самое главное! — рассмеялась Марианна Филипповна. — Рожать все они не собираются, а потом…

— Моя Алечка не из таких! — заверил Алексей Захарович. — У нее один приоритет — карьера. Ну и в Москве зацепиться, конечно.

— Карьера — это хорошо, — одобрила Марианна Филипповна. — Вопрос в том, насколько она у вас вменяемая.

— Насколько надо. А что, есть у вас местечко?

— И местечко найти можно, — многозначительно ответила Марианна Филипповна, — и в заведующие быстро вытянуть. В заведующие отделением медицинских осмотров, например.

— Это было бы просто здорово!

— Если она, конечно, вменяемая настолько, насколько надо.

— Я же уже сказал — насколько надо, настолько и вменяемая.

— Хорошо, пусть как приедет, приходит ко мне знакомиться.

— Так я могу надеяться? — Алексей Захарович будто боялся, что Марианна Филипповна передумает.

— Если я смогу на нее надеяться, то и вы сможете…

Закончив разговор, Марианна Филипповна подошла к зеркалу, вдоволь полюбовалась на себя — разве не красавица? — ободряюще улыбнулась себе и сказала:

— Оружие возмездия надо ковать собственноручно!

Затем вернулась за стол, взяла мобильный и позвонила мужу — предупредить, что придет домой поздно. Причин позднего возвращения Марианна Филипповна никогда не придумывала, ведь чем больше будешь врать, тем скорее спалишься. Она говорила правду: «милый, ты не против, если я сегодня запоздаю, мы тут с девочками собрались немного оттянуться?» Муж неизменно отвечал, что он не против, и Марианна Филипповна отправлялась немного оттянуться. Правда, оттягивалась она не с подружками, а в компании очередного любовника. Любовников же Марианна Филипповна старалась менять как можно чаще. Она любила разнообразие и не собиралась ни к кому привыкать.

В кабинет вошла Майя Борисовна.

— Вас Казаровский домогается, Марианна Филипповна, — доложила она. — Очень воинственно настроен.

Казаровский был генеральным директором фирмы, выигравшей тендер на ремонт кабинетов и коридора первого этажа диспансера. Выиграв тендер, он никак не мог приступить к ремонту, потому что главный врач все не давала распоряжения освободить кабинеты и перекрыть для пациентов часть коридора. Казаровский просрочил начало работ больше, чем на неделю и оттого сильно нервничал.

— Сколько вы будете меня мурыжить? — вместо приветствия с порога спросил Казаровский.

— Здравствуйте, — как ни в чем не бывало поприветствовала гостя главный врач. — Садитесь, пожалуйста. Кофе или чай?

— Вы мне зубы не заговаривайте! — Казаровский сел на стул, заскрипевший под его тушей, поставил свой черный кожаный портфель на пол, достал из кармана пиджака скомканный носовой платок и отер вспотевшую лысину. — Я к вам не чаи гонять пришел.

— Нет так нет. Слушаю вас, Георгий Максимович.

— Когда вы позволите мне начать ремонт?! Еще два-три дня проволочек, и я не уложусь в сроки! Что вообще происходит?

— Происходит обычный рабочий бардак. Мне этот ваш ремонт свалился как снег на голову, и я уже об этом говорила. Вначале он планировался на лето, потом кому-то там, — Марианна Филипповна указала пальцем в потолок, — загорелось устроить тендер раньше, но меня об этом никто не предупредил. Забыли, видите ли.

— Вы не могли не знать! — возразил Казаровский.

— Тем не менее — не знала. А кабинеты вам освободить — это не стул с места на место переставить. Надо решить, куда кого пересадить — так, чтобы ни на день, ни на час не прерывалась работа. Никто ведь не позволяет нам закрываться на ремонт. Я уже дала распоряжение заместителю.

— Я только что у нее был, но она даже разговаривать не захотела! Сразу же отправила меня к вам!

— Да Валентина Сергеевна просто боится с вами разговаривать, Георгий Максимович. — Ровный тон голоса и общее спокойствие Марианны Филипповны резко контрастировали с возбужденным состоянием Казаровского. — Вы же опять будете наседать, требовать, угрожать…

— Да на вас же это не действует!

— Хорошо, что вы это поняли, — удовлетворенно кивнула Марианна Филипповна. — Все вопросы лучше решать мирно, без угроз. А то можно подумать, что только один вы всех знаете и повсюду вхожи, а мы здесь так… случайные люди. И вообще я не люблю, когда на меня пытаются давить. То, что у вас хватило средств выиграть тендер, — на слове «средств» главный врач сделала ударение, — еще не дает вам права всех нас тут строить. Это своих гастарбайтеров вы можете на испуг брать, а со мной и моими сотрудниками я попросила бы общаться повежливее и посдержаннее. И не надо надоедать Серафиме Леонидовне, она очень занятой человек и такими мелочами не занимается. Ей важно одно — чтобы медицинские услуги населению оказывались бы в полном объеме и на должном уровне.

— Когда я смогу приступить к ремонту? — уже более спокойно спросил Казаровский.

— Сейчас я не могу вам ответить, мне надо узнать у Валентины Сергеевны, что уже сделано.

— Ничего там не сделано!

— Георгий Максимович, разве вы не знаете, что невежливо перебивать собеседников? — ласково, чуть ли не по матерински, укорила Марианна Филипповна, наслаждаясь своей победой, в которой она уже не сомневалась. — И как это вы, совершенно посторонний человек, смогли оценить, что сделано, а что не сделано? Давайте продолжим нашу беседу завтра. Загляните ко мне после обеда, ладно?

Казаровский ничего не ответил. Вместо этого он достал из портфеля конверт и положил его на стол перед Марианной Филипповной. Выражение лица у него при этом было таким, словно одновременно разболелись все зубы.

«Конверт заранее приготовил, но комедию все равно ломал — вдруг на халяву прокатит, — усмехнулась про себя Марианна Филипповна. — Превосходный, просто классический образец жлоба, хоть в музее выставляй».

— Сколько там? — не прикасаясь к конверту, спросила она.

— Десять, — буркнул Казаровский.

— Напомните мне, пожалуйста, цену вашего контракта, — попросила Марианна Филипповна.

— Один миллион шестьсот восемнадцать тысяч четыреста шестьдесят восемь рублей, — отчеканил Казаровский.

Главный врач молча и очень выразительно посмотрела на конверт.

— Треть я возвращаю, — сказал Казаровский. — Пятьсот сорок тысяч. Реальная цена контракта — чуть больше миллиона.

— Я в курсе, — ответила Марианна Филипповна и снова посмотрела на конверт.

Казаровский громко вздохнул и полез во внутренний карман пиджака за бумажником.

«Торгуемся, как на рынке, — подумала Марианна Филипповна. — Как же противно иметь дело с неинтеллигентными людьми».

По одной, словно сдавая карты, Казаровский выложил на конверт четыре пятитысячные купюры. Посмотрел в глаза главному врачу и добавил еще две. Марианна Филипповна кивнула, открыла верхний ящик стола и быстрым движением руки смахнула туда конверт и купюры. По старой привычке прикрыла все рекламным фармацевтическим проспектом, лежавшим на краю стола, и только потом закрыла ящик.

Казаровский все это время смотрел на нее и ждал ответа.

— Завтра к девяти утра можете присылать рабочих, Георгий Максимович. Вам освободят все левое крыло. Только гардероб я прошу отремонтировать в воскресенье, когда нет пациентов. Мне его переводить некуда, а закрыть по зимнему времени я его тоже не могу.

— Сделаем в воскресенье, — пообещал Казаровский. — Спасибо вам, Марианна Филипповна.

В последней фразе главному врачу послышалась ирония.

— И вам спасибо, Георгий Максимович.

Сорок тысяч Марианна Филипповна заработала исключительно благодаря своему изощренному уму и нахальству. Еще вчера ей позвонила начальник управления окружного здравоохранения Серафима Леонидовна Коровкина, настропаленная Казаровским, и в весьма жестких выражениях потребовала «прекратить валять дурака и заниматься саботажем».

— Если послезавтра с утра ремонт не начнется — разговор будет другим! — предупредила грозная начальница. — Гляди у меня!

Марианна Филипповна клятвенно заверила Коровкину в том, что послезавтра утром ремонт обязательно начнется, но про себя решила сделать последнюю попытку, которая, как известно, не пытка, «раскрутки» Казаровского. И разыграла все как по нотам! Ну, разве не умница? Просто взять да и вытащить сорок тысяч рублей из воздуха!

Насчет того, что Казаровский расскажет кому-то об этих сорока тысячах, Марианна Филипповна нисколько не беспокоилась. Казаровский не мальчик, он давно работает «в системе» и прекрасно усвоил главное правило — никогда, ни при каких обстоятельствах не оглашать, кому и сколько было дано. Одно дело упомянуть о том, что треть стоимости ремонта выплачивается тому, кто «обеспечил» тендер, это и так известно всем, но совсем другое сказать «за этот тендер я дал Ивану Ивановичу Сидорову пятьсот тысяч рублей». Один раз только скажешь такое, пусть даже и без задней мысли, и всё — навесишь на себя ярлык ненадежного человека, человека, с которым нельзя «делать дела» и «решать вопросы».

Решив один вопрос, Казаровский захотел решить и другой. Раз уж деловой контакт налажен — его надо использовать на всю катушку.

— Я тут новое направление освоил, Марианна Филипповна, — монтаж систем видеонаблюдения с последующим обслуживанием. Можно везде камеры установить: в коридорах, в кабинетах, да хоть в туалетах.

— Зачем?

— Как «зачем»? — удивился Казаровский. — Для контроля. Контроль — это порядок.

«Не дай бог нам такого контроля», — подумала главный врач, живо представляя себе, как видеонаблюдение фиксирует передачу денег врачу пациентом. Да и мало ли что может зафиксировать видеокамера. Порядок администрация и сама может поддерживать на должном уровне, без всех этих камер. Не нужно вот этого тотального сбора компромата, еще неизвестно, кому он на глаза попадется.

С Казаровским Марианна Филипповна делиться истинными соображениями по поводу видеокамер, разумеется, не стала.

— Это предложение не подходит медицинским учреждениям хотя бы потому, Георгий Максимович, что уже сам факт обращения пациента за медицинской помощью представляет собой врачебную тайну.

— Так вы же не по кабельному телевизору станете транслировать! Для служебного пользования нельзя запретить вести видеонаблюдение. К тому же в соответствии с федеральным законом по борьбе с терроризмом…

— Нет, — покачала головой Марианна Филипповна. — Нам это ни к чему. И потом, вы же должны знать, что я подобные вопросы не решаю.

— Когда потребность озвучена — вопрос решать легче.

— Нет, не уговаривайте меня, Георгий Максимович. Лучше скажите — у вас нормальные специалисты есть? Штукатуры, маляры и все такое? Я по весне хочу на даче ремонт сделать, а то там все так убого, в стиле середины девяностых. Заодно и перепланировку кое-какую сделать надо.

— У меня все специалисты нормальные, — с достоинством ответил Казаровский.

— Ой ли? — откровенно усомнилась главный врач.

— Но вам, если что, выберу самых лучших! — пообещал Казаровский, прижимая к груди растопыренную пятерню, и сразу же добавил, внося ясность: — Разумеется, мастер стоит денег.

— Я понимаю, Георгий Максимович. Мне важна не столько цена вопроса, сколько порядочность подрядчика. Чтобы мне или мужу не приходилось ежедневно мотаться туда-сюда, проверяя, работают ли рабочие, целы ли купленные материалы и так далее. На это совершенно нет времени.

— Сделаем в лучшем виде, Марианна Филипповна. Можете на меня положиться. Как надумаете — говорите. Визитку я вам оставлял? Нет?

Визитка у Казаровского была понтовой — многоцветной, двусторонней, с золотым тиснением.

— И сроки, конечно, тоже важны. Не хочется жить все лето среди ремонта.

— Да какие там сроки — дачу отделать! — Казаровский пренебрежительно махнул рукой. — Какая площадь у вашей дачи?

— Около четырехсот метров, если считать оба этажа.

— Это уже вилла, а не дача. — Казаровский уважительно посмотрел на свою собеседницу.

— Наследство родителей мужа, — пояснила Марианна Филипповна. — Мой свекор был академиком.

Свекор Марианны Филипповны действительно был академиком, только дача у него была значительно меньше, и не в тридцати пяти километрах от МКАД, а в восьмидесяти. Дача, о которой шла речь, была полностью куплена на деньги Марианны Филипповны и записана на ее имя. Ее муж, доцент кафедры биохимии, зарабатывал неплохо, но его заработки не шли ни в какое сравнение с доходами жены.

Глава одиннадцатая. КОНФЛИКТ ПОКОЛЕНИЙ.

— Старая гвардия — просто шило в заднице! Они все знают! Им никто не указ! Хоть кол на голове теши, на все один ответ: «Я еще при Каверине работать начинал!» или, как вариант «Я еще при Шматове на „Скорую“ пришел!»[11].

Елена была раздражена настолько, что начала выплескивать негатив дома, да еще во время ужина. Такое случалось нечасто.

— Ветераны — это наше все! — ответил Данилов. — Когда-нибудь и мы будем говорить: «Мы еще…».

— Ты же сам любишь повторять, что можно всю жизнь есть картошку, но так и не стать ботаником! — Елена отодвинула от себя почти нетронутую тарелку. — Даже есть не хочется, так все достало.

— Согласен. — Данилов покосился на Еленин салат из огурцов и пророщенных ростков пшеницы. — От одного вида этой, с позволения сказать, еды меня тоже с души воротит.

— Вот именно! — поддакнул Никита, отправляя в рот очередной пельмень.

— Позвольте мне есть то, что мне хочется! — огрызнулась Елена.

— Да, конечно, позволяем. — Данилов придвинул к ней тарелку с салатом. — Ешь на здоровье.

— Я сама разберусь, есть мне или нет!

— Ого! — Данилов переглянулся с Никитой. — Наша мама сегодня не в духе.

— Как, по-твоему, можно быть в духе, когда всем на все наплевать?! — взвилась Елена. — Я не какая-нибудь там идеалистка, смотрящая на мир через розовые очки, но я всегда — и будучи старшим врачом, и заведующей, и сейчас — полагалась на тех, кто давно работает на «Скорой»! Вроде бы опытные сотрудники должны составлять костяк любого коллектива! Или я не права?

— Относительно, — сказал Данилов, раскладывая оставшиеся в кастрюле пельмени поровну себе и Никите.

— Почему относительно?

— Потому что кроме истинных фанатов «Скорой помощи» среди ветеранов хватает дерьма, которое давно работает на «Скорой» только потому, что больше никуда не может устроиться. И это тоже «старая гвардия». Их очень легко опознать — они привыкли качать права по поводу и без, да еще с длинными экскурсами в свое прошлое. Но обобщать не стоит, потому что есть и такие «старики», которые действительно составляют этот самый костяк.

— Что-то я таких давно не вижу! Повымерли, наверное!

— Ты лучше расскажи толком, что случилось, — попросил Данилов. — Мы же не на митинге, в конце концов. Давай конкретику.

— Конкретика такая. Врач с семнадцатилетним, заметь себе, стажем приезжает на «задых» к мужчине пятидесяти двух лет. Родственники встречают его как-то не так…

— В смысле?

— В смысле — то ли дверь долго открывали, то ли без поясного поклона поздоровались, короче говоря — обидели с ходу. Скандал в коридоре, ругань в адрес больного — совсем, мол, оборзели с межреберной невралгией по ночам вызывать, ЭКГ не снял, лечить не лечил, посоветовал обращаться в поликлинику…

— А через час — повтор с констатацией, — догадался Данилов.

— Через полтора. На секции — острый нижний инфаркт миокарда.

— А что такое «повтор с констатацией»? — спросил Никита. Что такое «секция», дети врачей знают с пеленок.

— Повторный вызов с констатацией смерти, — ответила Елена. — Родственники, конечно, на дыбы…

— Имеют право, — сказал Данилов.

— Полное, — кивнула Елена. — Я их понимаю. Дело открыли, суд стопроцентно будет, заведующий подстанцией выговор получит.

— И все благополучно об этом забудут. До следующего раза.

— И что ты предлагаешь?! — Елена всплеснула руками. — Старшему врачу и заведующему разорваться на пять частей и ездить на вызов с каждой бригадой? Ведь не пацан какой-нибудь, а врач с семнадцатилетним стажем работы на «Скорой»! Ему уже на пенсию скоро, а он такие номера выкидывает! Как это объяснить?! И еще нам нахамил на разборе, паразит!

— С этого места, пожалуйста, поподробнее, — попросил Данилов. — Кому это «вам»? И как именно нахамил?

— Нам — это мне и заведующей подстанцией. А хамство близко к тексту звучало так: «Если бы вы проработали на „Скорой“ столько, сколько я, то, наверное, знали бы, что инфаркт развивается остро, и то, что он был на повторном вызове, еще не означает, что он должен быть и на первом».

— Неубедительно, — оценил Данилов. — Тем более что временной промежуток ничтожно мал и поводом на первом вызове было «задыхается».

— Мы ему так и объяснили. А в ответ услышали сакраментальное насчет стажа. И комментарии по поводу того, что тот, кто умеет работать, — работает, а кто не умеет работать, — руководит. Как тебе это?

— А что ему еще остается говорить? — усмехнулся Данилов. — Как его фамилия, кстати?

— Мербаевский, зовут Юрием.

— Знаю я его, — припомнил Данилов. — Сутулый, волосы ежиком, и он их постоянно приглаживает. Уши еще у него торчком, как у Чебурашки.

— Он самый.

— Мы с ним на курсах повышения квалификации вместе были. Тот еще кадр, типичный. Любимая поговорка: «Не учи ученого, поешь…» И так далее, не за столом будь сказано. А сам в аритмиях путался.

— Насчет того, что не надо учить ученого, мы тоже слышали во время разбора. А другой «гвардеец» с той же подстанции по фамилии Бугаев, которому до пенсии два года осталось, вымогал деньги за госпитализацию у девятнадцатилетней пациентки с аппендицитом. За три тысячи обещал отвезти ее в «приличную» больницу.

— Заплатила она ему?

— Нет, но жалобу написала. Бугаев, конечно, отпирается, фельдшер, который с ним работал, ничего не видел и не слышал, но у девушки ее молодой человек в свидетелях.

— Могли и оклеветать.

— Могли, не спорю. Но почему тогда острый аппендицит был оставлен дома и госпитализирован только при повторном вызове? А в карте Бугаев написал, что пациентка практически здорова. Как тебе это? Такая традиция, что ли, — если денег не дадут или встретят не так, то и обслуживать не стану? И снова — через слово свой стаж поминать — «да я…», «да столько лет на колесах…», «вы сначала проработайте с мое, а потом меня учите…». Куда это годится?!

— Никуда, — согласился Данилов, хорошо понимавший, как часто Елене колют глаза ее стремительной карьерой. Как же — десять лет на «Скорой» и уже заместитель главного врача. — Но в кадрах вроде как недостатка нет, можно увольнять таких вот, набирать новых.

— Недостатка, конечно, нет, но и особо роскошного выбора тоже нет. Новые кадры в подавляющем большинстве из провинции, им еще освоиться надо, привыкнуть к нашим требованиям и нагрузкам… Да что тебе объяснять — сам все знаешь. Знаешь, меня иногда так и тянет в медицинские статистики податься, подальше от людей, поближе к бумагам.

— А что — нормально, — одобрил Данилов. — Тихо, спокойно, никакого конфликта поколений, и работу на дом брать можно. Во всей медицине только три специальности, представители которых могут брать работу на дом — медицинские статистики, функциональные диагносты, расшифровывающие ЭКГ, и зубные техники.

— А патологоанатомы? — спросил Никита, давно закончивший ужин, но оставшийся за столом послушать, о чем говорят взрослые.

— Как ты себе это представляешь? — ответил вопросом на вопрос Данилов.

— Я, между прочим, еще есть не закончила! — напомнила Елена.

— Во-первых, ты и не начинала, — улыбнулся Данилов. — А во-вторых, что тут такого? Подумаешь, патологоанатомов за столом вспомнили. Я сам, если кто забыл, чуть было в свое время не стал патологоанатомом…

— Воспоминаниям вы можете предаваться и без меня! — Никита встал и попытался было улизнуть, но Данилов успел схватить его за руку.

— Мы и о работе могли поговорить без вас, молодой человек. А вот кто за вами посуду мыть будет? Склифософский?

— Как же мне надоела эта проза жизни! — театрально вздохнул Никита, но доблестно вымыл не только свою тарелку, но и всю грязную посуду, стоявшую в раковине.

Елена тем временем доела, наконец, свой замечательный салат.

— Молодец! — сказал Данилов, когда Никита закончил с «прозой жизни». — Возьми пончик.

— Пончиков у нас нет, — вздохнул коварный подросток, — но нельзя ли мне справку?

— Опять? — нахмурился Данилов. — Разве в бассейн так часто требуются справки?

— Теперь мне нужна другая — для занятий айкидо.

— Справки об отсутствии противопоказаний для занятий спортом выдаются поликлиниками, а не кожно-венерическими диспансерами. С печатями КВД подобная справка будет смотреться по меньшей мере странно. Да и не напишет ее никто.

— Жаль, а я так надеялся…

— Ничего, — утешил Данилов. — Стойкость и терпение очень важны для занимающихся боевыми искусствами, а посещение поликлиники прекрасно тренирует эти качества. Зато привыкнешь добиваться своего во чтобы то ни стало!

— Над чужими проблемами легко смеяться, — укорил Никита и ушел к себе.

— Чашку чистого честного черного чая? — предложил Данилов Елене.

— Не откажусь.

В свою чашку Елена щедро плеснула рижского бальзама.

— Всегда знала, что начальником быть не сахар, но…

— …свои преимущества в этом тоже имеются, — докончил Данилов.

— Кроме зарплаты, никаких преимуществ.

— Могу с ходу назвать еще два, — предложил Данилов.

— Назови, может, это меня подбодрит.

— Высокий статус тешит самолюбие и дает больше возможностей изменить то, что тебе не нравится.

— А когда ты понимаешь, что как ни бейся, как ни старайся, все равно ничего не изменишь, то начинаешь впадать в депрессию. Чему ты улыбаешься?

— Так, представил, что может говорить обо мне дома наша Марианна Филипповна.

— Так у тебя с ней вроде бы наладились отношения?

— Да, наладились, но не думаю, что она изменила мнение обо мне с плохого на хорошее. Максимум — на нейтральное. Но надо отдать ей должное, что, не испытывая ко мне расположения, она тем не менее старается проявлять справедливость и не цепляется по мелочам.

— Кожвендиспансеры — очень своеобразные учреждения, — задумчиво сказала Елена. — Какие-то «места в себе», где не любят и не привечают людей со стороны. Честно говоря, я очень удивилась, когда узнала, что ты так, можно сказать, походя, устроился в одиннадцатый.

— А что в нем особенного? — искренне удивился Данилов. — Разве что клинический?

— Он центровой и на очень хорошем счету. При его упоминании принято закатывать глаза и говорить: «Ах, ну это же одиннадцатый КВД!».

— Надо же, как меня угораздило.

Перед тем как лечь спать, Данилов долго стоял у окна.

— Что ты там высматриваешь? — спросила Елена, уже забравшаяся под одеяло.

— Просто думаю, — ответил Данилов.

— Если ты будешь это делать в темноте…

— Да, конечно. — Данилов подошел к выключателю, выключил свет и вернулся к окну.

— Так интереснее. — Елена, кажется, совсем не собиралась спать. — И романтично.

— Чего тут романтичного?

— Ну как же. Ночь, фонари, муж смотрит в окно. Сейчас обернется и скажет: «Ночь, улица, фонарь, аптека…».

— Скорее, скажу, что «ночь баюкала вечер, уложив его в деревья…» А лучше ничего не говорить…

— Данилов, ты влюбился? — предположила Елена.

— Вот что отвечать жене на такой вопрос? Сказать «нет-нет-нет, ну что ты» — слишком… верноподданно, что ли? Сказать «я ежедневно влюбляюсь в тебя, дорогая» — пошловато. Ничего не ответить…

— …хуже всего, поскольку сразу наводит на подозрения, — рассмеялась Елена.

— Ничего смешного, — заметил Данилов, все так же продолжая смотреть в окно. — Я просто думаю о том, как с течением жизни менялось мое отношение к городу, в котором я живу…

— О, как интересно — рефлексии коренного москвича по поводу родного города! — Елена села в постели, скрестив ноги, и накинула одеяло на плечи. — Можно озвучить? Или это слишком личное?

— Можно и озвучить… Когда я был ребенком — это был самый лучший город на свете. Хотя бы потому, что в нем продавались колбаса и сгущенка, а иногда даже «выбрасывались», как тогда было принято говорить, бананы. Я как-то рассказал Никите, что когда-то люди стояли за бананами в очередях часами, так он мне не поверил, решил, что я его разыгрываю. Но дело не в бананах, это я к слову о них вспомнил. Когда я стал студентом, Москва перестала быть самым лучшим городом, но осталась городом, в котором бурлила жизнь, где было интересно жить и учиться. Городом широких возможностей и множества перспектив, в котором представлены все направления медицины. Институты, клиники, центры…

Данилов замолчал, не то приглашая Елену высказать свое мнение, не то собираясь с мыслями.

— Я тоже с первого дня жизни в Москве воспринимала ее именно так — город широких возможностей и множества перспектив, — сказала Елена. — Знаешь, наверное, и по сей день мое восприятие не изменилось.

— А мое изменилось. В какой-то момент я поймал себя на мысли о том, что меня совершенно перестал радовать тот факт, что я живу в Москве. Перестал интересовать город как таковой, начали раздражать расстояния, к которым я в общем-то привык с детства. Полдня проводить в дороге на работу и с работы — разве это хорошо?

— Данилов, ты меня пугаешь! Еще немного, и ты скажешь: «Давай уедем в деревню! Заведем огород, будем пить парное молоко!».

— Не дождешься, — усмехнулся Данилов. — Моя клиника в своей динамике не зашла еще так далеко. Но если раньше Москва как-то придавала сил, потому что радовала, что ли, то сейчас она их забирает… Не знаю, что со мной происходит…

— Тебе надо отдохнуть.

— Завтра, то есть уже сегодня суббота.

— Я имею в виду более длительный отдых. Ничего, скоро уже лето…

— Я отдыхал недавно, не в отдыхе дело.

— Поиски работы нельзя считать отдыхом, — возразила Елена. — Если хочешь знать, вся эта суета утомляет еще больше, чем самая тяжелая работа.

— Откуда тебе знать? — Данилов обернулся к Елене и уселся на подоконник. — Ты же никогда не искала работу.

— По тебе было видно! Отдых — это когда «Надену я черную шляпу, поеду я в город Анапу…».

— «…И выйду на берег морской со своей непонятной тоской», — продолжил Данилов. — Прямо про меня написано. Непонятная тоска. И ощущение такое, словно заглянул за кулисы цирка. Заглядывал я разок за эти кулисы, мамина подруга провела, она работала ветеринаром в цирке на Цветном. Лучше бы и не заглядывал. Думал, что там нечто необыкновенное, цирк же, а там все так обыденно, можно сказать — уныло. Коридоры, двери, никто на голове не ходит и фокусов не показывает. Вот так и сейчас, словно оказался за кулисами — все серо, уныло, суетливо и как-то безысходно…

— Авитаминоз провоцирует депрессию. — Елена поправила сползшее с плеч одеяло. — Может, все дело в этом?

— Только не надо ставить диагнозов, — серьезно попросил Данилов. — Так можно очень далеко зайти. И пожалуйста, не думай, что я страдаю или же изнемогаю от усталости. Это вообще не депрессия — просто меня потянуло на размышления, а они оказались немного грустными. Но что теперь — больше ни о чем не думать и не заниматься самоанализом? Самоанализ — чертовски увлекательное занятие.

— Знаю я и более увлекательные занятия, — многозначительно сказала Елена, сбрасывая одеяло и протягивая руки к Данилову. — Иди же ко мне, противный, брось свой нудный самоанализ…

Данилов намеревался проспать все субботнее утро и проснуться уже днем, часиков этак в двенадцать, но все эти благие намерения обломал Полянский. Звонить в половине восьмого в субботу можно только по очень веским поводам, поэтому, увидев на экране мобильника надпись «Игорь», Данилов подумал, что с другом случилось какое-то несчастье.

— Вовка, извини, что звоню в такую рань, но время не ждет. Ты помнишь, я говорил тебе насчет работы?

— Не помню.

— Ну, когда ты был у меня в последний раз… вспомни! Ты еще сказал, что пока не надо, и даже не пожелал вникать в подробности.

— И ты решил, что сейчас самое время в них вникнуть? — Странно, но если судить по голосу, то Полянский был трезвым. — Что с тобой, Игорь?

— Со мной — ничего…

Елена проснулась и встревоженно посмотрела на Данилова.

— Все нормально, — сказал ей Данилов и пошел на кухню, чтобы не мешать жене досыпать — у нее сегодня тоже был выходной.

— …дело в том, что в Москву приехал владелец клиники. Он будет здесь всего три дня и хочет встретиться со всеми кадрами…

Минуты через три, не раньше (Полянский говорил сумбурно, перескакивая с одного на другое) Данилов понял, о чем идет речь. Некий отечественный врач, ныне живущий в Германии, а также являющийся братом доцента кафедры, на которой работает Полянский, намерен открыть в Москве медицинский центр. Сейчас он прилетел в Москву для того, чтобы познакомиться со своими потенциальными сотрудниками.

— Игорь, это называется «без меня меня женили», — вместо благодарности сказал Данилов. — Я так не люблю.

— Но ты же не захотел меня слушать! А это такой шанс, тем более что им нужны врачи с таким разносторонним опытом, как у тебя! Возможно, тебе сразу же предложат не просто работу, но и должность…

— Дадут машину с персональным водителем и мигалкой, а еще…

— Не время шутить — время действовать! — Полянский явно не был расположен шутить. — Сходи, пообщайся, вдруг это твой шанс. Запиши номер телефона.

— Что-то меня ломает, — честно признался Данилов.

— Не проходи мимо своего счастья! — потребовал Полянский. — И вообще, если хочешь знать, это свинство. Я сделал тебе доброе дело, а ты не можешь съездить на собеседование.

— Диктуй номер, — вздохнул Данилов.

Еще не хватало, чтобы Полянский обиделся.

По телефону работодатель Виктор Николаевич производил приятное впечатление — как манерой речи, так и манерой общения. «Съезжу, чего уж там», — решил Данилов и договорился на встречу через три часа, чтобы неспешно позавтракать и собраться, суббота все-таки.

— Звоните мне из холла, я спущусь за вами. И паспорт не забудьте прихватить, — сказал в завершение разговора Виктор Николаевич.

— А диплом и прочие документы? — на всякий случай уточнил Данилов.

— Это потом. Сперва надо познакомиться.

При личном знакомстве приятное впечатление усилилось. Данилов ожидал увидеть солидного дядечку в костюме и при галстуке, а встретил его в гостиничном номере молодой толстячок-бодрячок в просторном, балахонистом свитере и джинсах. Энергично пожал руку, хлопнул по плечу, усадил в кресло и предложил для начала выпить кофе и поболтать о жизни.

На деле «поболтать о жизни» вылилось в детальный сбор даниловского анамнеза, включая привычки и круг знакомств. Видимо, удовлетворившись услышанным, Виктор (к тому времени они уже перешли на «ты» и отбросили отчества) начал вводить Данилова в курс дела.

— В Москве труднее всего найти подходящее помещение, но помещение у меня есть. Отдельно стоящее двухэтажное здание в пяти минутах ходьбы от метро «Третьяковская». То что надо, согласен?

— Согласен, близко от метро — это хорошо.

— Оборудование я беру в аренду, б/у, но довольно приличное на вид и в рабочем состоянии. Не обязательно же, чтобы все было с иголочки, ведь главное — это не техника, а люди, так ведь?

— Так, — согласился Данилов.

— Зачем покупать то, что можно взять в аренду? Может, мне еще и здание выкупить? Нет, я лучше на всем, чем можно, сэкономлю и потрачу эти деньги на рекламу…

По мнению Данилова, принцип «на всем, чем можно, сэкономлю и потрачу эти деньги на рекламу», возможно, годился для магазина, но не очень подходил клинике.

— Реклама — это все, реклама — это клиенты, рекламой нельзя пренебрегать. Бизнес без рекламы — это пустая трата денег, — разглагольствовал Виктор, явно оседлав любимого конька. — Конечно же реклама рекламе рознь, но я подхожу к этому креативно. «Реклама — не точная наука, — сказал Уильям Бернбах. — Это внушение. А внушение — это искусство…».

Кто такой Уильям Бернбах, Данилов не знал, но спрашивать не стал. Подумал только о том, что рекламой нельзя пренебрегать, но и возводить в абсолют ее тоже не стоит.

— Но лучше всего сказал Ликок: «Рекламу можно определить как искусство отключать сознание человека на время, достаточное для того, чтобы вытянуть из него деньги». Какая точность, а?

Ликока Данилов тоже не знал, но вытягивание денег с предварительным отключением сознания в его представлении называлось иначе. И вообще, избыточный рекламный энтузиазм Виктора начал если не напрягать, то однозначно настораживать Данилова.

— Можно узнать, в чем конкретно будет заключаться моя работа? — спросил Данилов, когда Виктор выговорился.

— Будешь рулить физиотерапией. — Виктор сделал руками движение, словно вращал настоящее рулевое колесо. — Пока — иглоукалывание и массаж, а там видно будет.

— Это мне не подходит, — сразу же ответил Данилов. — Не совсем мой профиль.

— Человек на иголки и два массажиста у меня уже есть. — Виктор сделал рукой успокаивающий жест.

— А что тогда должен делать я?

— Формально это будет называться консультациями. Реально ты будешь продвигать продукт и попутно отправлять всех на массаж и штопку.

— Куда?

— На иглоукалывание, — пояснил Виктор.

— А что за продукт?

— Ты разве не в курсе? — вытаращился Виктор. — Супликатор Карпинского, разумеется.

— Супликатор Карпинского? — Данилов никогда не слышал ни о чем подобном. — А с чем его едят?

— С вареньем! — Виктор сорвался с места, подскочил к прикроватной тумбочке, порылся в лежавшей на ней сумке, достал из нее что-то небольшое, черное, прямоугольное и вернулся в свое кресло. — Вот тебе супликатор, а вот перед тобой Карпинский, собственной персоной!

Данилов взял в руку супликатор. Ничего особенного — кусок не то пластика, не то резины, с одной стороны гладкий, с другой — шершавый, волнистый.

— «Супликатор» означает «системный универсальный аппликатор», — пояснил Виктор. — Он соединяет в себе достоинства всех своих предшественников. Изготовлен из структурированного полимера, рабочая поверхность комбинированного действия, не требует никакого ухода, кроме мытья с мылом в теплой воде. Практически вечная штука.

— И что же он лечит?

— Все что угодно! Наложил, подержал и исцелился.

— Да ну? — усомнился Данилов.

— Исцеляет вера, а не лекарство! — рассмеялся Виктор. — Но на супликатор есть все положенные сертификаты, подтверждающие его безвредность, и несколько научных заключений, подтверждающих его суперполезность. Не буду скрывать, что эти заключения обошлись мне куда дороже, чем производство первой партии продукта. Пятьдесят тысяч супликаторов, между прочим, меньше заказывать невыгодно.

— И какова продажная цена этой волшебной вещицы? — Данилов вернул супликатор Виктору.

— Думаю начать с семисот рублей, а там видно будет. Сорок процентов с каждого — реализаторский бонус, двадцать пять — сотрудникам на окладе. Справедливо, я считаю. Реализаторы же больше ничего не получают, а сотрудникам я плачу зарплату и предоставляю офис.

«Двухэтажное отдельно стоящее здание, — вспомнил Данилов. — Да, ничего не скажешь, широко стартует господин Карпинский».

— Я, пожалуй, откажусь. — Данилов встал. — Не по мне это занятие.

— Дело мастера боится, — хохотнул Виктор. — А реализацией нет желания заняться?

— Нет.

— Как знаешь.

Виктор проводил Данилова до двери.

— Если передумаешь — вот моя визитка.

Вместе с визиткой он протянул Данилову супликатор.

— Рекламный образец. Подарок от фирмы.

— Спасибо, — поблагодарил Данилов, пряча визитку и супликатор в карман куртки.

Он уже решил, что подарит супликатор Полянскому на двадцать третье февраля.

Полянский оказался легок на помине — позвонил, когда Данилов спускался в лифте.

— Ты уже был на собеседовании?

— Был.

— Ну и как? Все хорошо? Нормально поговорили?

— Нормально.

— А конкретнее?

— Если бы вокруг меня никого не было, то я сказал бы тебе конкретнее, — ответил Данилов. — Все бы сказал, что думаю о тебе и о твоем участии в моей судьбе. И об утренних побудках, кстати, тоже. Твое счастье, Игорь, что я не могу сейчас до тебя дотянуться.

— Я хотел как лучше. — Поняв, что вопросов лучше не задавать, Полянский предпринял попытку оправдаться: — Если тебя что-то не устроило, то при чем здесь я?

— Ты ни при чем, — согласился Данилов, — но на ком мне еще отыграться, как не на тебе? Чтобы настроение поднять?

— Хочешь анекдот для поднятия настроения? — предложил Полянский.

— Не хочу, — отказался Данилов. — Для поднятия настроения я бы уши тебе надрал. И анекдоты у тебя всегда старые, «просроченные».

Глава двенадцатая. НЕВЫНОСИМАЯ ТУПОСТЬ БЫТИЯ.

Данилов так привык к тому, что заведующая отделением целыми днями сидит в своем кабинете и не во что не вмешивается, что никак не ожидал увидеть ее в своем кабинете еще до начала приема.

Он только-только переоделся и еще не успел сесть за стол, как в кабинет без стука вошла Ангелина Александровна.

Входить в кабинет без стука в рабочее время нормально. Зачем стучаться? Заходи, и все! Но вот до начала приема, по мнению Данилова, можно было и постучаться — а ну как доктор еще не закончил переодеваться?

От замечаний начальству Данилов благоразумно воздержался.

— Здравствуйте, Ангелина Александровна, — сказал он, чуть было не добавив «какими судьбами?».

— Здравствуйте, Владимир Александрович. — Заведующая сразу же прошла к столу Данилова, уселась за него и раскрыла журнал регистрации первичных больных. — Давайте посмотрим, что тут у вас.

Данилов сел на приставленный к столу стул, и теперь со стороны все выглядело таким образом, словно Ангелина Александровна принимала его в его же кабинете.

Пролистав журнал, заведующая отделением захлопнула его и пристально посмотрела в глаза Данилову.

— Как вы ведете журнал, Владимир Александрович?

Что можно было ответить на такой вопрос? Данилов постарался дать краткий, но исчерпывающий ответ:

— Регулярно, аккуратно, вручную.

— Я спросила не об этом, — взгляд заведующей потяжелел, — а о том, как вы его ведете, Владимир Александрович? То, что регулярно, аккуратно и вручную, я уже вижу.

«Нет, это клиника, — подумал Данилов. — Чистая конкретная клиника, а не какие-то там черты характера и индивидуальные особенности личности. Прямо сейчас бери и ставь на учет в психоневрологический диспансер».

Ангелина Александровна ждала ответа, Данилов ждал, пока она сама ответит на свой вопрос. Ангелина Александровна не выдержала первой:

— Много приписываете?

Идеальный следственный вопрос — отвечай хоть «да», хоть «нет», все равно признаешься в том, что приписывал нагрузку.

— Нисколько, — ответил Данилов, не отводя глаз. — Кто придет, того и записываем.

— А если подумать? — настаивала заведующая отделением.

— Как ни думай, Ангелина Александровна, а ничего другого не придумаешь. Можете поднять карты.

— И подниму! — Ангелина Александровна произнесла эти слова веско и со значением.

«Началось! — догадался Данилов. — Эпизод пятый, „Империя наносит ответный удар“. Вот и думай после этого хорошо о начальстве».

— Поднимайте, если вам хочется.

— Не хочется, но надо. Заведующей отделением вообще приходится делать много такого, что делать не хочется, но больше ведь некому.

— Мне трудно судить, — ответил Данилов, — я никогда не был заведующим.

— Боюсь, что вы никогда им не будете, — немного резко ответила Ангелина Александровна.

«Если когда и сподоблюсь — пришлю тебе поздравительную открытку, — мысленно пообещал Данилов. — Что-то в стиле „зря вы в меня не верили“ или „вы были обо мне лучшего мнения“».

— Не буду, так не буду.

— А где Алла Вячеславовна? — Заведующая демонстративно посмотрела на часы.

— Здравствуйте! — вошла легкая на помине медсестра.

Алла Вячеславовна была уже в халате, что спасло ее от нагоняя. Ангелина Александровна полистала журнал, вроде как не собираясь уходить, но тут в кабинет начали нетерпеливо заглядывать пациенты.

— Ладно, работайте, — разрешила заведующая и ушла, прихватив журнал с собой.

— Все ясно, сейчас сядут с Михайловной и начнут сверять журнал, карты и мои дневники…

В физиотерапии существует такая форма отчетности, как дневник ежедневного учета работы медицинской сестры. Так как выполнение различных процедур требует разного времени, учет работы медсестер в физиотерапии ведется по так называемым условным процедурным единицам. Единицы эти сокращенно обозначаются как «у. е.», что служит поводом для шуток. По существующему положению, за одну условную единицу считается работа, на подготовку и выполнение которой требуется восемь минут. Так, например, стандартная УВЧ-терапия или магнитотерапия «оценивается» в одну условную единицу, сеанс ультразвуковой терапии — в две, электросон — в три и так далее. Норма нагрузки медсестры физиотерапевтического кабинета или отделения, работающей на одну ставку, составляет пятнадцать тысяч условных единиц в год, иначе говоря — около шестидесяти условных единиц в день при пятидневной рабочей неделе и примерно пятьдесят условных единиц — при шестидневной.

Разумеется, количество выполненных за день процедур должно совпадать с дневниками медсестер. Разумеется, у каждого пациента, записанного в журнал регистрации первичных больных, в амбулаторной карте должна быть отметка лечащего врача о направлении на физиотерапию. Врач-физиотерапевт не ловит своих пациентов в коридоре, он работает с теми, кого к нему направили.

Некоторые врачи ради увеличения нагрузки «работают» не с пациентами, а с их амбулаторными картами. Спустятся в регистратуру, наберут стопку с разных адресов (идиоты берут карты подряд в одном месте, но идиоты быстро «палятся») и возвращаются в кабинет. Заводят процедурные карты, вносят в журнал регистрации первичных больных, заполняют статистические талоны амбулаторного пациента… Медсестра смотрит, какие процедуры «назначил» врач, и подгоняет под них свой отчет. Если все сделать грамотно, то неувязочек будет всего две. Сам пациент не будет ничего знать о «проведенной» ему процедуре, а в амбулаторной карте не будет отметки лечащего врача о направлении на физиотерапию с указанием физиотерапевтического метода, области воздействия, дозировки, кратности воздействия и количества процедур. Саму процедуру назначает лечащий врача, врач-физиотерапевт вправе отменить его назначения, если они сделаны без учета противопоказаний, несовместимы с проводимым лечением или противоречат основам физиотерапевтического лечения. Иногда лечащие врачи, по тем или иным причинам затрудняющиеся решить вопрос о назначении физиотерапии, направляют пациента на консультацию к физиотерапевтам без указания конкретной процедуры. Но запись в амбулаторной карте должна быть всегда.

Впрочем, умный и предусмотрительный врач-физиотерапевт не поленится с этой же стопочкой карт обойти своих коллег и попросить внести нужную запись. Те не откажут — и запись внесут, и талон в статистику подадут. Каждому же хочется собственную нагрузку увеличить, ведь премии платятся в зависимости от нагрузки.

— Мне кажется, что больше их интересует моя персона, — сказал Данилов.

— Так заодно с вами и я получу! — улыбнулась Алла Вячеславовна. — У нас как начнут прорабатывать, так всех подряд. Но нам-то с вами чего волноваться, у нас все в ажуре, как в аптеке. Назначено — сделано — подано. Да и потом вы что, вправду думаете, что они проверяют, нет ли у нас с вами «липы»? Они проверяют — нет ли расхождений по документам. Если вы себе припишите столько же, сколько наработали, но по бумажкам все будет в ажуре, вас только похвалят. Разве вы не слышали, сколько главный врач насчет нагрузки говорит?

— Слышал. Все главные врачи любят эту тему…

— Вот-вот!

— …только я подозреваю, что это все-таки подкоп под меня.

— Поживем — увидим.

Работа шла своим чередом, только вот вместо журнала первичных больных записывали на листочке, чтобы потом внести в журнал. Один раз в кабинет заглянула старшая медсестра Лидия Михайловна, но ничего не сказала — кивнула Данилову и закрыла дверь. Вероятно, искала кого-то.

Поток пациентов в первую смену оскудевал где-то к часу дня. Данилов выглянул в коридор, желая убедиться, что к нему никого нет, и отнес в регистратуру амбулаторную карту, которую забыла у него в кабинете одна чрезмерно словоохотливая и рассеянная пенсионерка.

В регистратуре сегодня было интересно — за одним из двух имевшихся столов сидела заместитель главного врача по медицинской части Ирина Ильинична и просматривала карты, которые ей подносила шустрая «регистраторша» Рябова. Время от времени Ирина Ильинична сверялась с каким-то испещренным помарками списком и всякий раз при этом хмурилась. Вдоль стеллажей с картами расхаживала главная медсестра Анна Петровна, тоже с каким-то списком в руках, по которому она отбирала карты и отдавала их Рябовой. Начальницы были так заняты своим, вне всякого сомнения, очень важным делом, что не обратили внимания ни на Данилова, ни на его приветствие. Поздоровалась с ним только Рябова, и то на бегу.

Какого бы высокого мнения ни был о себе Данилов, он и допустить не мог, что ради подкопа под него заместитель главного врача и главная медсестра будут перетряхивать регистратуру, что называется, «сверху донизу». «Уж не директор департамента собирается приехать?» — подумал Данилов, но к приезду высокого начальства полагается вешать в регистратуре новые занавески, убирать с глаз долой или подклеивать самые растрепанные карты и протирать пыль со стеллажей. То есть добиваться хорошего вида. В картах высокие гости не роются — не царское это дело, коров пасти. Скорее всего, грядет какая-нибудь проверка, причем из серьезных. Значит — жди прихода проверяющих, сующих свои носы повсюду, начальственных истерик и разгромных итоговых собраний. Пользы от проверок никакой, а вреда много — и нервы попусту тратятся, и время.

А может, их за какие-то провинности в регистраторы перевели? Мысль была абсурдной, но ведь, если вдуматься, и жизнь тоже ведь абсурдна.

На лестнице Данилов столкнулся с Кобахидзе.

— Чувствуешь, какое движение пошло, а? — спросил тот.

— Чувствую тревожное что-то в атмосфере, а что — не пойму.

— Ты что, ничего не знаешь? — удивился Кобахидзе.

— Что-то я, может и знаю, но отчего пошло сегодняшнее движение, понять не могу.

— Ты к себе идешь?

— Да.

— Рассказывать долго, я тебе сейчас газету принесу, — пообещал Кобахидзе и быстро спустился вниз.

«Сейчас» растянулось где-то на полчаса.

— Совсем офонарели с этими больничными листами! — пожаловался Кобахидзе, появляясь у Данилова. — Подпись это не запись, она не обязательно должна быть каллиграфической! Вот, читай! Вторая страница, статья «Новый Чичиков».

Он достал из кармана и положил на стол сложенный номер газеты «Московский доброволец». Газета была мятой и потертой на сгибах, видимо, читали ее не раз и не два.

— Только не выбрось, — предупредил Кобахидзе. — Я хочу на ближайшем собрании парочку отрывков зачитать. Завтра заберу.

— Спасибо, — поблагодарил Данилов, разворачивая газету.

Он редко брал в руки газеты, разве что иногда в метро почитать. Новости Данилов в основном узнавал из Интернета.

Статья «Новый Чичиков, или Похождения главного врача» была большой, во всю полосу. Была и фотография главного врача — лысоватого, внешне ничем не примечательного мужчины. Судя по интерьеру — металлическая решетка на переднем плане и милиционер сбоку — главный врач фотографировался, сидя на скамье подсудимых.

«Когда год назад здесь, на новостроечной окраине Москвы открылся новый кожно-венерологический диспансер, никто и предположить не мог, какие дела будут в нем твориться…».

Выражение «новостроечная окраина» Данилову понравилось. Прикольное, надо запомнить.

«До назначения главным врачом Станислав Данилович Баласько успел поработать участковым врачом, заведующим отделением, заместителем главного врача. Иначе говоря — последовательно прошел все карьерные ступени в обычной городской поликлинике…».

Удивительно — карьерные ступени человек прошел в обычной городской поликлинике, а назначили его главным врачом кожно-венерологического диспансера. Впрочем, главный врач — прежде всего администратор, менеджер. Для организации лечебной работы и контроля за ней ему заместитель положен.

«Сегодня Станислава Баласько судили за преступления, указанные в части первой статьи 285 Уголовного кодекса РФ „Злоупотребление должностными полномочиями“ и в части третьей статьи 159 Уголовного кодекса РФ „Мошенничество“…».

«Самые что ни на есть „главврачебные“ статьи», — подумал Данилов. Когда у тебя много этих самых должностных полномочий, то так и подмывает ими злоупотребить. Соблазн велик, а человек слаб. Что же он конкретно натворил такого, что другие диспансеры на уши встали?

«В преступном сговоре участвовали несколько сотрудников — заместитель главного врача Аствацатурова, заведующий отделением Блошкин, врачи Козельский, Гамаркина, Юсупов, Голоколенко. Все они были привлечены к административной ответственности…».

Столько народу, а на скамье подсудимых только один главный врач? Ничего себе!

Данилов пробежался по статье глазами, выискивая в ней самые важные, ключевые абзацы.

«По указанию главного врача в массовом порядке оформлялись несуществующие заболевания и проводились по отчетам несуществующие процедуры. Согласно данным следствия, за прошедший год по фиктивным случаям на счет кожно-венерологического диспансера было перечислено два миллиона семьсот тысяч четыреста девятнадцать рублей сорок семь копеек…».

— Ах, прохвост, даже сорок семь копеек не побрезговал к рукам прибрать! — высказался вслух Данилов.

«Незаконно полученные деньги были израсходованы главным врачом на выплату премий себе и сотрудникам возглавляемого им учреждения, а также частично обналичены по фиктивным договорам подряда на проведение ремонтных работ, которые фактически не проводились, и присвоены…».

Так вот за что в первую очередь он на скамью подсудимых угодил. Хваткий мужик — и о плане заботился, и себя не забывал, соблюдал личный интерес.

«Подсудимый полностью признал свою вину и просил суд проявить к нему снисхождение. Принимая во внимания смягчающие обстоятельства, суд приговорил Станислава Баласько к двум годам лишения свободы…».

Уяснив суть дела, Данилов начал читать статью с начала, вникая в детали и смакуя подробности.

Смаковать, собственно говоря, было нечего, кроме размышлений автора статьи, приведенных в самом конце.

«Подобные нарушения встречаются на каждом шагу. Они вошли в практику повсеместно. Нет, наверное, поликлиники или больницы, в котором путем создания нагрузки „из воздуха“ не расхищались бы наши с вами деньги…».

Данилов призадумался и после недолгого размышления согласился с этим утверждением. Только на «Скорой помощи» нет смысла заниматься подобными фокусами, потому что «Скорая» работает не «по страховке».

«Выхода нет? Все так и будет продолжаться? Столичное ГУВД готовит массовую, чуть ли не тотальную, проверку всех медицинских учреждений, но где гарантия, что после того, как волна спадет, все не вернется на круги своя?».

Значит, тотальная проверка… Вот почему по диспансеру пошло движение! Интересно, по какому принципу работает администрация? Уничтожают «левые» записи? Или «наводят на них глянец»? Скорее всего, «наводят глянец», ведь если уничтожать, то уже поданные данные о нагрузке не будут соответствовать диспансерной документации. Тогда вообще получится, что статистические талоны пишутся «от балды», без всякого подтверждения. Да, ничего не скажешь, много забот свалилось на администрацию. Как бы еще на ночь не остались…

«Но безвыходных положений не бывает. Выход есть всегда! Деньги — и немалые, между прочим, суммы! — которые поступают в систему медицинского страхования, надо распределять непосредственно по гражданам. Перечислять ежегодно каждому из нас на банковский счет определенную сумму, предназначенную на медицинские расходы. Те, кто следит за своим здоровьем и не болеет, смогут истратить эти деньги на другие цели, получится такая вот премия за здоровый образ жизни. Я бы сама от такой премии не отказалась бы. Ну, а те, кому потребуется обследование и лечение, смогут оплатить услуги медиков самостоятельно. И понятно, что никто из нас не будет платить за то, что он не получил, поэтому все приписки сразу же исчезнут.

Изжить приписки, одолеть „дутую“ нагрузку станет возможным лишь тогда, когда за услугу будет расплачиваться ее получатель, а не кто-то третий…».

Данилов представил себе на минуточку подобную систему и улыбнулся. Существующее положение вещей нельзя назвать идеальным, но и то, что предлагает корреспондентка, тоже далеко не выход. Хотя бы потому, что большинство людей, оптимистично глядя в будущее, потратят «медицинские» деньги на какие-либо иные цели, а лечиться им будет не на что. Или не потратят? В людское благоразумие Данилов, конечно, верил, но не до конца и с массой оговорок. А потом, даже если так и будет и народ пойдет в медицинские учреждения с «живыми» деньгами, то сразу же начнется процесс «максимальной раскрутки», по сути своей ничем не отличающийся от приписок. Цель останется все той же — выкачать как можно больше денег из каждого случая.

Данилов поразмышлял над тем, существует ли идеальное решение этой проблемы, но ни к какому выводу так и не пришел. «Негосударственный у вас ум, гражданин Данилов, — сказал он себе, — наверное, это и к лучшему».

— Мы тут стоим, а доктор газету читает! — послышалось в дверях.

— А вы не стойте, а проходите, — пригласил Данилов, сворачивая «Московский доброволец» и откладывая его в сторону. — Я же газету почему читаю? Потому что мне без пациентов скучно. Садитесь, давайте вашу карту.

— Скучно, — проворчала пациентка, протягивая Данилову карту, — работать надо, тогда и скучно не будет.

Тетку и так нельзя было назвать красавицей — голова маленькая, брови срослись на переносице, глаза посажены так глубоко, что их и не разглядеть, нос картошкой, но она, не довольствуясь производимым впечатлением, еще и кривила рот во время разговора. Впрочем, надо отдать ей должное, оказалась она не такой уж и скандальной, как можно было заподозрить в первую минуту знакомства. Посидела, поохала, сообщила Данилову, что нормальных врачей уже днем с огнем не сыскать, кругом только дураки и жулики, получила направление на электрофорез с гидрокортизоном и ушла, сказав на прощание:

— Этот проклятый электрофорез, доктор, мне совершенно не помогает.

— Так зачем вы на него идете тогда? — удивился Данилов.

— Так хоть чем-то лечиться надо! — снисходительно покачала головой пациентка, уходя.

Данилов понял, что в ее классификации врачей он попал в отряд дураков.

Глава тринадцатая. ЧАСОВЫЕ ЛЮБВИ.

Часовые любви, как известно из популярной некогда песни, стоят на Петровке, не спят у Никитских ворот и неизменно идут по Арбату. Помните?

Часовые любви на Петровке стоят. Часовые любви у Никитских не спят. Часовые любви по Арбату идут неизменно. Часовым полагается смена.
Булат Окуджава, «Часовые Любви».

Часовые любви — это не только романтики, о которых пел Окуджава. «О, великая вечная армия, где не властны слова и рубли…».

Часовые любви — это еще и те, кто круглосуточно находясь на посту, оберегает любовь… нет, наверное, правильнее будет сказать — оберегает людей от неблагоприятных последствий любви.

«Часовым полагается смена» — это верно сказано. Дежурят они сутками, по двадцать четыре часа, без права сна, но с правом отдыха.

Место, где работают часовые любви, официально называется длинновато: «круглосуточный пункт по профилактике венерических заболеваний». Народ сократил это длинное неудобное название до краткого «пункт».

Пункты ценны тем, что прием пациентов там проводится в соответствии с их пожеланиями, то есть можно получить медицинскую помощь анонимно, не называя себя и не предъявляя никаких документов. Очень удобно.

Главная задача пункта — круглосуточная консультативно-диагностическая и индивидуально-профилактическая помощь пациентам. Обращение бесплатно, но как принято нынче писать на ресторанных чеках, вознаграждение приветствуется. Рубли не властны только в песнях, в реальной жизни власть денег пока сохраняется.

Пункт одиннадцатого диспансера «тянули» два ответственных и исполнительных фельдшера — Александр Феликсович и Антон Васильевич. Именно тянули, работая в одиночку сутки через сутки. А что поделать, если нет подходящих кадров? Врача сюда не посадишь — ставка-то фельдшерская, да и не пойдет на эту работу врач, а с фельдшерами дело обстоит не лучшим образом. Фельдшеров как таковых в наше время мало, все больше врачи да медсестры кругом. Фельдшеры предпочитают работать на «Скорой помощи», где платят больше, да не каждый фельдшер в пункте работать сможет — знания и опыт здесь нужны соответствующие. Так что если в пункте работают два фельдшера, которые не только работу свою знают и делают, но еще и не болеют и не прогуливают, то это счастье для главного врача и для заведующего венерологическим отделением, которому подчиняется пункт. Дело делается, в пункте царит порядок, жалоб никаких — чего еще можно желать?

Александр Феликсович и Антон Васильевич в своем деле были не новичками, а опытными специалистами с солидным стажем. Выглядели они представительно, держались с достоинством, другого обращения к себе, кроме как по имени-отчеству, не допускали и пришедшим на профилактику обычно представлялись врачами. Обращение по имени и отчеству в медицине является весьма важным показателем статуса. Так принято обращаться к докторам, старшим и главным медицинским сестрам. К простым сестрам зачастую обращаются просто по имени. Фельдшер занимает промежуточное положение между врачом и медсестрой (как шутят некоторые: «фельдшер есть не что иное, как переделанная медсестра и недоделанный врач»), поэтому от того, как он себя поставит, и зависит его положение — то ли почти врач, то ли практически то же, что и медицинская сестра.

— Вот за что у меня голова никогда не болит, так это за пункт профилактики! — повторяла не раз Марианна Филипповна. — Когда ни придешь с проверкой — все в ажуре! Документация в порядке, чисто, все стоит по своим местам, ничего просроченного, ничего лишнего…

Насчет «ничего лишнего» главный врач была не права. Кое-что лишнее в пункте профилактики имелось, только ей это самое «лишнее» не показывали…

«Часовые любви» традиционно подрабатывали нелегальным лечением венерических заболеваний. Иногда профилактика не помогает (увы, случается и такое), иногда упускается время, а иногда в пылу страсти о профилактике забывают. Возникает необходимость лечиться.

Фельдшеры пункта имели репутацию хороших специалистов, понимающих в своем деле и умеющих держать язык за зубами. Клиент шел, клиент оставался доволен, клиент приводил другого клиента. Александр Феликсович и Антон Васильевич предусмотрительно не брались за лечение хронических уретритов и всего такого прочего, глубоко «пустившего корни» в организмах пациентов. Любой медик знает, что хронические процессы лечатся нелегко и долго и с точки заработка представляют собой неблагодарное дело — возни много, а насчет эффекта еще бабушка надвое сказала. Какой смысл связываться?

Другое дело — острые, да еще и не осложненные процессы, классика венерологии. Несколько укольчиков, несколько промываний мочеиспускательного канала, и все, пациент здоров. Быстро, просто, эффективно, надежно. Надежно еще и с точки зрения личной безопасности. Вряд ли оперативники ОБЭП станут целенаправленно заражаться венерическим заболеванием, чтобы поймать медиков с поличным. Если иметь дело только с заболевшим, с глазу на глаз, без свидетелей, то риск сводится к минимуму. Не к нулю, конечно, ведь никто не мешает лечащемуся от гонореи заложить своего врача, но такое случается крайне редко и преимущественно на фоне развившейся неприязни, а до неприязни лучше не доводить. А еще, если не хочешь быть схваченным за руку, не стоит иметь дело с теми, кто вызывает хоть малейшее недоверие. Если душа не лежит к клиенту, то и связываться с ним нечего.

Все было хорошо до тех пор, пока рядом с диспансером одна за другой, с промежутком в месяц с небольшим, не открылись две частные клиники. Клиники как клиники, с одинаковым, можно сказать «стандартным» набором врачей и услуг — терапевт, аллерголог, уролог, гинеколог, гомеопат, мануальный терапевт, ультразвуковая диагностика.

— Конкуренты окружают, — сказал при приеме дежурства Александр Феликсович.

— Какие они нам конкуренты, Саша? У них накладные расходы с налогами, а у нас — абсолютно безубыточный бизнес! В крайнем случае снизим слегка свои ставки и переманим всю их клиентуру, — успокоил товарища Антон Васильевич и ушел домой отсыпаться.

Сутки через сутки — это тот еще режим. Так можно работать, только если очень любишь деньги и к тому же во время дежурства имеешь возможность отдохнуть. Иногда за ночь не было ни одного обратившегося, но можно было отлично выспаться. Иногда же было не до сна, зато душу грел хороший «навар».

Оптимистические прогнозы, как это часто бывает, оказались чересчур радужными. У конкурентов было попредставительнее, помасштабнее, поприличнее, и кроме того, они брались лечить все, а не только острые неосложненные процессы. Денег брали не так уж чтобы совсем бессовестно и к тому же прельщали клиентов дисконтными картами. Вылечили у нас гонорею — вот вам бесплатное УЗИ органов брюшной полости! Вам не надо? Приводите любого члена семьи — сделаем ему, не пропадать же бонусу! Вы уже трижды за год лечились у нас? Верность и постоянство заслуживают уважения — следующий триппер мы вам вылечим с пятидесятипроцентной скидкой!

Спустя полгода «часовые любви» были вынуждены констатировать, что доходы, и без того не слишком огромные, снизились наполовину. Как доносило «сарафанное радио», конкуренты не брезговали клеветой и поклепом: так, например, они внушали клиентам, что в одиннадцатом кожвендиспансере ничего толком не стерилизуется, а всё одноразовое используется в целях экономии по нескольку раз.

«Ах, разве вы не слышали, что в КВД девушку СПИДом заразили? — „ужасались“ коварные клеветники. — Да, представьте себе, пришла бедняжка медкнижку оформлять, сдала анализы, а игла была инфицированная! Одной иглой в лаборатории всех кололи, у них это в порядке вещей…».

Люди охотно верят плохому, даже без доказательств.

— Надо что-то делать, Саша, — сказал однажды Антон Васильевич. — Иначе нет никакого смысла надрываться.

— А куда идти? — закручинился-запечалился Александр Феликсович. — На «Скорую»? Или в охранники?

«Идти в охранники» в его понимании было предельной ступенью падения.

— Зачем сразу уходить? Я к тому, что надо изыскивать варианты. Тебе не кажется, что мы зря отфутболиваем тех, с кем нам не хочется связываться?

— Антоша, тебе что — охота возиться с хроническими хламидийными простатитами? — ужаснулся Александр Феликсович. — Это же мрак!

— Мне неохота, тебе неохота, а Курице — очень даже охота. Он постоянно хнычет, что у него клиентов мало, и обещает за каждого двадцать процентов отката.

Уролог Герман Георгиевич Курицын тогда только-только устроился на работу в диспансер и страдал от безденежья.

— Да мы же как-то…

— Это мы раньше этим не занимались, а теперь, наверное, придется. И не только одному Курице клиенты нужны.

— Думаешь, делиться честно будут? — Александр Феликсович был недоверчив от природы, а сорок лет жизни только усугубили эту черту характера. — А то ведь…

— Мы же вместе работаем, Саша! — Антон Васильевич укоризненно покачал головой. — В одном диспансере. Здесь все на виду. А потом мы же будем учет вести.

— Вот чего я больше всего не люблю, так это компаньонов в левых делах, — вздохнул Александр Феликсович.

— А икру красную любишь? — поддел товарища Антон Васильевич. — Коньячок любишь? Конечно, самому за себя отвечать проще, но если вдуматься, то мы с тобой ничем не рискуем. Деньги-то с народа берем не мы. Это они рискуют, а наше дело — сторона, ну и процент за посредничество, конечно. Если ты не против, я сегодня же договорюсь с докторами.

— Ладно, попытка не пытка, — согласился с разумными доводами коллеги Александр Феликсович и на следующее дежурство явился с расчерченным на столбики блокнотиком, предназначенном для записи отправленных на лечение.

Не прошло и двух месяцев, как стало ясно, что Александр Феликсович сомневался не зря. Половина из направленных растворялась в небытии (доктора клялись, что такие пациенты к ним не обращались), а проценты за «благополучно дошедших» платились исходя из таких мизерных цен за лечение, что и ежу было бы ясно, что его бессовестно дурят.

Да к тому же некоторые из этих самых «дошедших» завели привычку являться в пункт и высказывать фельдшерам свое недовольство как доктором, к которому их направили, так и проводимым им лечением. Отдельные склочники грозились жаловаться в инстанции.

— Хреновая, надо признать, была идея, — сказал Антон Васильевич, рассорившись со всеми врачами, которым пункт поставлял клиентов. — А поначалу казалось…

— Каштаны из огня надо таскать только за себя, — ответил Александр Феликсович и как бы невзначай добавил: — Ко мне тут вчера Эльдар заглянул, с предложением.

Эльдар пас местных девиц легкого поведения и нередко заглядывал в пункт — приводил лечиться кого-то из своих телок или лечился сам. Правда, никаких предложений Эльдар раньше не делал, поэтому Антон Васильевич заинтересованно спросил:

— Что за предложение?

— Прикинь, его девкам, оказывается, то и дело нужны справки…

— А медицинские книжки им не нужны, Саш? Эльдар случайно не обкуренный приезжал?

Был за Эльдаром такой грешок — дернуть как следует анаши и разъезжать по своему району, изнывая от жажды общения.

— Совсем не обкуренный. Он даже объяснил, зачем нужны справки.

— И зачем же?

— Для клиентов. Многие хотят быть уверены, что девочка чистая.

— Клоуны! — рассмеялся Антон Васильевич. — Нашли где искать чистоту!

— Тем не менее девочек много и справки или хотя бы отрицательные анализы на ВИЧ и сифилис нужны им постоянно. Эльдар готов платить сколько потребуется, в разумных, естественно, границах. Ему удобнее брать все бумажки самому и в одном месте.

— Так это ж разве дело? Ну заедет Эльдар раз в месяц, ну возьмет телкам справки…

— Почему только Эльдар? Если хорошо пойдет, он обещал еще родственников своих к нам подогнать. У него вся семья в этом сутенерском бизнесе крутится, один родной брат — на Речном, другой — в Мытищах, а двоюродный чуть ли не все Садовое кольцо держит…

— Ой ли?

— Эльдар так говорил. Короче говоря, дело можно ставить на поток.

В диспансере для «своих» все было просто. В лаборатории можно было взять штампы с бланками и наштамповать столько безымянных заготовок, сколько надо. За штамп и печать диспансера на пустом бланке обе сотрудницы стола больничных листов брали со своих всего по сто рублей за бумажку. Эльдару же бумажка обходилась как минимум в пятьсот рублей.

Бумажный бизнес процветал около полугода. Эльдар, как и обещал, познакомил «часовых любви» с братом, курировавшем проституцию на Речном вокзале, и собирался вскоре свести с остальными родственниками. Работать с бумажками было легко и ненапряжно. Взял деньги и список фамилий, заполнил бланки и отдал. Денег на круг выходило не меньше, чем раньше, в благословенные времена, а хлопот было не в пример меньше. Короче говоря — все были довольны. Ровно до тех пор, пока алчные конкуренты не выжили Эльдара с родней из столь прибыльного бизнеса.

В один день — все как отрезало. Ни Эльдар, ни его брат в пункте больше не появлялись. «Часовые любви» долго терзались догадками и даже слегка беспокоились — не выйдет ли им каких неприятностей? Неприятностей не вышло, обошлось. Один из постоянных пациентов, торговец цветами с Рижского рынка, приехав к Антону Васильевичу лечить очередную гонорею, мимоходом упомянул о том, что местная проституция перешла под другую крышу.

— Девки на треть подорожали, — сокрушался цветочник, качая носатой головой, — а качество хуже стало.

— А как понимать качество в этом деле? — поинтересовался Антон Васильевич.

— Как есть, так и понимать — чтобы старались как следует и чтобы потом к вам, доктор, лечиться не бежать!

Работать стало совсем неинтересно. Частный клиент шел редко, да и «бесплатных» было мало. «Часовые любви» связывали это с развитием Интернета, в котором легко можно было найти подробнейшие методики профилактической обработки, а также с продажей препаратов для обработки в комплекте с уретральной насадкой. Снял с пластикового флакона колпачок, навинтил насадку, вставил себе в уретру, нажал на флакон пальцами, вспомнил всех поименно (жжется ведь, зараза!) и пошел мыться мылом, желательно хозяйственным. Вот и вся профилактика, «помоги себе сам» называется.

Новое решение родилось во время мозгового штурма, иначе говоря — чаепития после сдачи-приема смены.

— Что ни говори, а в наше время только торговля приносит конкретные бабки, — сказал Александр Феликсович. — Посмотри, что кругом делается. Никто ничего не производит, но все чего-то продают.

— Это так, — согласился Антон Васильевич. — Торгуют все, а кто не торгует, тот ворует. И чем ты предлагаешь торговать?

— А хрен его знает. — Александр Феликсович не спешил выкладывать все карты на стол, давая коллеге время созреть. — Но одно ясно — браться надо за то, что дает хороший навар, легко уходит и не занимает много места. Сам понимаешь, складских площадей нам Марьянка (так они между собой звали главного врача) не выделит, так что склад должен помещаться в столе.

— Я знаю два подходящих под требования товара, улыбнулся Антон Васильевич, — ювелирные изделия и наркоту. С чего начнем?

— Разве у ювелирных изделий такой уж легкий сбыт? — прищурился Александр Феликсович, давая понять, что ювелирные изделия он и в мыслях не держал.

— Связываться с наркотой? — ужаснулся Антон Васильевич. — Да ты в своем уме?

— Остынь, Антоша! — осадил его коллега. — Придешь домой, поспи, отдохни, а потом на свежую голову подумай. Только имей в виду, что речь идет не о наркотиках, а о совершенно легальных медицинских препаратах, содержащих кодеин. Никакого палева — все эти лекарства продаются в аптеках без рецепта, свободно. Разве что за торговлю без кассового аппарата нас можно будет прижучить, но это ведь такие мелочи… Никто связываться не станет.

— А какой смысл торговать тем, что есть в аптеках? Да еще без рецепта? Или мы сможем «ломать цену»?

— Мы сможем продавать в неограниченных количествах! У меня есть канал на фирме «Зротек», слыхал о такой?

— Конечно слышал.

— Так вот, мой сосед работает на их складах и может выносить, точнее — вывозить на своей «семерке» столько, сколько ему закажут. Поэтому о поступлении можешь не думать, лучше подумай о сбыте. Но, — Александр Феликсович предостерегающе поднял вверх указательный палец, — рядовые наркоманы-дезоморфинщики нас не интересуют. Незачем распыляться. Нас интересуют варщики, те, кто готовит раствор. Они и самые толковые из этой публики, и берут помногу. Так им приходится по несколько аптек объезжать, а так они возьмут все в одном месте. У нас. По хорошей цене. Вот варщиков надо бы осторожно поискать.

— Ой, не знаю, Саша, все так неожиданно… — Антон Васильевич в задумчивости почесал затылок. — И стремно как-то.

— Ой, Славик, что-то я очкую! — передразнил Александр Феликсович. — Ты сначала подумай, а потом стремайся. Мы же здесь вдвоем, больше никого нет. Охранники с санитарками не в счет — они ничего не узнают. Ну, приходят люди, и что с того? На профилактику приходят, причем анонимно. И товар негабаритный — в сумку спокойно умещается. Так что при делах будем ты да я да мы с тобой. Иди думать.

Александр Феликсович пошел и подумал. Да так хорошо подумал, что не только надумал, но и поговорил по душам с соседкой Катей, «винтовой» наркоманкой с приличным стажем, широко известной в узких кругах под кличкой «Овца». Катя, добрая душа, заняла у соседа тысячу рублей «до лучших времен» (никто не верил в то, что она их отдаст), а взамен пообещала познакомить его с нужными людьми. Заодно и успокоила, подтвердив, что незаконная торговля кодеинсодержащими препаратами с точки зрения закона совсем не то, что незаконный сбыт наркотиков.

— Статья сто семьдесят первая «Незаконное предпринимательство», — память у Кати еще не совсем ослабла. — Без отягчающих максимальный срок — шесть месяцев, да и его никому не дают.

«Раз так, то, может, и стоит попробовать», — решился Александр Феликсович.

Катя-Овца не обманула — свела соседа с тремя знакомыми варщиками. Заодно и стукнула оперативнику, на которого работала уже четвертый год. Сдала по полной — всех участников цепочки, но реально только Александра Феликсовича, поскольку все варщики тоже стучали, причем один из них — тому же самому оперу.

Месяц лекарственный бизнес набирал обороты. Когда компаньоны сочли, что дело «устаканилось» и немного расслабилось, от варщика, работавшего на одного опера с Катей-Овцой, поступило супервыгодное предложение взять на реализацию пятьдесят граммов героина. «Если действовать осторожно, то почему бы и нет?» — решили Александр Феликсович с Антоном Васильевичем и попросили привезти товар утром, когда оба они будут на месте. Им казалось, что так надежнее, меньше шансов быть обманутыми, хотя по неопытности своей они бы и сахарную пудру спокойно бы купили под видом героина. Оперативникам тоже было удобнее накрыть всю группу разом. В итоге все сложилось к обоюдному удовольствию. Компаньоны купили по низкой цене пятьдесят граммов довольно неплохого, почти не разбодяженного героина и были сразу же задержаны. Участь прытких дилетантов, с бухты-барахты, без опыта и связей, влезающих в прибыльные сферы бизнеса, всегда бывает плачевна.

Заведующему венерологическим отделением Данильченко пришлось срочно составлять график дежурств врачей по столь внезапно осиротевшему пункту индивидуальной профилактики. Врачи в один голос возмущались, что это не их забота, что дежурить в качестве фельдшеров они не собираются, и что если заведующий отделением такой сознательный, то пусть сам и дежурит в своем чудесном пункте. Данильченко покрыл смутьянов отборнейшим матом и предложил выбирать между дежурствами в пункте и немедленным увольнением. Униженные и оскорбленные доктора бросились искать понимания у заместителя главного врача по медицинской части Комаровой, но вместо этого нарвались на новые оскорбления.

Заместителю главного врача по должности положено быть суровее заведующего отделением и более экспрессивно выражаться. Увольняться никому из докторов не хотелось — это дерматологи повсюду требуются, а венерологом так вот, с кондачка, не устроишься. Поэтому народ поворчал-повозмущался да и согласился дежурить.

— И сколько все это будет длиться, Валерий Михайлович? — спросила у заведующего отделением доктор Шаргина, расписываясь в графике дежурств.

— А я откуда знаю, Изабелла Львовна? Пока штат не наберем. Приведите мне трех или хотя бы двух приличных фельдшеров, и я сразу же порву и выброшу этот график.

Марианна Филипповна же имела неприятную, если не сказать больше, беседу с начальником управления здравоохранения округа Серафимой Леонидовной.

— Что у тебя там творится?! — не здороваясь, что было одним из высших проявлений недовольства, рявкнула грозная начальница. — Так к концу года весь диспансер пересажают вместе с тобой! Ты вообще в курсе того, что у тебя под носом творится?! Или ты в доле?!

Возникшая пауза означала: «Если ты в доле, то почему я не в доле? Крысятничаешь от руководства? Это не по понятиям!».

— Да как вы могли подумать такое, Серафима Леонидовна? — заюлила Марианна Филипповна. — Я сама шокирована! Ладно бы взятки, но наркотики?! Это ужас какой-то! И кто бы мог на них подумать! Лучшие сотрудники, можно сказать!

— Представляю, что у тебя творят худшие! — хмыкнула Серафима Леонидовна. — Значит так, моя хорошая, еще один звонок — и смолкнет шум вокзала, и поезд твой улетит в такую даль, из которой тебе возврата уже не будет! И с административной работой простишься навсегда…

У Серафимы Леонидовны было всего две любимых песни — «Сиреневый туман» и «Как упоительны в России вечера», которые она часто цитировала в обиходе.

— …это я тебе обеспечу, будь уверена! Ты же меня знаешь!

«Знаю, — подумала Марианна Филипповна. — Сука ты, Леонидовна, только и ищешь повода, чтобы уволить кого-то из нас и продать место. Только я тебе повода не дам, а если будешь сильно докапываться, то утяну тебя с собой. Помирать, так с музыкой!».

— Не беспокойтесь, Серафима Леонидовна, больше ничего плохого о моем диспансере вы не услышите, — заверила она, не очень-то веря в свои слова, но понимая, что только этих слов от нее и ждут. — Всех на уши поставлю, но порядок наведу.

— Хоть на уши, хоть раком! — хохотнула Серафима Леонидовна. — Только чтобы порядок у тебя был! А то надо же — под носом целая группа наркоторговцев орудовала! Или, может, ты все-таки знала?

— Ну что вы, Серафима Леонидовна! Разве я дура, чтобы прикрывать подобные занятия?! Да я бы их первая в милицию бы сдала!

— Хочется верить! — Марианна Филипповна почувствовала, как издевательски ухмыляется начальница управления, произнося эти слова. — Ладно, я тебя предупредила!

Закончив разговор, Марианна Филипповна минут пять просидела молча, а потом взяла со стола мобильный телефон, нашла в записной книжке номер главного врача дезинфекционной станции и нажала кнопку вызова.

— Приветствую! — Алексей Захарович находился в хорошем расположении духа.

— Добрый день, Алексей Захарович. Я по вопросу вашей племянницы…

— Да-да! — оживился собеседник. — Я вот прямо так и чувствовал, что сегодня вы позвоните!

— У меня сейчас довольно непростая обстановка в диспансере…

— Я в курсе.

— Поэтому простите великодушно, но девочку вашу я пока к себе взять не могу. Сама сижу как на пороховой бочке. Вы уж не обижайтесь на меня, пожалуйста.

— Ну что вы, Марианна Филипповна! Я же все понимаю. Удачи вам! А Алечку я найду куда пристроить, не беспокойтесь, Москва не без добрых людей.

«Обиделся, — поняла Марианна Филипповна. — Ну и хрен с ним! Обиженные на полу спят».

На племянницу Алексея Захаровича она возлагала большие надежды, намереваясь с ее помощью избавиться сразу от двух сотрудников — физиотерапевта Данилова и заведующей отделением медицинских осмотров Алейниковой. Данилова главному врачу хотелось «подвести под статью», а Алейникову попугать подобной перспективой и вынудить уйти по собственному желанию. По ряду косвенных признаков Марианна Филипповна давно уже поняла, что Алейникова нарастила свои «левые» обороты в два с лишним раза, а о том, чтобы увеличить сумму отчислений главному врачу, даже и не заикалась. Ну не сволочь ли? Заводить с Алейниковой разговор на эту тему было бессмысленно — отопрется от всего, проникновенно глядя в глаза, с нее, нахалки, станется. Лучше избавиться от нее и посадить на заведование кого-нибудь другого, повменяемее.

«Хватит с меня громких потрясений! — решила Марианна Филипповна. — А то и в самом деле придется рядовым врачом на прием садиться. Вот уж будет достойное завершение карьеры! Алейникову, сучку этакую, на словах припугну, ей хватит, а от Данилова найду способ избавиться. Но только „по статье“, без особого шума и так, чтобы все было в ажуре. Раз уж с судимостью не выгорело, то хоть какую-то память о себе в трудовой книжке я ему просто обязана оставить! Пусть не думает, что надо мной можно безнаказанно изгаляться!».

Простить Данилову телевизионное интервью Марианна Филипповна не могла. Все бы простила, а вот это — никак. Случается такое — накрутит себя человек из-за какого-то пустяка, раздует из мухи слона и уже не в силах бывает с этим слоном расстаться. И чем дальше, тем глубже разъедает душу обида. Все-таки чтобы там ни говорили, в евангельском призыве «любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас» (Матф. 5:44) есть некое рациональное зерно.

Старый план мести был мгновенно заменен новым, столь же коварным. Вспомнив, что в апреле заведующая физиотерапевтическим отделением уходит в отпуск, Марианна Филипповна решила назначить Данилова исполняющим обязанности заведующего и где-то через неделю после назначения с треском (то есть по инициативе администрации) погнать его с работы. Рядового врача, добросовестно исполняющего свои обязанности, уволить за грехи трудно, а вот заведующего или исполняющего обязанности заведующего — проще простого. Особенно если у него мало руководящего опыта. Отвечать за себя — это одно, а за отделение — совершенно другое. Алгоритм, если можно так выразиться, разный. К нему еще привыкнуть надо.

Если задокументировать все «нарушения» как полагается, то опасаться нечего. Никакой суд и ничья протекция не восстановят уволенного на работе. Главное — сделать все правильно, оформить нарушения правильно составленными актами своевременно и наказать адекватно, в полном соответствии с трудовым кодексом. Законы надо чтить, как учил великий комбинатор Остап Бендер. Правильно делай — правильно будет.

Глава четырнадцатая. ПУТЬ КАРЛСОНА.

— Два года назад у меня было четыре креста, здесь сказали, что заболела я недавно. Бывший муж наградил на прощание подарочком. Мы с ним последний раз спали где-то за два месяца до анализа.

— А у меня был всего один контакт с парнем из нашего офиса. Такой весь из себя чистюля — белые рубашки, стол свой сам от пыли протирал, чужой чашкой никогда не пользовался…

— Потому и не пользовался, что знал, чем болеет!

— Мной вот попользовался…

— Скажите, а правда, что тех, кто лечится в платных клиниках, на учет не ставят? И работать можно хоть где?

— Да, вот у меня подруга лечилась платно, ни на какой учет ее не ставили. Она уже забыла, чем болела.

— Я слышала, что при беременности может быть рецидив.

— Если заразиться заново — точно будет!

— Нет, я не об этом. Говорят, что и через несколько лет после болезни на фоне беременности могут взять и вылезти четыре креста.

— Просто так они не вылезут!

— Ну, вроде как перестройка в организме…

— Вы меня заинтриговали, сейчас у доктора спрошу! Может, соберусь когда рожать — надо же быть в курсе.

— Вот не пойму — почему врачи точно не говорят, сколько времени проходит от заражения до заболевания?

— Потому что сами об этом ничего не знают!

— Здесь трудно сказать, это вам не корь.

— Жаль, а то куда проще было бы…

— Да, проще.

В диспансере два специализированных сифилидологических кабинета — мужской и женский. Данилов сразу же обратил внимание на то, что очередь у мужского кабинета молчаливая, никто ни с кем не то что словом — взглядом не обменяется, а в очереди у женского кабинета беседа не смолкает. Все больны одним и тем же, чего уж тут стесняться?

Доктор Игорь Венедиктович, «тянувший», как он сам выражался, мужской сифилидологический кабинет, шутил:

— Есть путь воина, есть путь из варяг в греки, а большинство моих пациентов следует пути Карлсона. Путь Карлсона — уходить и возвращаться бесконечно. Только его с учета снял, ну, думаешь, все! Как через месяц-другой у дверей знакомая физиономия. «Здравствуйте, доктор, я опять к вам!».

В чем-то он был прав — от болезней, которые являются следствием определенного образа жизни, невозможно избавиться навсегда, не меняя этого самого образа.

С Игорем Венедиктовичем постоянно происходили какие-то происшествия, вызывающие начальственный гнев. Причиной тому был не то чтобы длинный, но какой-то несдержанный язык доктора. Нередко на Игоря Венедиктовича накатывало желание называть вещи своими именами, и тогда он мог ляпнуть что-нибудь такое, незабываемое, как, например, посоветовать врачам из поликлиники назначать поменьше анализов на реакцию Вассермана, чтобы не создавать себе и венерологам лишней работы.

Последним «шедевром» Игоря Венедиктовича стало его выступление в отношении профилактики венерических заболеваний на собрании сотрудников диспансера. Собрание почтила своим присутствием заместитель начальника окружного управления, при которой Марианне Филипповне не хотелось заниматься критикой недостатков. Однако же и провести все собрание, как выражаются музыканты, «в мажорном ключе» тоже было нельзя — хоть один недостаток разобрать на нем надо, чтобы подтвердить свою несколько пошатнувшуюся репутацию требовательного и строгого руководителя. После недолгого раздумья Марианна Филипповна решила показательно «пропесочить» Игоря Венедиктовича, тем более что вроде как было за что — пофигистичный доктор второй месяц не мог развесить в кабинете два плаката, выданных ему главной медсестрой. Плакаты напоминали о вреде случайных связей и незащищенных половых контактов. Самое то для сифилидологического кабинета.

— Игорь Венедиктович, почему вы саботируете профилактическую работу? Разве так трудно прикрепить на стену пару плакатов? Или прикажете мне самой этим заняться? — последний вопрос главного врача был чисто риторическим — никто из подчиненных приказывать ей, конечно, не мог.

По уму виновному полагалось встать, кратко покаяться и пообещать сразу же после собрания развесить наглядную агитацию во всей ее красе. Две минуты — и вопрос исчерпан.

— Марианна Филипповна, мы вот столько говорим о профилактической работе, — стоило Игорю Венедиктовичу начать, как главный врач поняла, какую ошибку она совершила, — но совершенно не задумываемся или делаем вид, что не задумываемся о том, кому она вообще нужна, эта профилактика? Разве что типографиям, печатающим буклеты, брошюры и плакаты? Нам, врачам, профилактика нужна только на словах, ведь если народ перестанет болеть, то мы останемся без работы!

Гул одобрения прокатился по залу.

— Я вас поняла, Игорь Венедиктович, — главный врач попыталась спасти положение.

— Мне кажется, что доктор хочет еще что-то сказать, — обернулась к ней заместитель начальника окружного управления.

— Вы еще не все сказали? — спросила главный врач.

— Не все! — подтвердил Игорь Венедиктович. — Я еще про пациентов не сказал. Думаете, нашим пациентам нужна профилактика? Ошибаетесь! Как сказал мне один из них: «Я, доктор, когда аппетитную бабу вижу, в первую очередь думаю о том, как я ее трахать буду и уже потом, после того, начинаю думать о последствиях!» И чего ради мы дружно валяем дурака? Лучше бы развесили по кабинетам и коридорам какие-нибудь жизнеутверждающие картины!

— Какие именно? — поинтересовалась высокопоставленная гостья.

— Порнографические плакаты! — подсказал с места Кобахидзе.

Президиум, в отличие от зала, смеяться над шуткой не стал.

— Кроме порнографических плакатов можно пейзажи, абстракцию, — продолжил Игорь Венедиктович, когда смех затих. — Да что угодно, только не этот вот маразм в стиле «случайная связь промелькнет как зарница, а после быть может болезнь и больница».

Популярный плакат восьмидесятых годов прошлого века давно стал притчей во языцех, каноническим примером.

— Если продолжить вашу мысль, то можно заключить, что врачи-венерологи должны активно пропагандировать распущенность и секс без презерватива? — спросила Марианна Филипповна.

— Зачем пропагандировать то, чем люди и так с удовольствием занимаются? — развел руками врач-провокатор и сел на свое место, показывая, что больше добавить ему нечего.

— Странный какой-то у вас сотрудник, — сказала Марианне Филипповне замначальника управления. — Он у вас не того?

«Того» могло обозначать пьющего, употребляющего наркотики или сумасшедшего. Марианна Филипповна, не вдаваясь в уточнения, открестилась от всего разом:

— Нет, просто характер такой, Наталья Яковлевна.

— Опасный характер, — поджала губы Наталья Яковлевна. — Завидую я вашему терпению.

— Спасибо, — поблагодарила Марианна Филипповна, давая понять, что она сама прекрасно знает, кого ей стоит терпеть, а кого — нет.

Добрейший Игорь Венедиктович и впрямь был опасным человеком. Данилов убедился в этом на собственном опыте. Разумеется — на горьком, ведь весь опыт, который в чем-то убеждает, бывает только горьким.

Первая смена подходила к концу, когда в кабинет Данилова заглянул Игорь Венедиктович.

— Есть минутка? — спросил он.

— Конечно, заходите, — пригласил Данилов.

Следом за Игорем Венедиктовичем вошел мужчина лет тридцати в темно-сером костюме.

— Здравствуйте, доктор, — поздоровался он, оставшись стоять возле двери.

— Здравствуйте, — ответил Данилов и вопросительно посмотрел на Игоря Венедиктовича.

— Мой давний знакомый очень интересуется, какие есть у вас возможности для лечения псориаза? — сказал коллега, кивая головой на своего спутника.

— Разные есть возможности, — ответил Данилов, — только это лучше обсуждать с лечащим врачом.

— Да мне чисто информативно, чтобы знать… — замялся мужчина.

— Олег у меня спросил, а я ответил, что все знания лучше получать из первоисточника, и привел его к вам, — сказал Игорь Венедиктович. — Если вам не трудно, просветите, пожалуйста, человека, а я побежал…

Данилов пригласил мужчину присесть, перечислил ему все доступные в диспансере физиотерапевтические методы терапии псориаза, от ультрафиолетового облучения до фонофореза с гидрокортизоном, и бегло охарактеризовал каждый метод. Затем ответил на пару вопросов, распрощался с посетителем и тут же забыл о нем, мало ли кто приходит с вопросами?

На следующий день Данилов застал в кабинете свою напарницу — работавшую в противоположную смену врача-физиотерапевта Лагонину. С Лагониной он был знаком едва-едва. Встречались они только на собраниях, ежедневно почти не пересекались, потому что Лагонина приходила на работу с опозданием, а уйти старалась пораньше.

Увидев Лагонину, сидевшую за столом в халате, Данилов подумал, уж не перепутал ли он смены? Нет, все правильно — вчера выходил в первую, значит, сегодня должен выйти во вторую.

— Я жду вас, — известила Лагонина, не соизволив поздороваться. — Поговорим у заведующей.

Она встала из-за стола, обогнула малость опешившего от неожиданности Данилова и вышла из кабинета, смачно хлопнув дверью.

«Ну что там еще? — обреченно вздохнул Данилов и стал переодеваться. — Не диспансер, а просто какой-то кафкианский „Замок“. Нет, судя по всему, не „Замок“, а „Процесс“».

Он не ошибся — у заведующей его ждало нечто вроде судебного разбирательства. Ангелина Александровна выступала в роли строгого судьи, а сухопарая, остролицая, вечно хмурая Лагонина как нельзя лучше подходила на роль строгого прокурора-обвинителя.

— Владимир Александрович, — заведующая отделением хоть и холодно, но поздоровалась с Даниловым и даже предложила ему сесть, — объясните нам, пожалуйста, на каком основании вы вмешиваетесь в назначения и критикуете действия ваших коллег в разговорах с больными?

— Вмешиваться в чужие назначения и критиковать действия коллег в разговорах с больными не в моих правилах, — ответил Данилов. — Скажу больше — я вообще не обращаю внимания на назначения других врачей, если только они не касаются меня лично. Я же не заместитель главного врача по медицинской части и не главный врач.

— Тогда как вы объясните то, что сегодня гражданин Савушкин устроил скандал Анастасии Юрьевне?

— Он не только мне устроил скандал, но и Базаровой, — вставила Лагонина.

На Данилова она демонстративно старалась не смотреть, словно его тут не было.

— Наверное, лучше спросить об этом у самого Савушкина? — предположил Данилов.

Он перебрал в памяти всех пациентов, которых только смог вспомнить, но никакого Савушкина среди них не нашел.

— А вы что, не можете ответить?

— Да я, если честно, не припоминаю никакого Савушкина, да еще и с назначениями Базаровой и Анастасии Юрьевны.

— Как вас память-то подводит. — Ангелина Александровна недоверчиво покачала головой. — Можно подумать, что речь идет о событиях годичной давности, а не о вчерашнем дне.

— Вчерашнем дне? — удивился Данилов.

— Да, о вчерашнем дне.

Лагонина пробурчала нечто невнятное насчет притворства.

— Савушкина у меня вчера точно не было. — Тут Данилов вспомнил о мужчине, которого привел Игорь Венедиктович. — А его, случайно, не Олегом зовут?

— Олегом, — ответила Лагонина. — Вспомнили, наконец?

— Что за тон у вас? — вежливо поинтересовался Данилов. — Я вам что-то должен, Анастасия Юрьевна? Потрудитесь, пожалуйста, разговаривать со мной нормально.

— Давайте не будем препираться! — вмешалась Ангелина Александровна. — Итак, вы поняли, о ком идет речь?

— Понял вроде как. Только я не понял другого — как я вмешивался в назначения и критиковал действия? Дело было так…

— Неслыханная наглость! — как бы про себя высказалась Лагонина.

Данилов сделал вид, что ничего не слышал:

— …Игорь Венедиктович зашел ко мне с каким-то своим знакомым, которого интересовали возможности нашего отделения, касающиеся лечения псориаза. Я ему вкратце рассказал об этом.

— А амбулаторную карту его вы смотрели?

— Нет, Ангелина Александровна, не смотрел. Зачем смотреть амбулаторную карту, если человек просто задал вопрос общего характера?

— Общего характера? — Ангелина Александровна поиграла блеклыми бровями, изображая удивление или недоверие или оба этих чувства вместе. — Вы называете критику в адрес коллег ответом на вопрос общего характера? Интересные у вас формулировки, Владимир Александрович!

— Никакой критики не было. Я даже не в курсе, лечился ли он у кого и чем он лечился. Вопросы лечения мы с ним не обсуждали, просто по просьбе Игоря Венедиктовича я рассказал человеку о возможностях нашего отделения, только и всего! — Данилов невольно повысил голос. — Я не заглядывал в его карту, не спрашивал, у кого и чем он лечится, и вообще ни во что такое не вникал! Могу дословно повторить то, что говорил вчера! Повторить?

— Повторите, — попросила заведующая отделением, — сделайте нам удовольствие.

«Удовольствием тут ни с какой стороны не пахнет», — подумал Данилов, но изложил разговор, как и обещал, почти дословно. Он чувствовал, что ему не верят, и от этого пришел в еще большее раздражение.

— Ваша версия звучит неплохо, — оценила Ангелина Александровна.

— Это не версия, а реальное изложение событий, — поправил Данилов.

— А теперь послушаем Антонину Юрьевну, — предложила заведующая и кивнула Лагониной: — Прошу вас…

— Вот нам рассказали тут сказочку… А на самом деле этот Савушкин вчера ворвался ко мне и принялся на меня орать! Как будто я ему… — От волнения Лагонина говорила сбивчиво, отрывисто, не совсем связно. — Что Базарова назначит, то я и расписываю… дело свое знаю. Я ему так и сказала, что знаю свое дело… и пусть не лезет со своей парафинотерапией, он бы еще пиявок сюда приплел! Понимаю, на фоне обострения все люди легко возбудимы… А мы что, не люди?.. Извините, Ангелина Александровна, но просто хочется матом… Я не привыкла… Я его успокоить пытаюсь, а он давай еще громче орать, что мы с Базаровой дуры и ничего не понимаем, а вот доктор Данилов считает, что без парафинотерапии здесь не обойтись! Всю душу вымотал! И откуда он мог набраться всего этого, если не от доктора Данилова? Почему-то до вчерашнего дня он приходил-уходил спокойно, а тут вдруг!.. Я же многого не требую, но какая-то корпоративная этика должна быть!

Данилову хотелось рвать и метать. История с интервью, будь оно трижды проклято, повторялась на другом уровне. Снова приходится оправдываться, снова никто не верит в оправдания, снова чувствуешь себя идиотом. И снова заломило в затылке. Пожалуй, пора, как в добрые старые времена, таскать с собой обезболивающие таблетки. Да, и еще таскать в кармане или на шее постоянно включенный диктофон. Чтобы иметь подтверждение своей правоты в подобных случаях.

— Базаровой тоже досталось, — сказала заведующая отделением, когда Лагонина замолчала. — Что вы такого наговорили ему про парафинтерапию, а?

— Я вам только что все изложил, — напомнил Данилов. — И нельзя ли пригласить сюда самого Савушкина? Пусть он подтвердит или попытается опровергнуть мои слова. А еще позвольте напомнить, что у меня сейчас прием.

— У вас сейчас служебный разговор с заведующей отделением. — Ангелина Александровна строго постучала пальцем по столу. — Приглашать же сюда больного я считаю неправильным, потому что наши проблемы должны оставаться нашими проблемами, и посвящать в них больных совершенно незачем.

— Кстати, очень показательное требование! — не преминула придраться Лагонина. — Полностью укладывающееся в характеристику доктора Данилова. То он дает скандальные интервью, то науськивает больных на врачей, то пытается превратить служебное разбирательство в театральное представление! Скучно ему без зрителей!

Данилову так захотелось выдать Лагониной ее характеристику с углублением в аспекты ее появления на свет и характеристикой моральных качеств ее матери, что просто язык зачесался. Но чего нельзя — того нельзя. Чтобы не сорваться, Данилов покрепче сжал зубы.

— Давайте сделаем выводы! — потребовала заведующая отделением.

— Рад бы сделать, да не получается, — ответил Данилов. — Если кто-то после совершенно невинного разговора со мной набрасывается с критикой и требованием на других врачей, то при чем здесь я? Я не сказал ничего лишнего. Какие могут быть выводы?

— Ну как это можно понимать?! — Театрально схватившись за голову, Лагонина вскочила на ноги и выбежала из кабинета.

Дверью хлопать не стала — кабинет заведующей как-никак.

— Анастасия Юрьевна очень переживает, — Ангелина Александровна попыталась оправдать поступок Лагониной.

— Я тоже переживаю, но так себя не веду.

— Вы же мужчина, мужчинам свойственно быть сдержанными. Как в поступках, так и в речах.

«Был бы я несдержанным, тут бы сейчас такое творилось…» — подумал Данилов.

— Сегодня дежурным администратором Ирина Ильинична, не исключено, что она тоже захочет побеседовать с вами по этому поводу.

— Мне к ней подойти или она меня вызовет? — уточнил Данилов.

— Она вас вызовет, а я вас больше не задерживаю. Идите и помните, что каждое наше слово может быть превратно истолковано пациентами.

— Пациенты пациентами, но у коллег хотелось бы найти хоть какое-то понимание, — сказал Данилов и ушел к себе.

Лагониной в кабинете уже не было, и одежда ее в шкафу не висела. Данилов отдал должное быстроте, с которой переоделась и ушла напарница.

Заместитель главврача по медицинской части его так и не вызвала. Данилов догадался, что администрация не намерена раздувать это дело. Вот уж поистине много шума из ничего.

Глава пятнадцатая. ЖЕНИТЬСЯ НА ПЕРВОЙ ЛЮБВИ — ЭТО КАК СПИТЬСЯ С ПЕРВОЙ ЖЕ РЮМКИ.

— Что не так, Данилов? — Елена вернулась домой рано, в начале седьмого и успела захватить окончание «скрипичного концерта». — Снова рабочие проблемы?

— Все так, — попытался увильнуть от ответа Данилов и, наткнувшись на недоверчивый взгляд жены, добавил:

— Ну, почти так. А что не так — это пустяки.

— Ой ли? — усомнилась Елена. — Знаю я тебя, пустячок к пустяку, а потом…

— Какие новости на рынке недвижимости? — Данилов сдул с верхней деки невидимые пылинки и убрал скрипку в футляр. — Есть ли у нас шанс обменять две наши конурки на роскошный пентхаус?

— Если в Нью-Йорке или в Париже, то вполне, — пошутила Елена, — а в Москве не потянем.

— Жаль, — огорчился Данилов, открывая дверцу шкафа. — На старости лет неохота учить иностранные языки.

— Да, — согласилась Елена, — когда атеросклероз взял тебя в свои цепкие лапы, тут уж не до иностранных языков. Тут бы не забыть смычок на тумбочке…

— Точно! — спохватился Данилов. — Маразм крепчает!

— Поговорим после ужина, — решила Елена. — И о новостях на рынке недвижимости, и о твоих проблемах.

— У меня нет проблем.

— У живых всегда есть проблемы, Данилов, — сказала Елена и ушла на кухню.

Вскоре оттуда потянуло запахом готовящейся яичницы — самого быстрого из всех горячих блюд. Данилов отправился мыть руки. Придя на кухню, обнаружил, что ужин готовит Никита, а Елена только накрывает на стол.

— О, выездное занятие кулинарного техникума!

— Университета! — гордо ответил Никита. — Это не банальная глазунья, а яичница с помидорами, сыром и рукколой!

— А рукколу ты не забыл добавить? — спросил Данилов, увидев на столе у плиты блюдечко с мелко нарубленной зеленью.

— Ею посыпают уже готовую яичницу, — снисходительно пояснил Никита. — Уже в тарелках.

— Это мудро, — оценил Данилов.

— Почему?

— Потому что редко удается красиво переложить яичницу со сковороды на тарелку. А так — присыпал зеленью и получается очень даже ничего.

— А можно еще выложить сначала на тарелку зелень, а уже потом яичницу, — сказала Елена.

После горячих (и вполне объективных) похвал юному повару Елена ударилась в воспоминания на кулинарную тему:

— Я очень хорошо помню первое приготовленное мной блюдо. Дело было в начале всех начал, классе в первом. Представьте себя на месте ребенка, который приходит домой и понимает, что кроме маминых фирменных котлет есть нечего. Котлеты сами по себе штука хорошая, а уж мамины котлеты были чем-то экстраординарным! Но есть одна маленькая неувязочка — как можно есть котлеты без гарнира?

— Спокойно можно! — высказался Никита. — Так даже вкуснее.

— Нет, вообще-то можно разогреть на сковородке парочку котлет и навернуть их с хлебом, запивая холодной водой, но мне казалось, что это как-то по-детски, несамостоятельно. Взрослые люди, а в ту пору мне настолько не терпелось поскорее вырасти, что просто уши чесались, так вот взрослые люди едят котлеты с гарниром, а уж они знают, как правильно есть котлеты. Ведь их самих никто не заставляет поступать против собственной воли.

— Взрослых-то? — Данилов недоверчиво посмотрел на Елену.

— С точки зрения семилетней девочки, — напомнила она. — Итак, придирчивая ревизия содержимого кухонных шкафчиков выявила полное отсутствие риса, незначительные остатки макарон и целый пакет гречки. Гречка так гречка, решила я и полезла искать рецепт. Читала я в ту пору бегло, поэтому мамина поваренная книга тут же открыла мне тайну приготовления гречневой каши. Тщательное следование рецепту позволило мне получить именно гарнир, а не полусухую крупу или сгоревшую кашу. Даже посолила я чисто интуитивно в меру.

— Молодец! — похвалил Никита.

— Так вот, самую большую радость мне доставил не сам процесс готовки и поедания гарнира, а то, что мама, вернувшаяся с работы, никак не могла поверить в то, что я сама сварила гречку. Она думала, что мне помог кто-то из соседок. С тех пор я знаю, что чем неожиданнее для окружающих какое-либо достижение, тем оно приятнее для меня.

— Как всегда, в конце истории из собственной жизни должна присутствовать назидательная мораль, — поморщился Никита.

— Чего тут назидательного? — поинтересовался Данилов, добирая вилкой остатки яичницы. — Действительно приятно поражать окружающих своими успехами. Разве не так?

— Окружающих надо поражать наповал, — многозначительно сказал Никита.

— Как ты нас своей сегодняшней яичницей, — рассмеялся Данилов. — Что должно стать следующим пунктом нашей кулинарной программы? Узбекский плов или утка по-пекински?

— Спагетти с сыром и кетчупом!

— А справишься? — недоверчиво прищурился Данилов. — Это раньше, в годы моего детства, варить спагетти, которые тогда еще назывались макаронами, было проще простого — бухнул в кипяток, подождал минут десять, вытащил и съел. Сейчас же все не так просто, в наше время макароны обязательно должны быть «аль денте». Если они не «аль денте», то это уже не гламурно. Есть такое, конечно, можно, но хвалить нельзя. А для того чтобы макароны, пардон — спагетти, получились бы «аль денте», нужно рассчитывать время с точностью до секунды…

— Заморочишь ребенку голову — будешь есть полусырые макароны, — вмешалась Елена. — Я, например, предпочитаю нормально сваренные. Все эти «аль денте» — просто новомодная глупость.

— Не скажи, — покачал головой Данилов. — По свидетельству современников еще Николай Васильевич Гоголь предпочитал недоваренные макароны. Даже сам готовил.

— Что-то в «Тарасе Бульбе» у него о макаронах нет ни слова, — прищурился Никита.

— И в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» тоже. Досадное упущение.

За кофе Елена предложила:

— Поговорим?

— Поговорим, — согласился Данилов. — Только ты оценишь ситуацию не только с точки зрения моей жены, но и с точки зрения большого начальника.

— Ну, не такой я уж и большой начальник… — улыбнулась Елена.

— Большой, большой. Вот тебе наш конфликт…

Как только Данилов закончил рассказ, Елена выдала свою оценку:

— Твоя заведующая — обычная дура! Не знает, чем заняться, вот и цепляется к таким пустякам. Это я тебе говорю не только как жена, но и как руководитель. По-простому это называется «хренью маяться».

— Я тоже так считаю. Но начальственное восприятие действительности может отличаться.

— Восприятие действительности может быть адекватным или неадекватным! — перебила Елена. — И нечего противопоставлять! Вся эта история и выеденного яйца не стоит! Ну, погорячился кто-то из больных, решил, что ему зря не назначили какую-то процедуру, ну сослался на тебя… Что тут такого, чтобы раздувать и нагнетать? Подобные конфликты гасятся в секунду. Выслушай, объясни, что к чему, — и человек уйдет довольным. Небось отмахнулись они от него, вот он и рассвирепел. Или изначально чувствовал, что им не занимаются как следует, ведь недаром же пошел у других врачей справки наводить?

— Может, просто в очереди кто-то стал нахваливать парафинотерапию, вот он и впечатлялся.

— Может и так! Но все равно это не выглядит как криминал, который требует административного вмешательства.

— А что выглядит как криминал?

— А то ты не знаешь! Криминал — это когда приезжает бригада на повторный вызов, констатирует смерть, а врач говорит родственникам: «Если бы те, кто до меня у вас был, лечили больного правильно, то он бы не помер». Вот это криминал! За такое сразу пинка коленом. Или же когда фельдшер начинает препираться с врачом на вызове при родственниках…

— Иногда это бывает совершенно по делу. — Данилов вспомнил родную подстанцию. — Вот с доктором Бондарем частенько препирались фельдшеры, так все время по делу.

— Я имею в виду нормальных врачей, а не таких уродов, как Бондарь. — Елена передернула плечами. — Как только вспомню, сколько он мне крови попортил!..

Тупой как пробка и донельзя самонадеянный доктор Бондарь портил кровь не только заведующей подстанцией, но и всем прочим сотрудникам. Данилову однажды пришлось облить Бондаря кипятком, чтобы тот меньше выступал не по делу. Дураков вообще-то принято окатывать холодной водой, но как оказалось, и кипяток неплохо помогает. Во всяком случае, напрочь отбивает охоту продолжать «выступление».

— Или же когда кто-то из сотрудников постоянно целенаправленно портит репутацию своего коллеги. Вот с такими случаями надо разбираться. Я вообще удивляюсь, как ты их не послал! Неужели не тянуло?

— Тянуло, еще как тянуло, — признался Данилов. — Только неохота было новую работу искать! Старею, наверное, прыти меньше стало. Или мудрею, начинаю понимать, что везде одно и то же, и потому менять одно на другое бессмысленно. Хрен на хрен менять — только время терять, не так ли?

— Кое-что, может, и стоит изменить… — Елена допила свой кофе. — Повторим?

— Повторим, — поддержал Данилов, вылезая из за стола. — Сиди, я сварю. Так что мне стоит изменить?

— По-моему, насколько я тебя знаю, тебе больше подходит реанимация во всех ее ипостасях, скоропомощную работу я тоже сюда отношу, нежели физиотерапия. Ты можешь не перечислять плюсы и минусы, я все это уже слышала, и не раз, ты просто подумай и скажи — права я или нет?

Пока в джезве закипала вода, Данилов думал.

— Ты права, но не совсем, — сказал он, разливая по чашкам дымящийся кофе. — В реанимации, конечно, больше драйва, но… да, ты же просила не перечислять плюсы и минусы… Знаешь, наверное, все дело не в специальности, а в среде. Чем дальше, тем больше я в этом убеждаюсь. И с точки зрения среды ты, наверное, совсем права.

— Давай-ка ты скажешь все это снова и так, чтобы я смогла уловить суть, — попросила Елена.

Данилов сел, с удовольствием втянул в себя воздух, наслаждаясь ароматом свежеприготовленного кофе, помолчал, осторожно сделал первый, совсем крошечный глоток обжигающего напитка и попытался объяснить все более понятно:

— Реанимация — это в какой-то мере ежедневный подвиг, определенная самоотверженность, что ли. Поэтому там меньше равнодушных пофигистов. Немножечко не та обстановка. «Скорая» — это, конечно, идеальный вариант, если у тебя нормальный водитель и нормальный фельдшер. Создается такая уютная среда единомышленников, людей, с которыми интересно делать дело. Физиотерапия тоже может быть интересной, все зависит от отношения… К сожалению, и в поликлинике, и в диспансере физиотерапия находится как бы на заднем плане. О ней вспоминают постольку поскольку, всерьез никто из врачей ею не интересуется, назначили и забыли. Да и вообще, что в поликлинике, что в диспансере по большому счету всем на всех наплевать. Кризис амбулаторной службы.

— Если не всего здравоохранения, — вздохнула Елена. — Ты бы послушал, что врачи из провинции рассказывают.

— Могу себе представить. Вот и получается ощущение, что я нахожусь не на своем месте. Короче говоря — валяю дурака, но за зарплату, и, надо признать, не самую плохую. Неинтересно. Думал даже с кафедрами задружиться, но на таком унылом фоне и к науке не тянет. Только в сон.

— Так в чем же дело?

— Я уже сказал — прыти поубавилось. И нет желания соваться в воду не зная броду. Хотя если так все пойдет и дальше, то я, наверное, свалю, чтобы не стать таким же унылым пнем, как некоторые мои коллеги. Но пока я не нахожусь, как это сейчас модно говорить, «в состоянии активного поиска». Не созрел еще.

— Твоя карьера сделала полный виток по спирали, — пошутила Елена, — ты возвращаешься к тому, с чего начал — к АИРу.[12].

— Как однажды сказал Полянский, «жениться на первой любви — это как спиться с первой же рюмки», — рассмеялся Данилов.

Елена притворно нахмурилась и погрозила ему пальцем:

— Если мне не изменяет память, то когда-то, курсе на четвертом, один романтичный юноша убеждал меня в том, что я его первая любовь!

— Память тебе изменяет. Между словами «первая» и «любовь» было еще и слово «настоящая». А Игорь имел в виду то самое первое романтическое чувство, которое посещает мужчину, когда он…

— Перестает писать в штанишки!

— У каждого свои вехи, — не стал спорить Данилов. — Слушай, а я что, действительно был романтичным юношей?

— Ты всегда был занудой и врединой, просто я по молодости сильно тебя идеализировала.

— Как и положено романтичной девушке, — уколол Данилов. — Кстати, ты не знаешь, почему мы не собирались на десятилетие окончания?

— Потому что всем не до этого. Но на двадцатилетие соберемся точно, — заверила Елена. — К тому времени всех одолеет ностальгия, захочется собраться, похвастаться достижениями и как следует предаться воспоминаниям. Спеть «как хорошо, что все мы здесь», облобызать друг друга и после этого расстаться. Уже навсегда.

— Я не понял, ты против встреч с однокурсниками? — Сам Данилов был не прочь разок встретиться с народом.

— Можешь считать, что против. И не потому, что у меня однокурсников в два раза больше, — по беременности Елена брала академический отпуск и доучивалась уже на другом курсе, годом позже, — а потому, что не вижу в этом никакого смысла. Когда-то мы были такими, потом стали другими, совершенно чужими, и то, что осталось в воспоминаниях, начисто стирается такими вот встречами. Нет уж, я лучше останусь при своей ностальгии, чем буду удивляться тому, что у меня общего со всеми этими скучными дамами и господами. И тому, как меня вообще могло что-то с ними связывать. Жизнь не зря сводит и разводит нас. Вот, например, с Игорем ты поддерживаешь отношения, потому что вам обоим это надо. А Славку Фалалеева ты даже не вспоминаешь.

— Если только по матери, — усмехнулся Данилов.

Славка Фалалаеев был профессорским сыном, а по совместительству — самовлюбленным идиотом и мелким пакостником. На третьем курсе Данилову пришлось провести с ним воспитательную беседу, после которой они не разговаривали друг с другом до окончания учебы.

— Поэтому, если вдруг захочется такой встречи, то лучше устроить ее в узком кругу — я, ты, Полянский… Может, еще человек пять пригласить и приятно провести время. А эти массовые мероприятия — на фиг.

— На фиг так на фиг, — согласился Данилов. — Знаешь, а мне что-то стало интересно, где сейчас Фалалеев? В замминистры еще не вылез?

— Могу удовлетворить твое любопытство. Фалалеев торгует ортопедическими товарами. Имеет сеть из двух магазинчиков — один на ВВЦ, другой где-то на Калужской. Сеть называется «Ортофал».

— Кто бы мог подумать! — ахнул Данилов. — Такой карьерно-ориентированный юноша и вдруг на тебе — торгует стельками и корсетами. А ты откуда про него знаешь?

— Он пытался через меня найти ходы в департамент, хотел стать придворным поставщиком. Обещал озолотить.

— А ты чего?

— Объяснила, что таких связей у меня нет. По сути — послала куда подальше, только мягко, в корректной форме. Он опечалился и ушел, оставив мне визитку. Знаешь, какая у Фалалеева визитка? С его профилем! Золотом по белому.

— Наш петушок всегда был птицей высокого полета. — Данилов представил курносый фалалеевский профиль, тисненный золотом. — Ты бы хоть принесла показать визитку-то.

— Будучи хорошо осведомлена о твоих чувствах к Фалалееву, я просто побоялась это сделать, — призналась Елена. — Вопрос на засыпку можно?

— Можно, — разрешил Данилов.

За разговором они забыли о кофе, который безнадежно остыл. Новый варить не хотелось, хотелось сидеть и разговаривать. Время от времени поглядывая за окно, где в свете фонарей весна боролась с зимой, пытаясь превратить мокрый снег в еще более мокрый дождь. Данилов как-то по-особенному остро вдруг ощутил прелесть домашнего уюта и тихую радость от того, что у него есть Елена и Никита, что он не одинок.

— Готов ли ты пойти на определенные жертвы ради хорошей, интересной работы?

— Смотря на какие жертвы и смотря ради какой работы. Давай поконкретнее, а то выйдет, как недавнее посредничество Полянского. Ты хочешь мне что-то предложить?

— Нет, — улыбнулась Елена. — Предлагать я тебе ничего не собираюсь, ведь ты сам только что сказал, что еще не созрел для ухода из диспансера. Я просто хочу уяснить для себя, какого рода информация может быть тебе нужна.

— Давай всю, что есть, а я уже разберусь.

— Так не пойдет, Данилов. Зачем зря морочить тебе голову? Давно не болела, что ли? Надо морочить ее по делу. Просто если интересная работа будет «идти в комплекте» с чем-то не очень приятным, например с немного взбалмошным или слишком требовательным начальством, то устроит ли тебя такой вариант? Идеальных работ не бывает.

— Если требовать станут по делу, то устроит.

— Иногда случается так, что требуют и не совсем по делу, а за компанию или под настроение.

— Если «иногда» означает «редко когда», то и ладно, а если придираются по два раза в неделю — это другое дело. Я не склонен быковать, ты же знаешь, но и ноги об себя вытирать не позволяю.

— Ну, может, быковать ты и не склонен, — Елена иронично подмигнула Данилову, — но сильно покладистым тебя тоже не назовешь. Ладно, я все поняла, спасибо за откровенность. Я, собственно, не собираюсь куда-то тебя устраивать или, упаси боже, рекомендовать, просто, может, когда подкину полезные сведения.

— Да кто ж согласится рекомендовать такого вредного человека, как я? — не очень весело улыбнулся Данилов. — Я же не сотрудник, а бомба замедленного действия — то интервью пакостное дам, то больных на коллег натравлю. С такими, как я, рекомендуют не связываться, других рекомендаций и быть не может. Как называются люди, которых засылают к конкурентам разваливать бизнес?

— Диверсантами они называются.

— Диверсанты — это когда в государственных масштабах. А в рамках отдельно взятых контор и учреждений они называются как-то иначе…

Перед сном Данилова потянуло на воспоминания, причем на отрывочные и бессистемные — какой-то калейдоскоп из лиц и событий. Погрузившись в прошлое, он и не заметил, как воспоминания плавно сменились сновидениями, сумбурными, но приятными, умиротворяющими.

«Еще месяц работаю, а потом прислушиваюсь к внутреннему голосу, — решил Данилов, спускаясь утром в метро. — Может, и впрямь вся эта затея с физиотерапией настолько ошибочна, что лучше отказаться от нее раз и навсегда?».

С какого-то момента Данилов начал верить в то, что жизнь не просто играет с ним, швыряя из стороны в сторону, из огня да в полымя, а ведет его какой-то запутанной дорогой к очень значимой цели, только пока непонятно к какой. Но настанет день — и все станет ясно. Главное — терпеливо дожидаться и стараться во что бы то ни стало устоять на ногах.

Глава шестнадцатая. ДЕНЬ СВЯТОГО ВАЛЕНТИНА.

Розовое сердечко на двери собственного кабинета наводит на размышления. Причем не простое, а двойное, да еще с блестками!

«Кто же это мог быть?» — подумал Данилов.

Он сразу же отнес сердечко на свой счет. И не из-за чрезмерной самонадеянности или легкомыслия, а только потому, что не мог даже предположить, чтобы кто-то мог флиртовать с доктором Лагониной, делившей с ним кабинет.

Вариантов было не так уж и много — медсестра-массажист, она же инструктор по лечебной физкультуре Яна, венеролог Соболевская и ассистент кафедры постдипломной подготовки Поленова.

Фигуристая платиновая блондинка Яна оказывала завлекающие знаки внимания всем сотрудникам мужского пола, как женатым, так и холостым. Пациентов она благоразумно игнорировала, кожно-венерологический диспансер — не то место, где стоит крутить романы с клиентурой. Розовое сердечко было как раз в Янином стиле, она вообще любила все розовое.

Венеролог Инна Соболевская в студенческие годы подрабатывала на «Скорой помощи», не на той подстанции, где работал Данилов, а на соседней, но в том же регионе. Общее прошлое сближает — Данилов и Соболевская не только здоровались при встрече, но и перекидывались парой-тройкой фраз. Ничего такого, конечно, но на фоне отношений с прочими сотрудникам диспансера эти короткие реплики можно было считать почти дружескими. А еще Соболевская была симпатичной и, насколько понял Данилов, никогда не проявлявший активного интереса к матримониальному статусу коллег, одинокой. Правда, аляповатое сердечко не совсем вязалось с утонченно-рафинированным имиджем Инны, но, кажется, других сердечек и не бывает.

Ассистент Лариса Павловна Поленова регулярно лечила в физиотерапевтическом отделении правый коленный сустав, травмированный во время летнего отдыха в Анталии. Сорокалетняя Лариса Павловна, несмотря на свой «академический» статус кафедрального сотрудника, изображала девочку-сорванца, этакую Пеппи Длинныйчулок. Озорной флирт с доктором вполне укладывался в рамки ее образа.

Только заметив точно такие же сердечки на дверях соседних кабинетов, Данилов вспомнил о том, что сегодня День святого Валентина. И подумал, что в диспансере, где половина, если не больше, пациентов получили свою болезнь во время любовных забав, подобные украшения смотрятся несколько двусмысленно.

Отмечать День святого Валентина в качестве дополнительного профессионального праздника (День медика-то только раз в году, пока его дождешься!) венерологи одиннадцатого КВД начали не так давно — года три или четыре назад. Праздник сразу прижился в качестве профессионального и распространился и на дерматологов, одна специальность как-никак. С течением времени стали формироваться традиции, такие, например, как праздничное украшение родного учреждения.

Оформление было скромным — по стенам и дверям расклеивались сердечки, только и всего. Сотрудники повесили бы и транспаранты с плакатами, если бы были уверены, что эта инициатива встретит понимание у администрации.

«Как-то нехорошо забывать про день влюбленных, — укорил себя Данилов. — Ладно хоть коллеги напомнили». Прикинув, где лучше купить сладостей и вкусностей, близ диспансера или же рядом с домом, в хорошо знакомых магазинчиках, Данилов остановился на втором варианте. Пусть рядом с домом ассортимент похуже, зато качество проверенное. По мере наступления гигантских торговых сетей мелкие магазинчики, чтобы не утонуть, цеплялись за свой последний и единственный поплавок — постоянных покупателей, которых ценили и берегли. Елена любила делать покупки в гипермаркетах. Данилов не отрицал того, что гипермаркеты — это хорошо, потому что удобно, ассортимент большой и цены приемлемые, но и в мелких магазинчиках находил свою прелесть. Они создавали какое-то ощущение уюта, процесс покупки был неторопливым, несуетливым, можно сказать — домашним. Да и с продавцами можно словечком перекинуться, если понадобится — консультацию получить.

Плавное и неторопливое течение приема прервал приход заместителя главного врача по медицинской части. Попросив пациентку, которая была на приеме, выйти на минуточку в коридор, Ирина Ильинична сказала:

— У нас комиссия из департамента. К вам тоже зайдет, физиотерапию ни одна комиссия вниманием не обходит…

Действительно, как ее обойдешь? Столько разных аппаратов, для каждого свои требования. Это ж просто поле непаханое — физиотерапевтическое отделение.

— …так что подготовьтесь, они всех спрашивают по документации. Как у вас тут вообще — все в порядке?

— Вроде да.

— Контрольно-технический журнал у вас или у заведующей?

— У нее, — ответил Данилов, оглядев свой стол.

В контрольно-технический журнал (он же — журнал технического обслуживания) два раза в месяц делают записи приходящие специалисты, проверяющие работоспособность и безопасность оборудования. Если проверяющий должен был прийти во второй половине дня, заведующая отделением оставляла журнал врачу, работающему во вторую смену.

— И шапочку! — Ирина Ильинична неодобрительно посмотрела на непокрытую голову Данилова. — Шапочку наденьте!

Она дождалась, пока Данилов надел колпак, и только тогда ушла, не сказав больше ни слова. Данилов подумал о том, что ввиду прихода комиссии украшение с двери кабинета надо бы снять, но, выйдя в коридор, нигде сердечек не увидел.

— Вы уходите, доктор? — забеспокоилась «недопринятая» женщина.

— Нет, — ответил Данилов, — заходите, пожалуйста, продолжим.

Комиссия состояла из коренастого бритоголового и очень сурового мужчины («ба-а-альшой начальник» — мгновенно определил Данилов) и двух женщин, помоложе и постарше. Та, что постарше, показалась Данилову знакомой, но вот откуда, он вспомнить не смог. Впрочем, мог и спутать с кем-то, потому что внешность у женщины была самая что ни на есть заурядная. За пятьдесят, полная, простоватое курносое лицо, стандартная короткая стрижка.

Комиссия была в халатах, но без колпаков.

— Это наш физиотерапевт, Владимир Александрович Данилов, — бодро представила Ирина Ильинична.

Представлять Данилову комиссию она не стала, да и сами члены комиссии не представились. Видимо, обычному врачу по статусу не было положено знать имена высокого начальства.

Пришедшие расселись по стульям. «Ба-а-альшой начальник» повертел своей бритой головой, осматривая кабинет (не исключено, что он искал к чему бы придраться), и спросил:

— Больных осматриваете, доктор, или просто из карты назначения лечащих врачей списываете?

— Осматриваю, — ответил Данилов, думая о том, что сейчас его спросят о том, как часто он моет руки и пользуется ли при этом мылом.

— В какой-то поликлинике вашего округа врача недавно уволили. — Бритоголовый перевел взгляд на заместителя главного врача. — Оптимизировал обслуживание на вызовах до крайнего предела, дальше коридора не проходил. Выпишет стоя рецепт или больничный и дальше побежит.

— А осматривал тоже в коридоре? — спросила Ирина Ильинична.

— В том-то и дело, что вообще не осматривал. Доктор, а можно какую-нибудь из карт с вашей записью посмотреть?

— Можно. — Данилов пододвинул к бритоголовому стопку карт.

Записи в амбулаторных картах Данилов делал как положено — указывал название процедуры, зону воздействия, методику, дозировку и количество процедур.

— А мне сорок четвертые формы дайте, пожалуйста, — попросила более молодая женщина.

Данилов пододвинул к ней другую стопку, поменьше, состоявшую из процедурных карт больных, лечащихся в физиотерапевтическом отделении. В них он указывал для медицинских сестер процедуру и параметры воздействия, при необходимости отмечая на схеме-силуэте человека локализацию этого воздействия. Медсестры в свою очередь делали отметки о выполнении каждой процедуры. Очень удобно и наглядно.

— Сколько вы храните карты? — поинтересовалась женщина, начав просмотр.

— Год, как положено, — ответил Данилов.

— Какая еще документация у вас ведется? — спросил Бритоголовый.

— Журнал для регистрации первичных больных, журнал регистрации вводного инструктажа при приеме на работу, журнал инструктажа на рабочем месте, контрольно-технический журнал технического обслуживания.

— И паспорт физиотерапевтического отделения, — добавила Ирина Ильинична.

— Медсестры еще дневник ежедневного учета ведут, — вспомнил Данилов.

— Вы контролируете ведение этих дневников? — спросила та, что постарше.

— Да, конечно, — соврал Данилов.

Контролировать учет нагрузки сестер полагалось заведующей отделением и старшей сестре, но отвечать «нет» на этот вопрос было бы как-то неуместно. Во всяком случае, Данилову так показалось.

— Нагрузку соответственно подаете? — спросил бритоголовый.

— Да, — ответил Данилов.

Он уже понял, что проверка была «дружественной». Если бы проверяющим требовалось во что бы то ни стало найти компромат, то они первым делом пошли бы к аппаратам, а не занялись бы проверкой карт. И вопросы бы задавали каверзные, а не такие простые.

Да и заместитель главного врача выглядела спокойно, даже как-то расслабленно.

— А вы, доктор, все время в физиотерапии работали? — Женщина, показавшаяся Данилову знакомой, кажется, тоже узнала его и тоже не могла вспомнить, где они встречались.

— Нет, — коротко ответил Данилов.

— А где вы работали?

— Много где, большей частью на «Скорой», а еще в…

— Точно! — Нейтральное выражение лица женщины сменилось на недружелюбное. — Вы тот самый врач с шестьдесят второй подстанции, который не мог уехать из приемного отделения без скандала!

— А вы — Маслова, заведующая приемным отделением сто пятнадцатой больницы, — вспомнил Данилов.

Он мог бы добавить: «которая разбиралась в медицине на уровне санитарки», но не стал этого делать.

— Бывшая заведующая! — высокомерно поправила Маслова. — Теперь — главный специалист управления организации медицинской помощи! А вас, я смотрю, попросили со «Скорой»?

— Я сам ушел, — спокойно ответил Данилов.

— Мы давно знакомы с доктором! — пояснила остальным Маслова. — Ох, и попил он в свое время моей кровушки!

Заместитель главного врача изобразила мимикой понимание — мол, и нашу с главврачом кровь это доктор пьет походя. Бритоголовый никак не отреагировал, а другая проверяющая посмотрела на Данилова с интересом.

— Я что-то не припоминаю, как я пил вашу кровь, — так же спокойно сказал Данилов. — Честно говоря, у меня совсем другие вкусовые предпочтения. А вот как вы путались в диагнозах, я прекрасно помню. И вашу манеру общения тоже помню. Надо сказать, что она заметно изменилась к лучшему. Это радует.

При упоминании манеры общения Маслова едва заметно покраснела. Манеры у нее были самые что ни на есть простые — «мать-перемать» через каждое слово, милые словечки типа «кретин», «идиот», «дебил» и так далее, советы заткнуться и начать думать головой, а не задницей, и все это на сильно повышенных тонах, иногда со срывом на визг.

С Даниловым она старалась по возможности не выходить за рамки приличий — попробовала раз-другой и была тут же поставлена на место (отправлена по общеизвестному адресу), но некоторых врачей просто размазывала по стенкам, одновременно опуская ниже плинтуса. Кроме бригад «скорой помощи» доставалось от Масловой и заведующим подстанциями, правда, не наяву, а по телефону.

— Да кто вы такой, чтобы обсуждать мою манеру поведения?! — вспылила Маслова. — Что вы себе позволяете?

— Ничего лишнего, — ответил Данилов. — Если вам можно предаться воспоминаниям, то почему это не могу сделать я?

— Прекратите посторонние разговоры! — потребовал бритоголовый.

Заместитель главного врача закатила глаза и вздохнула — ах, снова этот Данилов!

— Если бы не мое хорошее отношение к Марианне Филипповне… — Маслова сверкнула глазами.

— Если бы не моя природная сдержанность… — ответил Данилов.

— Здесь мы закончили! — Бритоголовый резко поднялся.

Следом за ним встали все остальные, включая и Данилова. Невежливо же провожать дорогих гостей сидя. Ирина Ильинична, выходившая последней, обернулась с порога и выразительно постучала себя кулаком по лбу, намекая на то, что надо соображать, где, когда и с кем вступать в пререкания. Данилов пожал плечами и одновременно развел руки в стороны — я-то тут при чем, она первая начала. Ирина Ильинична махнула рукой и скрылась за дверью.

«Будет руководящий втык или нет? — подумал Данилов. — Наверное, будет, разве администрация упустит возможность раздуть слона из такой перспективной „мухи“, как пререкания с главным специалистом департамента здравоохранения? Да ни в жизнь! Как бы еще показательную порку на собрании не устроили. А-а, ладно, переживем…».

В подвале, куда комиссия спустилась для осмотра стерилизационного кабинета, Ирину Ильиничну, еще не отошедшую от неприятного происшествия в физиотерапии, ждал новый конфуз. По длинному, хорошо освещенному и недавно отремонтированному подвалу было так приятно бегать взад-вперед. Именно этим и занимался доктор Кобахидзе вместе с двумя медсестрами, совмещая перекур со спортивной игрой, посвященной празднику — Дню святого Валентина. Игра заключалась в том, что заливающиеся смехом медсестры убегали, не забывая периодически затягиваться сигаретами, а Кобахидзе, изображавший Купидона, пытался их поймать. Время от времени он останавливался и изображал, будто стреляет в проказниц из невидимого лука. Медсестры картинно хватались за свои немалые груди, изображая пронзенных жертв, но близко к себе Купидона не подпускали — увертывались и бежали прочь.

— Что здесь происходит?! — Только трехкратное преимущество в весе спасло Ирину Ильиничну от падения, когда в нее на бегу врезался Кобахидзе. — Георгий Асланович, вы что, с ума сошли или анаши накурились?

Проверяющие подозрительно зашмыгали носами, но в подвале пахло только табаком.

— А ты, Анна, что ржешь как недоеная корова? — От волнения (не каждый же день, в конце концов, так пылко наскакивают молодые энергичные мужчины!) Ирина Ильинична запуталась в звуках, издаваемых животными. — Ты где сейчас должна быть?

— На приеме! — пискнула «недоеная корова».

— И вы тоже, Георгий Асланович, между прочим! — Ирина Ильинична оправила на себе халат, восстанавливая поруганное достоинство. — В коридорах народу полным-полно, а они тут в догонялки играют! А у тебя, Шура, если ты забыла, строгий выговор еще не снят! Хочешь еще два сразу — и на все четыре стороны?

— За что два-то, Ирина Ильинична? — притворно испугалась Шура.

— Один — за необоснованное отсутствие на рабочем месте, а другой — за курение в неположенном месте! И не смотри на меня так! Курить вон где можно, а вы здесь. Да загасите вы, наконец, свои сигареты — дышать нечем!

Виновные дружно поплевали на дымящиеся сигареты (ну не о стены же, отделанные пластиковыми панелями, их гасить) и потупили взоры.

— Идите работать! — велела Ирина Ильинична. — Но к этому разговору мы еще вернемся! Тоже мне, нашлись возмутители спокойствия!

Утратив последние остатки веселья, возмутители спокойствия покинули подвал.

— Вот с такими кадрами приходится работать! — вздохнула Ирина Ильинична, обращаясь к сотрудникам департамента.

Она рассчитывала на сочувствие и понимание, но вместо этого услышала от бритоголового ехидное:

— Плохо контролируете, вот они у вас и распустились. Я когда-то руководил шестьдесят пятой больницей, две тысячи коек, более полутора тысяч сотрудников — и у меня такого бардака не было! Представить было невозможно!

— Усилим контроль, Виктор Григорьевич, — пообещала Ирина Ильинична. — Я передам Марианне Филипповне.

«Напишет об этом или нет? — думала она, верноподданно поедая глазами бритоголового. — Ну, Кобахидзе, удружил, яйца бы ему оторвать, паразиту…».

— Может, мы осмотрим то, за чем спустились? — с прежней ехидцей в голосе поинтересовался Виктор Григорьевич. — Или так и будем стоять?

— Да, да, конечно… — встрепенулась Ирина Ильинична. — Пойдемте.

«Господи, — взмолилась она, — сделай так, чтобы в стерилизационной пронесло!».

Комиссия хоть и была настроена довольно лояльно (Марианна Филипповна никогда не жалела денег на подарки и подачки нужным людям всех уровней, как по случаю, так и без), но все же оставалась комиссией департамента здравоохранения. Все видящей, все слышащей, все запоминающей. Встанет как-нибудь в окружном управлении вопрос о назначении заместителя главного врача Комаровой главным врачом, а из департамента скажут: «Позвольте-позвольте! Это какая Комарова? Ирина Ильинична из одиннадцатого КВД? Нечего ей в главных врачах делать! Распустит она весь коллектив, начнутся там оргии и всякий прочий бардак!» Так и придется в заместителях до самой пенсии сидеть. А что такое заместитель главного врача по медицинской части, если разобраться? Это же каторга, самая настоящая каторга! Зарплата совсем не та, что у главного врача, про «приварки» и «левые» деньги и говорить нечего, а отвечаешь за все, что происходит в диспансере. Сотрудники считают тебя сукой и подхалимкой, а главный врач может в глаза назвать дурой. И это ее вечное: «Если не справляешься, дорогуша, то можешь вернуться к тому, с чего начинала — сесть на прием». Не жизнь, а сплошная мука.

Один только свет в конце тоннеля, одна надежда — самой стать главным врачом. Отдохнуть, прийти в себя, поднакопить денег на старость… Когда-то, по молодости, Ирина Ильинична и на большее замахивалась, чуть ли не всем московским здравоохранением рулить мечтала, но жизнь ее быстро обломала. Спасибо и на том, что хоть чего-то достичь удалось — все-таки заместитель главного врача, да еще и надежды на перспективу есть. Не то что некоторые, вроде доктора Выгонковой, полвека проработавшей в одной и той же «низовой» врачебной должности, хоть и в разных местах. И что она выслужила? Двухкомнатную хрущобу в Кузьминках еще при социализме да почетную грамоту от департамента здравоохранения?

Бегло осмотрев стерилизационную, комиссия поднялась на первый этаж к лифту.

— Куда сейчас? — спросила Ирина Ильинична. — Может, чайку?

«Чаек» в кабинете главного врача ожидался отменный, на высочайшем уровне. Выдержанный французский коньяк, лимонный «Абсолют», мартини, буженина, хамон, сырокопченые колбасы из самых дорогих, сырное ассорти, нежная семга, красная икра, всякие там оливки-маслины с пикулями… Ну и чай, конечно, чтобы было чем запивать десерт — пирожные из близлежащего ресторана, славящегося своей чудной выпечкой на всю Москву. Как говорила Марианна Филипповна, проводив высоких гостей: «Каждый день так бы чай пила, если б деньги были».

— Давайте еще в процедурный кабинет заглянем, и тогда уж можно будет чайку, — сказал Виктор Григорьевич, переглянувшись со своими спутницами.

— Как скажете.

В отношении процедурного кабинета Ирина Ильинична не беспокоилась — там работали две лучшие, можно сказать, «отборные», «штучные» медицинские сестры — Фаина Сайдакова и Татьяна Чеботаренко. Процедурный кабинет в кожно-венерическом диспансере — это вам не игрушки! При несоблюдении правил заразить кого-то из здоровых пациентов гепатитом, сифилисом или ВИЧ — раз плюнуть. А это не только большая человеческая трагедия, но и громкое разбирательство, в том числе судебное. Да что там гепатит с сифилисом, иной раз и из-за банального абсцесса после внутримышечной инъекции, сделанной в процедурном кабинете, главные врачи вместе с заместителями слетали в одночасье со своих мест. Может, конечно, пронести, а может и не пронести, это уж как карта ляжет. Поэтому умная администрация ставит в процедурный кабинет самых ответственных и опытных сестер, дрючит их за малейшие нарушения, но и премиями не обижает, чтобы не уходили.

Глава семнадцатая. ЭСКУЛАПОВЦЫ И СЖИГАНИЕ ЛЮДЕЙ ЖИВЬЕМ.

Объявление о том, что в ближайшую среду состоится «Практическое занятие-тренинг по оказанию экстренной медицинской помощи при неотложных состояниях», Данилов прочитал на ходу, торопясь на прием. Ничего особенного — подобные занятия время от времени проводятся во всех медицинских учреждениях.

Он едва успел переодеться, как по внутренней линии позвонила заведующая отделением и попросила зайти к ней. Данилов зашел и получил пластиковую папку с размноженными на ксероксе листами.

— Владимир Александрович, в среду будет занятие по экстренной помощи, вот вам материалы.

Данилов бегло пролистал «материалы» и положил их на стол заведующей отделением.

— Спасибо, Ангелина Александровна, но мне это не требуется.

— Вы такой умный, что можете ответить на все вопросы без подготовки? — вскинула брови Ангелина Александровна.

— Я долго работал на «Скорой», имею специализацию по АИР,[13] так что готовиться к подобному занятию мне не надо. Я и провести его могу.

— Проводить есть кому. — Ангелина Александровна поджала губы и отвернулась к окну. — Я вас больше не задерживаю.

«Надо же, обиделась! — удивился Данилов. — Уж не сама ли она проводит занятие по экстренной помощи? Не может быть!».

— Можно к вам, доктор?

Уже по тону, которым был задан этот вопрос, было понятно, что дело у мужчины какое-то особое, ничего общего с физиотерапией не имеющее. Те, кого направляют на процедуры лечащие врачи, держатся более уверенно и спрашивают, можно ли войти, без заискивания.

— Если вас ко мне направили, то можно, — ответил Данилов, давая понять, что на посторонние темы беседовать не намерен.

— Направили, направили, — закивал мужчина, закрывая за собой дверь.

Он сел на стул, положил руки на колени и уставился на Данилова. Данилов, в свою очередь, смотрел на него. Молчание затянулось.

— Я вас слушаю! — подбодрил Данилов. — Кто вас ко мне направил и где ваша карта?

Мужчина вздрогнул, пригладил пятерней давно не мытые волосы (брился он, кстати говоря, тоже не сегодня, а как минимум дня три назад) и виновато улыбнулся. Данилов улыбнулся в ответ:

— Направила меня к вам женщина из гардероба. Сказала, что вы самый понимающий доктор!

— Извините, но я по направлению гардеробщицы не принимаю, — посуровел Данилов, начиная догадываться, что у собеседника скорее всего не все в порядке с головой. — Я физиотерапевт.

— Но у вас глаза доброго человека! — с некоторой горячностью возразил гость. — И вы — врач! Разве вам трудно просто меня выслушать? Все считают меня симулянтом, а какой мне смысл симулировать? Сейчас вот выпадают волосы по всему телу, новые, конечно, растут, но если бы вы только знали, как все зудит и чешется, иногда я чешусь по полночи! А во время эрекции мне тяжело дышать, сильная одышка, да…

— Почему одышка? — вырвалось у Данилова.

— Потому что вся кровь собирается в области паха! — не моргнув глазом ответил собеседник. — Кровоток становится слабым, возникает нехватка кислорода. Странно, что вы спрашиваете элементарные вещи! Простите, а вы — врач? Или, может быть, санитар?

— Врач, врач, — заверил Данилов. — А спросил потому, что сразу не уловил связи.

— Бывает, — согласился мужчина. — Так это еще не все! Во время эрекции мой член краснеет, а под кожей отчетливо-отчетливо перекатываются маленькие шарики, вверх-вниз по стволу… И начинают слезиться глаза. Получается, что эрекция есть, а толку от нее никакого. А сколько мучений мне доставляет грибок на ногах! Если бы вы только знали! Во время обострения на стенку лезть хочется! Я периодически делаю анализы на РВ и на ВИЧ, но они ничего не показывают…

— РВ и на ВИЧ не используют для диагностики грибка. Давайте я отведу вас к доктору, который занимается лечением грибковых инфекций…

На самом деле Данилов собрался отвести мужчину к заведующей дерматологическим отделением Андроновой, которая сейчас вела прием, чтобы та выписала направление в психоневрологический диспансер и убедила пациента сходить туда проконсультироваться.

— Но сифилис и СПИД вызывают снижение иммунитета, что позволяет грибку распространяться! Извините, я повторю свой вопрос — вы вправду врач? Что-то мне не верится…

— Вы правы, — «признался» Данилов, решив, что так ему будет легче избавиться от посетителя. — Я не врач, я техник, пришел проверять аппаратуру и вот, присел отдохнуть…

— Тогда зачем же вы врали? — прищурился собеседник. — Хотели побольше обо мне узнать? Разве ж так можно?

— Извините, — Данилов встал, — просто захотелось побыть врачом. Пойдемте, я отведу вас к настоящему врачу доктору Андроновой.

— Елизавете Константиновне? — пренебрежительно скривился мужчина, продолжая как ни в чем не бывало сидеть на стуле. — Да разве же это врач? Она купила свой диплом в переходе за полторы тысячи. Да-да, зря вы мне не верите! Она сама рассказывала! Я к ней уже обращался, когда меня атаковали хламидии! Так что вы думаете — прокололи меня от хладмидий? Нет, сказали, что анализ чистый, и отправили восвояси. А мне становилось все хуже и хуже, и теперь я уже никогда не смогу иметь детей. А вы говорите — к Андроновой! Я лучше к Выгонковой схожу, та хоть у самого профессора Склифосовского училась…

— А что — это мысль! — одобрил Данилов. — Я так понимаю, что вы знаете, в каком кабинете принимает доктор Выгонкова?

— Знаю, — кивнул мужчина. — Но зачем мне к ней идти? У меня последняя стадия сифилиса, мне скоро конец, лечись не лечись…

Данилова спасла Алла Вячеславовна, вошедшая в кабинет со стопкой процедурных карт в руках.

— Горбатов! — воскликнула она. — Уже сюда добрался? А ну мотай отсюда, не то охранника позову!

— Зачем сразу охранника? — Мужчина встал. — Я и так уйду, ведь помощи от вас не дождешься. Попрали свою высокую миссию, а еще в белых халатах ходите! Счастливо оставаться, эскулаповцы!

«Эскулаповцы» прозвучало почти как «гестаповцы». «Интересное слово, — подумал Данилов. — Непременно надо запомнить».

На прощание мужчина как следует хлопнул дверью, выражая свое презрение к людям в белых халатах, поправшим свою высокую миссию.

— Странность какая. Его бы по идее надо к психиатру отправить, — сказал Данилов. — Начнет пить таблетки — сразу все пройдет, и грибок и сифилис.

— А то он там не был! Горбатов по жизни в ПНД на учете состоит, там и лечится, а к нам ходит развлекаться. Вот увидел незнакомого доктора и обрадовался, наши-то все его знают как облупленного. Вы, Владимир Александрович, не стесняйтесь, если он придет еще раз — сразу гоните в шею, а то ведь никакой жизни не даст. Хотя к мужчинам он еще так сильно не пристает, как к женщинам, тех непременно просит шарики на своем члене пощупать — опухоли это или что другое.

— Щупают? — улыбнулся Данилов.

— По первому разу почти все покупаются, — ответила медсестра и вышла из кабинета.

Закон парных случаев в тот же день послал Данилову еще одну «странность», на сей раз женского пола.

— Заведующей нет на месте, и потому я пришла к вам, — сообщила высокая худая женщина лет сорока. — У меня всего один вопрос, но ответ на него я желаю получить немедленно!

— Проходите, садитесь, — пригласил Данилов, подмечая и румянец на щеках, и лихорадочно блестящие глаза, и то, как дрожит рука, держащая видавшую виды коричневую кожаную сумку.

То, что женщина пришла не с добром, не вызывало сомнений.

— Можно вашу карту?

— Карта вам ничего не даст, но смотрите, если хотите.

Женщина достала из сумки амбулаторную карту и протянула Данилову.

— Спасибо, — поблагодарил Данилов, беря толстенькую карту и первым делом глядя на обложку — нет ли там каких отметок.

Отметок не было. Одна тысяча девятьсот семидесятый год рождения, методист детского сада. Вроде старшего воспитателя? Нет, скорее — заместитель заведующей. Так-так…

Данилов открыл карту. Страдает псориазом, наблюдается у Бычковой, недавно была на приеме, назначен электрофорез сульфидной грязи, была у Лагониной…

— Долго вы собираетесь читать?! — с вызовом спросила женщина. — Уж не до конца ли приема?

— Уже все. — Данилов захлопнул карту и вернул ее женщине. — Слушаю вас, Альбина Борисовна.

— Откуда вы знаете, как меня зовут?! — встрепенулась женщина. — Я вам не говорила!

— Зато вы дали мне карту, а там указаны фамилия, имя и отчество.

— Ах, да! — Альбина Борисовна посмотрела на обложку карты, словно проверяя, правду ли говорит Данилов. — Никогда не могла понять, почему мои личные данные написаны на обложке, да еще такими огромными буквами! Это же нарушение прав человека! Приходится ходить с картой так, чтобы никто ничего не смог прочесть!

— Можно в сумку убрать, — подсказал Данилов. — А пишут на обложке, чтобы в регистратуре быстро раскладывать и находить карты. Взял в руки — и сразу видно, чья карта, очень удобно.

— Да, конечно. — Альбина Борисовна громко и картинно вздохнула. — Вы всегда делаете так, как удобно вам. Люди для вас — мусор под ногами.

— Если можно, то без патетики, пожалуйста, — попросил Данилов. — У вас, кажется, был какой-то срочный вопрос?

— Был! И я его непременно задам. Без патетики, которая колет вам глаза! Скажите, отсутствие заземления во время процедуры — это норма, халатность или какой-то очередной бесчеловечный эксперимент?

— Какой именно процедуры? — уточнил Данилов.

В карте упоминался электрофорез, но мало ли что имеет в виду странная женщина.

— Электрофореза с этой целебной грязью, которую так расписывала мне Татьяна Александровна! Я чуть не умерла со страху на первой процедуре. Как можно проводить ее без заземления?

— Наш аппарат для электрофореза не требует защитного заземления. Он относится ко второму классу…

— Да плевать я хотела на то, к чему он относится! — перебила Альбина Борисовна. — И к какому классу он относится — мне плевать!

— Если вы намерены перебивать меня, когда я отвечаю на ваш вопрос, и вам, как вы выражаетесь, «плевать», то наш разговор не имеет смысла, — строго и сухо одернул психопатку Данилов. — Давайте говорить по существу или вообще не говорить.

«И она еще работает методистом в детском саду! — подумал Данилов. — Да с таким характером к детям и на километр приближаться нельзя!».

— Извините! — буркнула Альбина Борисовна. — Я хочу сказать, что заземление прибора меня не интересует.

— А какое тогда заземление вас интересует? — удивился Данилов, ну не стул же ей заземлять!

— Мое собственное! — Альбина Борисовна гордо вскинула голову. — Разве я не должна быть заземлена во время электрических процедур? У меня близкую подругу вот так чуть не убило током.

— Во время электрофореза?! — Данилов удивился еще больше.

— Нет, но тоже во время контакта с электрическим прибором. Дома. Причем, как утверждалось, прибор был совершенно безопасный. А потом с ожогами в пятую больницу на Соколиной Горе увезли.

Пятая больница на Соколиной Горе была гинекологической, так что про то, о каком приборе идет речь, Данилов уточнять не стал.

— …а если бы она подумала бы о заземлении, то ничего бы не случилось! Ток просто бы ушел в землю вместо того, чтобы блуждать в ее теле!

— Вообще-то электрики носят резиновые сапоги как раз для того, чтобы помешать току уходить в землю через их тело…

— Да какое мне дело до ваших электриков! Не морочьте мне голову, пожалуйста! Я веду речь о себе! Сегодня я хотела заземлить себя своими средствами, раз уж у вас ничего нет, и принесла проволоку…

Альбина Борисовна достала из сумки моток толстой медной проволоки, голой, без изоляции, и положила его на стол перед Даниловым.

— Медная, не алюминиевая, — подчеркнула она. — Я попросила сестру прикрутить один конец проволоки к трубе отопления, а другой собиралась держать в руке. Так что же вы думаете? Она отказалась это сделать, как будто я просила о чем-то невыполнимом. Да еще и улыбалась при этом ехидно-ехидно. Вот какое она имеет право не давать мне заземлиться?

— Медсестра не стала выполнять вашу просьбу, потому что в ней не было никакого смысла, — ответил Данилов. — Больше я вам ничего сказать не могу.

— И вы не примете никаких мер?! — настала очередь удивляться Альбине Борисовне. — Не заставите медсестру провести процедуру безопасно?

— Она и так проводится безопасно. Если мой ответ вас не устроил — обратитесь к заведующей. Она, кстати, сейчас принимает.

— Я стучалась к ней! Кабинет закрыт!

— Ну, может, вышла куда-то. Вы можете обратиться к главному врачу или его заместителям — все скажут вам то же самое. Пациенты при проведении процедур никогда не заземляются, заземляются только аппараты, и то не все, а те, какие положено заземлять. Всего доброго, и не забудьте, пожалуйста, вашу проволоку.

— Вы не врачи, вы — убийцы! — выкрикнула женщина и ушла, забрав свою проволоку.

Данилов облегченно вздохнул, но радость его оказалась преждевременной. Через несколько секунд дверь распахнулась и на пороге вновь появилась Альбина Борисовна.

— Вы готовы отнести в скупку цветных металлов все, что только можно, но это не дает вам права сжигать людей живьем! — Дальше порога она проходить не стала и на том спасибо. — Я выведу вас на чистую воду! Вы еще меня не знаете, но вы меня узнаете!

«Кажется это было в „Швейке“, — устало подумал Данилов. — Подпоручик с говорящей фамилией Дуб и вот это его любимое выражение…».

— Сегодня же весь Интернет будет знать о ваших фокусах!

Дверь захлопнулась. Данилов подождал немного — не будет ли третьей серии, но на этот раз шебутная Альбина Борисовна ушла насовсем.

Вечером Данилов поразвлекся в Интернете, последовательно задавая поиск на темы «убийцы в КВД № 11», «сожжение людей живьем в КВД № 11», «заземление в КВД № 11» и даже «я принесла свою проволоку, медную, КВД № 11», но так ничего и не нашел. То ли Альбина Борисовна передумала, то ли ей было не до Интернета. А может, у нее и компьютера не было. Зачем иметь дома еще один потенциально опасный электрический агрегат?

Собрание началось как обычно — с выступления главного врача. О занятии-тренинге не было сказано ни слова, и Данилов решил, что его отложили.

— Жалоб сегодня всего две, и это не может не радовать, — бодро начала Марианна Филипповна. — Первую, если вдуматься, и жалобой считать нельзя, так — письмо недоумения. Огорчает только одно, что обе эти жалобы касаются одного и того же сотрудника. Как по-вашему, кого именно?

— Меня, наверное, Марианна Филипповна? — обреченно спросил с места Игорь Венедиктович.

— Вы угадали! — усмехнулась главный врач.

— Это нетрудно, — буркнул себе под нос несчастный доктор и встал, готовясь оправдываться.

— Сидите пока, — разрешила главный врач, — тем более что первая жалоба необоснованна, но один важный вывод из нее все равно сделать можно и нужно, поэтому я и решила вас с ней ознакомить. Слушайте: «У меня был обнаружен сифилис „четыре креста“. Я прошел месячный курс лечения у доктора Языкова, после чего ради интереса сдал анализы и был очень удивлен, когда они показали два креста. Теперь долечиваюсь в частной клинике…», ну, всякую лирику можно не зачитывать. Игорь Венедиктович, почему вы не информируете пациентов о том, что реакции на сифилис становятся отрицательными не сразу после лечения, а трепонемные так вообще могут оставаться положительными пожизненно? Или вам жалобы доставляют удовольствие?

— Я говорю, Марианна Филипповна, всем говорю. Но они забывают!

— Доктора! Помните, что вы должны давать пациентам всю необходимую информацию об их заболевании, а не отделываться назначением лечения и контрольных анализов! — призвала главный врач, не обратив внимания на оправдания Игоря Венедиктовича. — И покорректнее общайтесь с родственниками ваших пациентов! Это уже в тему следующей жалобы, которую я спускать на тормозах не собираюсь. Суть ее такова — некий гражданин, фамилию я называть не стану, молодой мужчина, отец семейства, сдавал кровь для оформления медицинской книжки, и у него выявили сифилис. Пригласили на обследование жену и детей, у жены тоже нашли сифилис, дети оказались здоровыми. Оба супруга стояли на том, что никогда и ни с кем не изменяли друг другу. Сошлись на том, что, скорее всего, виноват маникюр, который жена делала в салоне красоты. Салон, кстати говоря, к тому времени уже закрылся. Такая, в общем, картина бытового сифилиса у женщины с последующим заражением мужа половым путем… Не надо, пожалуйста, вот этих двусмысленных улыбочек. Нам по большому счету важно вылечить пациента, а не разбивать семьи. Но Игорь Венедиктович почему-то решил углубиться в обсуждение темы бытового сифилиса с пациентом и сообщить ему, что во время маникюра заразиться сифилисом невозможно. В результате мы имеем жалобу на доктора Языкова от жены его пациента, которая сама лечится у Изабеллы Львовны. Повод — после разговора по душам с нашим Игорем Венедиктовичем мужчина устраивает дома скандалы, обзывает жену проституткой и собирается подавать на развод. Вот ответьте, пожалуйста, на два вопроса, Игорь Венедиктович, — кто тянул вас за язык и зачем вам надо было сообщать пациенту заведомо неверные сведения. Ведь если не простерилизовать инструмент после клиентки, болеющей сифилисом, то спокойно можно заразить следующую клиентку. Ну, что вы мне на это скажете?

— Тут не говорить, а плакать впору! — вскочил Игорь Венедиктович. — Этому Напаркину сначала надо было у психиатра пролечиться, а потом ко мне приходить! Ревностью он жену изводит — ха-ха-ха! Он на каждом приеме плакался мне, какой он бабник и как сейчас жалеет о своей опрометчивости. То он начальнице своей куннилингус делал, то с бывшей одноклассницей переспал в честь былой дружбы, то соседку чпокнул, когда ей стиральную машину подключал… Казанова какой-то. Только как имена и фамилии контактных просишь назвать — сразу в кусты! «Ой, я все перепутал, это давно было…» Надоел он мне своим нытьем и я, чтобы от него отвязаться, сказал, что не надо так убиваться. Может, это действительно жена его заразила. На это он мне заявил, что в возможность бытового заражения сифилисом не верит. Я ответил, цитирую дословно: «Очень редко, но бывает», и на этом наш разговор закончился. А теперь, значит, жалоба? Изабелла Львовна, — Игорь Венедиктович обернулся к сидевшей в зале Шаргиной, — я вас очень прошу передать Напаркиной, что я хочу ее видеть…

— Никому ничего передавать не надо! — рявкнула главный врач. — Вы что, Игорь Венедиктович, хотите добиться того, чтобы она жалобу в департамент написала?! Вы ей там наговорите, я же вас знаю!

— Я ее просто спрошу — не замечала ли она у мужа язвочек на губе или на головке члена…

— Игорь Венедиктович, вы о чем? — спросила Шаргина. — Эта Напаркина сыпи у себя на теле не замечала, какие там язвочки? Они же типичные алкаши-деграданты, несмотря на свою молодость. Он продавцом работает, она ходит по офисам убираться… Кстати, если уж зашел разговор на эту тему, то мне она призналась, что полгода назад, возвращаясь на поезде из Волгограда, где живут ее родители, имела оральногенитальный контакт с двумя военными, имен и адресов которых назвать не смогла…

— Минет — не повод для знакомства! — пошутил доктор Низаметдинов.

— Да они стоят друг друга! — сказала сидевшая рядом с ним доктор Бычкова. — Какое-то гулящее семейство. Обычно один гуляет, а другой страдает…

Послышались смешки.

— Прошу соблюдать порядок! — Марианна Филипповна постучала ладонью по столу. — И не надо плоского юмора, вы же на рабочем совещании, а не на вечеринке. Игорь Венедиктович, не смейте ни с кем обсуждать эту жалобу! Напишите мне объяснительную, я подумаю, что со всем этим делать.

В самом последнем ряду медсестры венерологического отделения Лыткарина и Никулина начали делиться опытом насчет того, как вывести на чистую воду мужа-изменщика. Помимо стандартных способов, таких как обнюхивание, проверка карманов и чтение записей-сообщений в мобильнике, распознать измену неведомо где шлявшегося супруга, оказывается, можно было и при помощи воды.

— Я, Ань, набираю воду в ванную и велю ему садиться, — громко шептала Лыткарина. — Если яйца всплывают, то все в порядке, а если нет, значит — гулял, кобель!

— Что — реально так вот и определяешь? — не поверила Никулина.

— Да, прабабкин способ, гарантия — сто процентов!

— Хорошо еще сразу его в постель уволочь: если энтузиазм есть, значит — не изменял.

— Тоже ничего способ, — одобрила Лыткарина, — только для моего не совсем подходит, то есть подходит, когда он трезвый. В поддатом виде у него энтузиазма не на двоих, а на троих хватит.

— Но хуже всего просить кого-то из подруг проверить мужа на верность.

— Это да, «пусти козла в огород» называется. Ни мужа не будет, ни подруги… Нет, лучше так не проверять. Вот яйца в воду — это самое то, эффективно и безопасно.

— Надо попробовать. Вода теплой должна быть?

— Конечно, Ань, кто ж тебе в холодную будет садиться? Да и потом от холодной воды мошонка сокращается…

— Девочки, все это чепуха на постном масле, — обернулся к медсестрам Кобахидзе, сидевший в предпоследнем ряду. — Вы же медицинские работники, как можно верить в такую ерунду?

— А вы сами попробуйте, Георгий Асланович, и убедитесь, — ответила Лыткарина.

— Делать мне нечего! — фыркнул Кобахидзе.

— Что там за волнение в последних рядах?! — поинтересовалась главный врач. — Георгий Асланович, вас что, как в школе, попросить пересесть в первый ряд?

— Простите, Марианна Филипповна, просто Лена Лыткарина выдвинула очень интересную с медицинской точки зрения гипотезу, вот я не смог удержаться от обсуждения.

— Что за гипотеза?

— Пусть лучше она сама скажет.

— Ну, Георгий Асланович, я вам это припомню! — прошипела Лыткарина, вставая с места. — Извините, Марианна Филипповна, никаких гипотез я не выдвигала, так, сказала пару слов…

— Иногда я чувствую себя директором детского сада, — вздохнула Марианна Филипповна. — Садитесь, Лыткарина, а вы, Георгий Асланович, будьте посерьезнее. Зачем отвлекаться не по делу и тем самым затягивать собрание? А теперь перейдем к оказанию экстренной помощи. Татьяна Никитична, прошу вас…

«Практическое занятие-тренинг по оказанию экстренной медицинской помощи при неотложных состояниях» сильно удивило Данилова. Собственно говоря — не было никакого занятия и тем более тренинга. Заместитель главного врача начала поднимать с места то одного, то другого сотрудника, не подряд, а выборочно, руководствуясь в выборе какими-то известными только ей мотивами, и задавать вопросы. Вот такие, например:

— Как надо делать искусственное дыхание?

— В каком месте накладывают руки при непрямом массаже сердца?

— Как накладывают жгут на конечность при артериальном кровотечении?

Кто-то мямлил и путался с ответом, кто-то выпаливал ответ без запинки. Данилову как физиотерапевту достался «профильный» вопрос — принципы оказания первой медицинской помощи при поражении электрическим током.

— Первым делом нужно немедленно избавить пострадавшего от действия тока. Выключить, или перерезать провод инструментом с изолированными ручками, или же оттащить пострадавшего от источника тока, взявшись за одежду, а не за руку или ногу. Если, конечно, одежда сухая, а то может хорошо стукнуть.

— Правильный ответ, — оценила Аверьянова. — Только почему вы улыбаетесь, Владимир Александрович? Я выгляжу как-то не так или вас забавляет тема поражения электрическим током?

— Меня забавляет наше практическое занятие, если честно, — ответил Данилов. — И очень жаль тех, кому, не дай бог, конечно, будет оказываться экстренная помощь после таких вот занятий.

— Вы хотите сказать, что занятие проводится неправильно? — На лице главного врача появилась кривая усмешка. — Прошу вас, Владимир Александрович, выйдите сюда, к нам, и расскажите что, по вашему мнению, сделано не так.

Формально занятие было построено правильно и обсуждаемые вопросы полностью соответствовали теме, причем раскрывали ее во всей, как говорится, ширине. Поэтому, пока Данилов шел на «лобное место», главный врач предвкушала небольшой, но очень приятный триумф, готовясь размазать по стенке и опустить ниже плинтуса зарвавшегося наглеца. Занятие ему, видите ли, не нравится. Ничего, сейчас понравится!

«Сами напросились, — думал Данилов, прикидывая, как бы сказать покороче и в то же время не упустить главного. — Так уж не обижайтесь».

Встал он боком, так, чтобы видеть и аудиторию, и начальство.

— Любое занятие, посвященное тем или иным практическим вопросам, — начал он, — должно включать в себя практические элементы, в нашем случае — реальную отработку навыков или, правильнее сказать, приемов…

Все, включая главного врача, молчали, не соглашаясь и не опровергая. Вообще никак не реагировали — ждали, что будет дальше.

— Возьмем такую простую вещь, как непрямой массаж сердца. Чего уж проще — положил руки на грудину и пошел ритмично нажимать. А как надо нажимать, чтобы это был массаж сердца, а не массаж грудины? И как расположиться около реанимируемого, особенно если делаешь и массаж сердца, и искусственное дыхание?

Кое-кто в зале покивал, соглашаясь с Даниловым.

— Другой простой вопрос — наложение жгута. Если оно не отработано и эти навыки периодически не «освежаются», то пациент, скорее всего, успеет умереть от кровопотери. Куда наложить? Как затягивать потуже? Как закрепить свободный конец? Если используется закрутка из подручного материала, то как эту закрутку закрутить и как зафиксировать?

— Но это же элементарно — накладывать жгут, — сказала главный врач, переглядываясь с заместителями. — Зачем огород городить?

— Я на «Скорой помощи» видел стажеров, которые не могли правильно накладывать жгут, хотя любой четверокурсник должен уметь это делать хоть с закрытыми глазами. И кажется, в объявлении, которое я видел, говорилось о том, что это не просто занятие, а еще и тренинг?

— Если я правильно понимаю, Владимир Александрович, то вы предлагаете нам поочередно тренироваться друг на дружке, так, что ли? — иронично спросила заместитель главного врача по КЭР. — Массаж сердца делать, жгут накладывать, интубировать?

Демагогов Данилов не просто не любил — он их ненавидел. Поэтому ответил резко и тоже подпустил иронии:

— Можно, конечно, тренироваться друг на дружке, Татьяна Никитична, но есть и другие способы. Можно приобрести специальный манекен-тренажер, а можно устроить занятие в ближайшем морге. На трупах очень удобно отрабатывать навык интубации.

На этот раз уже никто не кивал. «Иди ты сам… в ближайший морг, если такой умный», — читалось на лицах сотрудников.

«Зачем я это говорю? — подумал Данилов. — Для кого? Разве я один должен задумываться о тех, кого наши деятели будут реанимировать? Медики, едрить их налево…».

— Дыхание рот в рот можно делать и без установки трубки! — «блеснула интеллектом» главная медсестра.

— На пляже или в метро, может, и можно, — согласился Данилов, — но в медицинском учреждении при наличии реанимационной укладки…

— У нас два реанимационных чемодана, — гордо сказала главная медсестра, — один — в процедурном кабинете, а запасной — у меня. Страшно вспомнить, сколько они стоят!

— Видимо поэтому, Анна Петровна, вы и не принесли на занятие по экстренной помощи ни один из чемоданов, — съязвил Данилов, с удовольствием наблюдая за тем, как наливается краской свиноподобная физиономия главной медсестры. — Согласитесь, что занятие по экстренной медицинской помощи без реанимационного чемодана — это все равно что брачная ночь без невесты.

В зале рассмеялись.

— Ну хотя бы для того, чтобы люди знали, где что лежит и что вообще там лежит, вам стоило прихватить его с собой, — продолжал Данилов. — Вот мне интересно, сможет ли кто-то перечислить содержимое реанимационного чемодана?

Смешки сразу же стихли.

— Владимир Александрович, занятие проводит Татьяна Никитична, — напомнила главный врач. — Спасибо вам за выступление, мы подумаем над тем, что вы нам сказали. Вы еще хотите что-то добавить?

— Если интересно, я могу дать вопросы по реаниматологии. Двести с лишним вопросов. Могут пригодиться для занятий.

— Спасибо, не надо, — категоричным тоном отказалась Татьяна Никитична. — У меня есть утвержденные департаментом стандарты.

«Не мечи бисер перед свиньями, Вольдемар, — подумал Данилов. — Или как там правильнее? Не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его своими ногами».

Данилов вернулся на свое место и до окончания «занятия», которое было продолжено в прежней манере, думал о том, какого дурака он свалял, попытавшись объяснить что-то людям, совершенно не желавшим его слушать. Поймав укоризненный взгляд Ангелины Александровны («Сначала у меня в кабинете выпендривались, а потом и на собрании решили себя показать. Как не стыдно, Владимир Александрович!»), Данилов стал мыслить более глобально — какого дурака он свалял, устроившись на работу в этот треклятый клинический диспансер, совершенно не похожий на передовое столичное медицинское учреждение. Болото какое-то, а не диспансер!

Глава восемнадцатая. ПОЛЕТ ОДНОНОГОЙ ПТИЦЫ.

Свое направление на городскую конференцию дерматовенерологов и косметологов Данилов, не бывший ни дерматовенерологом, ни косметологом, воспринял с удивлением.

— Вы не ошиблись? — спросил он заведующую отделением, вертя в руках конверт с приглашением и буклетом-программой.

— Вам как недавно пришедшему в дерматовенерологию это будет полезно, расширите кругозор, а потом сделаете доклад на собрании.

Городской клинический диспансер не имел права игнорировать профильные городские конференции. Непременно надо было отправить туда хотя бы одного врача. Врачи усердно сопротивлялись — проще отсидеть день или два на привычно-обыденном приеме, чем тащиться куда-то, слушать какую-то нудятину, да еще готовить на ее основе такой же нудный доклад для своих коллег. Система регистрации не позволяла прогулять конференцию целиком, можно было уйти только во время перерыва. Прием пациентов на дни своего отсутствия приходилось «разгружать», переназначая всех, у кого планировалась явка, на какие-то другие дни. Вот и выходило со всех сторон несуразно. Нет, лучше уж работать в привычном графике, а для того чтобы быть в курсе последних достижений науки, время от времени пролистывать «Вестник дерматологии и венерологии» или «Журнал дерматовенерологии и косметологии». А можно и не забивать себе голову — все равно раз в пять лет всех врачей отправляют на переподготовку, во время которой вводят в курс всего нового, что появилось за эти годы.

— Конференция посвящена актуальным вопросам дерматовенерологии и косметологии, — добавила Ангелина Александровна.

Вообще-то главный врач намеревалась отправить на конференцию ее, как одну из наименее загруженных сотрудниц диспансера, но Ангелина Александровна мудро решила спихнуть участие в конференции на Данилова.

— Чему еще можно посвящать конференции? — ответил Данилов.

Ладно, конференция так конференция, никогда не мешает расширить кругозор, тем более если ты и правда новичок в этой области. К тому же на подобных мероприятиях всегда можно встретить кого-нибудь из старых знакомых. Пустячок, а приятно.

Старый знакомый нагнал Данилова на Пречистенке, по дороге от станции метро «Кропоткинская» до Центрального дома ученых, где должна была проходить конференция.

— А я смотрю — вроде бы Данилов, и думаю, что он здесь забыл?!

— Ты-то сам что здесь забыл? — улыбнулся Данилов, радостно пожимая руку доктора Саркисяна, с которым не только долго работал на одной подстанции, но и находился в приятельских отношениях.

— Конференция у меня, в Доме ученых.

— По дерматовенерологии?

— Да, — Саркисян недоверчиво прищурился, — а ты, что, тоже туда?

— Представь себе!

— Тогда пошли, а то опоздаем.

Они быстрым шагом пошли дальше — конференция начиналась в десять, а на часах было девять сорок три. Идти недолго, но пока отстоишь очередь в гардероб, пока пройдешь регистрацию… Насчет регистрации Ангелина Александровна предупредила особо, чтобы не получилось прогула. Контролировать было просто — список зарегистрировавшихся участников с указанием мест их работы вывешивался в Интернете.

— И кто ж ты теперь? — спросил Саркисян. — Дерматолог или тоже, как и я, с косметологическим уклоном?

— Физиотерапевт в одиннадцатом КВД, сопричастный, так сказать. А ты что, вправду косметологом стал?

— Что тут удивительного? — хмыкнул Саркисян. — Специальность как специальность. Продолжил фамильную традицию семейства моей жены — там кто не стоматолог, тот косметолог или венеролог. Целый клан, мафия. Ты знаешь, что такое родственники жены?

— У моей жены как-то плоховато с родственниками, только сын.

— Сын — это ничего, — Саркисян махнул рукой, — это не то что тесть, шурин и две борзых свояченицы. Подступили чуть ли не с ножом к горлу — хватит, мол, у себя на «Скорой» на царствие небесное зарабатывать, давай семью обеспечивай. Не отвертишься!

— Так на «Скорой» вроде как ничего платили…

— Нормально платили, — согласился Саркисян, — на жизнь хватало, но откладывать не получалось. Когда один жил — что-то откладывал, как женился — уже все. А потом давление пошаливать начало, после суток еще сутки в себя приходить стал, а не за четыре часа отсыпаться, как раньше; на вызове неприятный случай был, все так одно к одному и сложилось, что пора сваливать. Вот я и свалил.

— А что за неприятный случай?

— Да на вызове один съехавший с катушек нарик чуть не пристрелил из «Сайги».[14] Ты эту «Сайгу» видел? Натуральный «калаш» с виду, как я в штаны не наложил, сам не знаю. Хорошо, что у нарика оружие заряжено не было, а то ведь он и на курок нажать успел, и не раз. Я после этого случая месяц ходил сам не свой, все представлял более худший вариант развития событий.

— Я понимаю, — искренне посочувствовал Данилов, вспомнив кое-что из собственного опыта. — В депрессняк вгоняет конкретно. Странно, но Елена мне об этом, кажется, не рассказывала.

— Да я особо не афишировал.

— И милицию не вызывал? — удивился Данилов.

— А что ее вызывать? — в свою очередь удивился Саркисян. — Он же меня не застрелил. А ружье у него на законных основаниях было, как у охотника.

— Наркоман-охотник — это круто!

— И еще не факт, что он сначала стал охотником, а потом наркоманом. Возможно и наоборот. Сам знаешь, как у нас справки пишутся.

— Как надо, так они и пишутся. Ладно, хватит о грустном. Лучше расскажи, где ты сейчас работаешь?

— В Институте пластической хирургии и клинической косметологии, — с гордостью ответил Саркисян и уточнил, как будто в Москве было несколько подобных институтов: — На Русаковской.

— Ого! — Данилов уважительно присвистнул. — Хорошо устроился, молодец.

— Тесть немного помог, — скромно признался Саркисян, — пустил в ход кое-какие связи. Без протекции кто бы меня туда взял?

— А в каком отделении? Пластической хирургии?

— В косметодерматологическом. В пластическую хирургию, как в фигурное катание, приходить надо рано, иначе ничего не успеешь. Да и не по мне эта специальность, Вова, очень уж там скандально.

— Почему?

Массивная железная калитка открылась на удивление легко. Оказавшись во внутреннем дворе, Данилов огляделся в поисках какой-либо информации, но ничего не обнаружил.

— Был у меня сосед, закройщик из самого крутого спецателье на Кутузовском, так он говорил: «Самое страшное в нашей профессии — это вечное несоответствие ожиданий клиента реальному положению вещей». Люди стремятся к идеальному, а идеальное, как известно, недостижимо. Кто виноват? Хирург, который «лепил» новое лицо.

— Ну, это можно отнести ко всей медицине. — Входная дверь, в отличие от калитки, открывалась тяжело, не то переборщили с противовесом, не то петли никуда не годились. — Пациенту хочется абсолютного здоровья.

— А оно возможно только в новой жизни! — рассмеялся Саркисян. — Да и то никаких гарантий нет. Возьми такой пример: все знают, что исправлять форму носа после неудачной первичной ринопластики крайне сложно как само по себе, так и в отношении последствий. Исправлять всегда сложнее, не так ли? И пациенты после первой неудачи должны понимать, что далеко не все предсказуемо, но они все равно трясут доктора: «А вы стопроцентную гарантию даете?».

— И что — дают?

— Дают, а куда им деваться? Не дашь — никто оперироваться не станет, и вообще… пациент должен уверенно смотреть в светлое будущее, только тогда у него все пройдет хорошо…

— Что бы ни творилось в медицине, все можно оправдать высшими благородными целями — заботой о благе пациента и так далее, — усмехнулся Данилов. — Очень удобно.

— Тебе это не нравится?

— Совсем не нравится, — нисколько не рисуясь, ответил Данилов. — И никогда не нравилось.

«А уж после того, как я долгое время побыл в роли пациента дурдома — тем более», — концовку Данилов озвучивать не стал.

Пожилая гардеробщица с недоверчиво-въедливым взглядом («Вылитая мисс Марпл!» — подумал Данилов) сказала, что стол регистрации находится в холле на первом этаже, а сама конференция проходит на втором, в большом зале.

— Науку всю развалили, а конференции проводят, — укорила она, как будто Данилов с Саркисяном могли иметь какое-то отношение как к развалу науки, так и к проведению конференций. — Да еще кофе бесплатно наливают.

— Кофе бесплатно не наливают, — возразил ворчунье Саркисян. — Бесплатно только бурду какую-нибудь могут предложить.

— Бурду не бурду, а наливают. — Гардеробщица переключилась на следующего клиента: — Петельку-то укрепить не мешало бы, всего-то два стежка сделать!

— Тебя-то как в физиотерапевты занесло? — спросил Саркисян, когда они поднимались по лестнице.

— Да так, — вдаваться в подробности не было ни времени, ни желания, — подхватило, закружило и занесло.

— Бывает. — Саркисян тактично воздержался от уточнений, хотя по глазам его было видно, что кое-что спросить он хочет.

В большом зале Дома ученых Данилов до этого никогда не был — два или три раза он приходил сюда на концерты, которые проходили в камерном зале. Зал как зал — помпезная люстра, лепнина, светильники на стенах, белый рояль на сцене, ковровые дорожки в проходах.

Свободных мест хватало, даже с избытком.

— Давай сюда! — Саркисян указал на два свободных места в десятом ряду сразу у прохода. — Не близко, не далеко — в самый раз.

— В самый раз, — согласился Данилов, которому было абсолютно все равно где сидеть, поскольку Большой зал был не так уж и велик — мест на пятьсот, не больше.

Кресла оказались удобными, что не могло не радовать.

— Время поболтать у нас есть, — оглядевшись по сторонам, сказал Саркисян. — Никто из светил еще не подтянулся, а без них не начнут. Как дома дела? Я слышал, что Елена уже директор «региона»?[15].

— Да, — ответил Данилов. — И как мне кажется, это не предел.

— Правильно тебе кажется, — согласился Саркисян. — Она умеет.

— Что именно ты имеешь в виду?

— Руководить.

— А что такое «уметь руководить»? Обеспечивать нужные показатели?

— Показатели — это во вторую очередь. Прежде всего надо уметь… — Саркисян призадумался, определяясь с формулировкой, — создавать нормальную рабочую обстановку, наверное. Закручивать гайки в нужную силу, понимать людей… да что мне тебе про твою жену рассказывать, сам все знаешь.

— Какой из нее начальник, я уже забыл, столько времени прошло. — Если Данилов и покривил душой, то чуть-чуть. — Ну, а потом — приятно ведь, когда твою жену хвалят.

— Я тебе честно скажу — лучшего начальника у меня не было и уже не будет! Зато хоть есть что вспомнить.

По тому, каким тоном Саркисян произнес «уже не будет», было ясно, что с теперешним начальством ему повезло не очень, а скорее всего, совсем не повезло.

— Крепись, — приободрил Данилов, — помни, что начальство не всегда право, но оно всегда начальство.

— Я помню, — поморщился Саркисян, — противно только. Особенно когда сверху начинают искать козлов отпущения для того, чтобы спихнуть на них свои собственные ошибки. На «Скорой» привыкаешь отвечать только за свои ошибки.

— Как говорил коллега Бондарь, — в слово «коллега» Данилов вложил всю иронию, на которую только был способен, — заведующий подстанцией никогда не может упороть косяк, потому что ничего не делает.

— Коллега Бондарь был прав. — У Саркисяна, который тоже терпеть не мог Бондаря, иронии было столько же, если не больше. — Это, наверное, единственный случай, когда он был прав. А что касается нашего института, то… — Саркисян оглянулся по сторонам — не слушает ли кто их разговор, и немного понизил голос, — …это гибрид совка с претензиями на современность.

— То же самое можно сказать обо всей нашей медицине.

— Да, конечно, — согласился Саркисян, — разница только в уровне этих претензий. Очереди, теснота и совковое отношение как к пациентам, так и друг к другу не очень-то вяжутся с современностью. О чем вообще можно говорить, если заведующий отделением считает в порядке вещей курить в процедурном кабинете?

— А чем ему собственный кабинет не угодил? — удивился Данилов.

— Там спокойно не покуришь, то и дело кто-то заходит и телефон беспрерывно звонит. Неподходящая обстановка для медитации. А в процедурном у нас еще сестричка Верочка, которую без преувеличения можно сделать символом нашего института, такая она красавица…

— Я слышал, что у вас сурово раскручивают…

— Да, — подтвердил Саркисян, — причем многие норовят получить оплату в свой карман, а не через кассу. Это создает дополнительные трудности даже тем, кто работает как положено. Нервозная немножко обстановочка.

— ОБЭП часто наведывается?

— Не без этого, недавно эндокринолога с поличным накрыли. Я лично от суммы прибалдел. Семьсот рублей, прикинь?

— Это много или мало по вашим меркам?

— Да копейки, из-за которых руки пачкать не стоит.

— Копейка к копейке — так и рубль набежит, — рассудительно заметил Данилов.

— У нас на платных услугах можно зарабатывать совсем неплохо и совершенно спокойно спать при этом. Не буду хвастаться, но мои скромные доходы по сравнению со «Скорой» выросли вдвое. И это при том, что я совершенно не при делах.

— Как понять — «не при делах»?

— Не вхожу ни в одну группировку вымогателей, соблюдаю нейтралитет.

— Ваши вымогатели объединяются в группы? — Данилову всегда казалось, что вымогатели действуют сами по себе. — Зачем?

— Вова, ты как не от мира сего! — Изумление Саркисяна было искренним. — Конечно же для того, чтобы передавать пациента по цепочке из рук в руки. Чтобы ни рубля не досталось чужим. У нас же конвейер. Консультация — госпитализация — операция — реабилитация.

Зал тем временем заполнился если не весь, то на три четверти уж точно. Пора было начинать конференцию. На сцену вышел президиум — четверо мужчин и две женщины. Строгие костюмы, строгие взгляды, застывшая печать собственной многозначительности на лицах, уверенная поступь. «Мастодонты отечественной науки», — усмехнулся про себя Данилов, наблюдая за тем, с какой важностью члены президиума рассаживаются по местам. Напыщенность, неискренность, самодовольство — все эти качества характера вызывали в нем желание смеяться и высмеивать их носителей. Данилов очень сомневался в том, чтобы кому-то чванство может внушить почтение, не говоря уже об уважении.

Самый старший из мужчин — лет ему на вид было где-то около восьмидесяти — встал за кафедру с логотипом конференции, цветком с радужными лепестками, в центре которого находилась традиционная чаша со змеей. Откашлялся, то ли прочищая горло, то ли призывая аудиторию к тишине, и начал:

— Дорогие и уважаемые коллеги! Сердечно приветствую всех вас, собравшихся ныне в этом зале, на нашей, уже седьмой по счету, московской научно-практической конференции дерматовенерологов и косметологов. Сегодня, когда наше общество все более озабочено проблемами, которые возникают в результате активного…

— Бусыгин, главный дерматолог департамента, — шепотом прокомментировал Саркисян. — Академик, большой сибарит и любитель разнообразия во всех сферах жизни.

— Кому же быть сибаритами, как не академикам? — так же тихо ответил Данилов.

— …развитие новых технологий требует серьезного и всестороннего, комплексного их осмысления. Неправы те, кто отделяет косметологию от дерматологии…

— Я бы ее и от венерологии не отделял бы, — пошутил Саркисян.

— …развитие косметологии самой по себе я бы сравнил с полетом одноногой птицы…

Зал дружно грохнул смехом.

— Прошу прощения, я хотел сказать однокрылой, — поправился Бусыгин. — Вижу, что вы меня правильно поняли. Для начала я позволю себе напомнить вам, какими возможностями располагает московская дерматовенерологическая служба как на амбулаторно-поликлиническом, так и на стационарном уровнях. Амбулаторно-поликлиническую помощь оказывают двадцать пять кожно-венерологических диспансеров и консультативно-диагностическое отделение сто четырнадцатой городской больницы. В восемнадцати кожно-венерологических диспансерах оказываются платные медицинские услуги, в том числе — анонимное обследование на инфекции, передаваемые половым путем. Двадцать кожно-венерологических диспансеров имеют в своем составе отделения медицинских осмотров работников декретированных профессий…

— Скажи мне, вот на хрена в самом начале усыплять народ всей этой нудятиной? — высказался Саркисян. — Скажи, что хорошо, что мы здесь сегодня собрались, и вали дремать в президиуме…

— Он гуманно дает возможность докладчикам подготовиться.

— Что там готовиться? Все уже готово. Если до перерыва ничего интересного не будет — предлагаю свалить и забуриться в какое-нибудь приятное место.

— Посмотрим, — ответил Данилов, — только имей в виду, что я крепче чая и кофе ничего давно уже не пью.

— Что так? — Саркисян сочувственно посмотрел на Данилова. — С поджелудочной проблемы?

— Перестало доставлять удовольствие.

— Дело хозяйское. Надеюсь, вегетарианцем ты еще не стал?

— Вегетарианцем не стал, — улыбнулся Данилов.

— …с грибковыми заболеваниями борется не только городской микологический центр, но и центр глубоких микозов на базе…

— Можно подумать, что диспансеры не борются с грибковыми заболеваниями! — довольно громко сказал кто-то позади Данилова.

— Не на том уровне борются, — ответили ему.

Минут через пять Данилов почувствовал, что засыпает. Журчащая речь главного дерматолога в сочетании с монотонным гулом зала оказывали превосходное усыпляющее действие.

— А чем ты конкретно занимаешься? — спросил он Саркисяна, который тоже начал поклевывать носом.

— Я — широкий специалист терапевтического профиля. Можно сказать, что всем, что связано с кожей, кроме операций. Чем-то приходится заниматься чаще, чем-то реже, но…

— Это правильно, — одобрил Данилов. — Замыкаться в узких рамках нельзя.

— Глупо и нерентабельно.

— «Нерентабельно» — самое то слово, — по-приятельски поддел Данилов.

— А что ты хочешь — кушать всем хочется…

Наконец вступительное слово закончилось и пошли доклады. Емкие по содержанию, конкретные по форме и откровенно рекламные по сути. Вне зависимости от своего названия все доклады были посвящены откровенной рекламе того или иного препарата, улучшающего, способствующего и стимулирующего.

— У меня такое впечатление, что я сижу и слушаю выступления представителей фармацевтических фирм, — признался Данилов в начале первого. — С таким же успехом можно читать дома рекламные проспекты.

— Так и есть, — подтвердил Саркисян. — Вся эта бодяга затевается только для того, чтобы рассказать нам о том, насколько «бубузол» круче «мумузола», и о том, что «бумузолу» они и в подметки не годятся. Реклама для врачей устами врачей — это высшая реклама для любой фармацевтической компании, поэтому нас так регулярно и усердно созывают на конференции. Ничего другого ты здесь не услышишь, вопрос лишь в том, насколько познавательно рекламируется то или иное средство. Доклад может представлять собой хорошую лекцию по клинической фармакологии с реальными данными и толковым сравнительным анализом, а может и такой вот рекламный текст, как тот, что мы слышим сейчас. Короче, я так понимаю, что ты за то, чтобы свалить?

— Ну вроде того, — подтвердила Данилов. — Давай в перерыве вникнем в программу и определимся.

Одно дело слушать интересные доклады и совсем другое — кемарить под доклады скучные. Какой толк с подобного времяпрепровождения?

— Завтра с утра все равно приходить надо, — предупредил Саркисян, — чтобы отметиться.

— Совсем как в студенческие годы.

— И не говори! Клиническая ностальгия.

— Интересно, о чем я буду делать доклад? — подумал вслух Данилов.

— Да возьми два любых препарата и расскажи про них своими словами, — посоветовал Саркисян. — Все равно тебя никто слушать не будет. Мне тоже надо по итогам отчет написать, что ты думаешь — я заморачиваться стану? Возьму программку и пойду по ней сверху вниз. А отсюда, между прочим, рукой подать до «Китай-города».

— Не так чтобы рукой, но в целом недалеко. А что у нас на «Китай-городе»?

— О, там недавно открылась очередная хинкальная! — зажмурился Саркисян. — Божественное место! Они пытаются раскрутиться, и потому я стараюсь заглядывать туда при каждом удобном случае. Знаешь правило столичного общепита?

— Стоит ходить только в недавно открывшиеся заведения? — предположил Данилов.

— Вот именно, — кивнул Саркисян. — Как только клиентура набирается, владельца сразу же начинает разбирать желание увеличить прибыль. Как за счет экономии заработной платы, вследствие чего набирается черт знает кто, лишь бы был готов работать за копейки, и начинается выгадывание на продуктах. Как следствие за энное время, в среднем за год, заведение разоряется и на его месте появляется новое. Поэтому пока в хинкали кладут мясо с луком, а не сою, и тесто делают так, как положено, туда нужно ходить как можно чаще. Можешь считать, что я предлагаю провести выездное заседание по обсуждению результатов конференции.

— Предложение принимается, — ответил Данилов. — Только обсуждать мы будем все что угодно, кроме конференции, а то как бы аппетит не испортить. Я уже так наконферен… как бы правильнее выразиться? Короче говоря — сыт я этой конференцией по горло.

Хинкали оказались роскошными — Саркисян нисколько не преувеличивал, нахваливая их всю дорогу. И недорогими — двадцать пять рублей за штуку, смешные деньги, особенно если учесть, что заведение находится в центре Москвы. Причем не за какую-то там мелочь, а за хинкали солидного размера. Данилов, несмотря на то что был голоден, больше шестнадцати штук съесть не смог.

Немного портил впечатление антураж заведения — несмотря на то, что по словам Саркисяна, хинкальная открылась недавно, в ней было обшарпанно и грязновато.

— Ребята так торопились открыться до Нового года, что не стали делать ремонт после прежних арендаторов, — объяснил Саркисян. — Я наткнулся на них случайно. Зашел по старой памяти в чебуречную — гляжу, а здесь уже хинкальная. Потом, наверное, пельменную откроют или суши-бар… Все течет, все меняется. Тебе еще снится, как ты на «Скорой» работаешь, или уже нет?

— Снится, — кивнул Данилов. — А еще Елена в выходной день любит пошутить, редко, правда, но метко. Возьмет и гаркнет мне спящему на ухо: «Шестьдесят два-одиннадцать — вызов, одиннадцатая бригада — вызов!» Так представь — до сих пор покупаюсь. Вскакиваю, смотрю на себя и думаю: «Куда же форма делась, вроде в ней спать ложился? А где трубка? А где тонометр?» Страшнее всего, конечно, когда «наладонника» хватишься спросонок — он такой дорогой, собака!

Глава девятнадцатая. МОНЕТНЫЙ ДВОР.

Если под одной крышей, в одном и том же учреждении здравоохранения лечат и бесплатно, то есть по полису обязательного медицинского страхования, и за «живые» деньги, это непременно приводит к противостоянию между сотрудниками. Те, кто оказывает населению платные услуги, любимы и ценимы начальством больше прочих, и ничего удивительного в том нет — они же «добытчики», приносящие «живой доход». В платных отделениях и оборудование получше, и ремонт покрасивее, и мебель поприличнее, и сотрудники… так и хочется написать — «поумнее», но, справедливости ради надо бы написать «повменяемее». Туда обычно попадают те, кто умеет ладить с руководством и не создает ему проблем.

Данилов с первых же дней научился отличать сотрудников отделения платных медицинских услуг по горделивой посадке головы и слегка снисходительному тону. Манера поведения, надо сказать, не самая благоприятствующая общению. Впрочем, платное отделение держалось особняком и из «посторонних» удостаивало своим вниманием только кафедральных сотрудников. Разумеется, все «платные» врачи имели высшие квалификационные категории, а двое — заведующая отделением Долматова и доктор Сердюков — были кандидатами наук.

Марианна Филипповна ласково называла отделение платных медицинских услуг «монетным двором», а остальные сотрудники диспансера — «стригалями», подразумевая, что «платные» врачи не столько лечат своих пациентов, сколько «стригут» их, выколачивая как можно больше денег.

В отделении платных медицинских услуг зарплаты были такими же, как и по всему диспансеру, но премии… Эти восхитительные, прямо-таки огромные премии не шли ни в какое сравнение с премиями сотрудников других отделений. Сами же «стригали» считали себя обделенными, поскольку единственно справедливым способом дележа доходов признавали «пятьдесят на пятьдесят», то есть желали класть в свой карман половину того, что платили в кассу клиенты. Ничего чрезмерного в этом желании «стригали» не находили.

— Это же естественно, — вещал в своем узком отделенческом кругу, пощипывая академическую бородку, доктор Сердюков, — государство дает нам место, а мы отдаем ему свои знания, свой опыт, свой талант, наконец! Разве это не стоит половины дохода?

— Стоит, стоит! — поддакивали остальные и горько вздыхали — нет, мол, в мире справедливости, существует она лишь в воображении да в детских книжках.

Марианна Филипповна подобные разговоры называла «бухтением» и пресекала на корню обещанием пересмотреть премии в сторону уменьшения, поэтому «стригали» беседовали на тему справедливости лишь между собой. Но попутно никогда не забывали дать понять всем остальным, что на них, сотрудниках отделения платных медицинских услуг, зиждется материальное благополучие родного диспансера.

На самом же деле полноводную реку денежных поступлений по системе обязательного медицинского страхования просто смешно было сравнивать с двумя ручейками из отделения медицинских осмотров и отделения платных медицинских услуг, ведь основная масса медицинских услуг оказывалась по полису, а не за живые деньги.

Отделение платных медицинских услуг можно было назвать диспансером в миниатюре, ведь в нем лечили грибковые и все прочие заболевания кожи, волос и ногтей, и все заболевания передающиеся половым путем, проводили так называемый комплексный косметический уход за кожей лица и рук, делали эпиляцию, удаляли методом электрокоагуляции и жидким азотом папилломы, кондиломы, вирусные бородавки и сосудистые звездочки, проводили весь спектр лабораторных исследований… Нет, лабораторные исследования там только назначали, а проводили их в лаборатории диспансера. А еще там можно было получить укол или полежать под капельницей в комфортных условиях, во всяком случае — на чистых накрахмаленных простынях.

Ошибаются те, кто думает, что цены на платные услуги одинаковы во всех диспансерах. Цены устанавливает главный врач учреждения и подает на утверждение вышестоящим организациям, которые, как правило, утверждают то, что им подают.

Главная проблема всех частных клиник и платных отделений заключается в необходимости приобретения как можно большего капитала при условии сохранения незапятнанной позитивной репутации. Проще говоря — хочется и капитал приобрести, и невинность соблюсти, что порой приводит к локальным конфликтам.

Неожиданный визит доктора Сердюкова сильно удивил Данилова. Захотелось встать и, передразнивая «классически-великосветские» манеры коллеги, поклониться и спросить: «Чем обязан, сударь?», но Данилов проявил благоразумие, ограничившись дежурным: «Добрый день». Заодно и припомнил, что Сердюкова зовут Леонидом Валерьевичем.

— Я к вам с просьбой, доктор!

Сердюков развернул стул, уселся на него верхом, а обеими руками взялся за спинку, демонстрируя Данилову превосходно отполированные ногти и аляповатую золотую печатку на безымянном пальце правой руки. Булавка для галстука у него была под стать перстню — золотая, бросающаяся в глаза как размерами, так и блеском.

«Сразу видно богатого человека», — иронично подумал Данилов.

— Вообще-то подобные вопросы я решаю с Ангелиной Александровной — Сердюков сразу решил дать понять Данилову, что обратиться к нему его вынудило стечение обстоятельств. — Но она уже ушла…

Заведующая физиотерапевтическим отделением работала сегодня в первую смену. Всех больных, направленных «платным» отделением, принимала она.

— Ушла, но завтра придет снова, — ответил Данилов, в свою очередь давая понять, что не сильно горит желанием брать на себя какую-то часть обязанностей и функций заведующей отделением.

— Время не терпит. — Сердюков посерьезнел, согнал с лица некое подобие улыбки, с которым вошел в кабинет Данилова, и даже слегка нахмурил брови. — Надо пристроить на электросон моего постоянного клиента…

— Давайте его сюда, если, конечно, Ангелина Александровна не будет против того, что я…

— С Ангелиной Александровной я потом решу этот вопрос, — нетерпеливо перебил Сердюков. — Суть дела в том, чтобы провести первый сеанс прямо сейчас, не откладывая. Так и клиенту удобнее, раз он уже ко мне на прием приехал, и переносимость процедуры сразу можно будет оценить…

— Сейчас посмотрим… — Данилов пододвинул к себе тетрадку с расписанием.

— Можете не смотреть, у вас до семи часов все занято, — сказал Сердюков. — Я уже навел справки у сестер. Но меня это не устраивает, во-первых, очень занятому человеку никак не возможно терять три с лишним часа, а потом я работаю до семи…

— Тогда на другой день? — предложил Данилов. — Пусть придет; подберем ему время.

Аппарат для электросна был в диспансере один.

— Доктор! — Сердюков слегка повысил голос. — Вы что, действительно не понимаете, чего я от вас хочу, или просто притворяетесь?

— Зачем мне притворяться?

— Ну, есть такие люди, которые любят, чтобы их как следует попросили, поползали бы перед ними на брюхе…

— Меня такие зрелища не привлекают. — Данилов представил полного вальяжного Сердюкова, ползающего по кабинету на брюхе, и ему стало смешно. — Но не могу же я подвинуть кого-то из пришедших на процедуру в назначенное время ради вашего постоянного клиента. Добро еще процедура была бы трехминутная, но она ведь на все сорок.

— А если постараться? — Сердюков прищурился и склонил голову набок.

— А зачем? — в тон ему ответил Данилов.

— Ради платного клиента, который приносит доход!

— Все клиенты приносят доход, — ответил Данилов. — Я не хочу рассуждать о справедливости, но есть такое понятие, как организация работы…

— Ангелина Александровна обязательно пошла бы мне навстречу! — Сердюков поправил указательным пальцем сползшие с носа очки. — Нашим пациентам все стараются пойти навстречу!

— Позвоните Ангелине Александровне, пусть она придет и «вставит» вашего клиента в уже занятое расписание, — предложил Данилов. — А я так не умею. Я ведь не волшебник, а только учусь…

— То есть вы мне отказываете? — уточнил Сердюков.

— Да, я вам отказываю, — подтвердил Данилов. — И не пытайтесь провести вашего клиента на электросон вне очереди. Эту процедуру назначают нервным, легковозбудимым людям, они непременно поднимут шум…

— Вот поэтому я и прошу вашего содействия. — Сердюков подался вперед. — Можно же сказать, что проводится какая-нибудь профилактика. Мы же, в конце концов, «монетный двор» диспансера, как выражается Марианна Филипповна…

— Нет, я же вам уже объяснил. — Данилов встал, намекая на то, что разговор окончен, и потер рукой внезапно отяжелевший затылок.

Сердюков тоже встал.

— Вы ведете себя как мелкий жлоб, упивающийся своей властью, — негромко сказал он, глядя в глаза Данилову. — Вам плевать на установившиеся правила, на корпоративный дух…

— Простите, коллега, — Данилов демонстративно помахал правой ладонью в воздухе, словно отгоняя дурной запах, — дух от вас не корпоративный, а какой-то гнилой.

— Дал бы я тебе по морде, да воспитание не позволяет! — выпалил Сердюков, одновременно (и не совсем логично) отступая к двери.

— Если очень хочется, то не надо себя сдерживать, — улыбнулся Данилов, чувствуя, как у него начинают чесаться руки — физически, не в переносном смысле. — От насилия над собой возникает большинство заболеваний — от гипертонии до язвы. Так что если хочется — надо дать. Я могу подойти поближе, чтобы вам, коллега, было удобнее…

Он вышел из-за стола, но Сердюков не стал его дожидаться — рванул на себя дверь и выскочил в коридор. Данилов выглянул в коридор и пригласил войти женщину, сидевшую на банкетке возле двери.

Минут через пять зазвонил телефон. Данилов извинился и снял трубку, подумав, что это наверняка звонит Сердюков, но ошибся — звонила Долматова, заведующая отделением платных медицинских услуг.

— Владимир Александрович? Анна Всеволодовна беспокоит…

— Здравствуйте, Анна Всеволодовна, — радушно сказал Данилов. — Слушаю вас внимательно.

— У меня сейчас сидит Леонид Валерьевич…

— Мы с ним только что беседовали.

— И что, действительно у вас такое плотное расписание?

— Да, какой смысл мне врать? Тем более что Леонид Валерьевич сам видел.

— Жаль, жаль… — В звонком не по возрасту голосе Долматовой зазвучала грусть. — Да, кстати, не знаю, в курсе ли вы, но все наши пациенты, прошедшие через другие отделения, учитываются при распределении премий.

— Буду знать, — коротко ответил Данилов.

— Всего хорошего. — Долматова повесила трубку.

«Кто следующий? — подумал Данилов. — Заместитель по медицинской части или же сама Марианна Филипповна? Нет, для вмешательства главного врача повод мелковат. Не тот масштаб».

Данилова по этому поводу никто больше не трогал, но на ближайшем собрании заведующая «платным» отделением заявила:

— Мы делаем все возможное для того, чтобы привлечь как можно больше клиентов, заработать как можно больше денег для нашего диспансера, но к огромному нашему сожалению, наш энтузиазм натыкается на неодолимые препятствия…

«Ей бы в театре играть, — подумал, глядя на Долматову, Данилов. — Модуляции, жесты, взгляд — все для сцены. Только заламывания рук не хватает».

Долматова напомнила одну довольно известную актрису, у которой Данилову однажды посчастливилось (или не посчастливилось?) побывать во время работы на «скорой помощи». Актриса держалась с таким самодовольным превосходством, что не будь она пациенткой, Данилов сказал бы ей пару слов касательно ее поведения. Но внушать что-то человеку с гипертоническим кризом он считал не совсем уместным. Полечил и уехал, в очередной раз убедившись в том, что с кумирами не стоит общаться близко — то ореол потускнеет, то отношение изменится с позитивного на негативное.

— …Вот, например, в физиотерапии всего один аппарат для электросна!

— Разве одного мало? — спросила главный врач.

— Да, выходит, что мало! — Долматова покосилась на Данилова, но дальше тему развивать не стала, только сказала: — Иногда происходят накладки…

«Оно и к лучшему, — подумал Данилов. — Меня если не трогать, я такой добрый и пушистый».

— Но больше всего накладок происходит в лаборатории! — продолжила Долматова. — Сколько можно трепать нервы нашим пациентам и подвергать испытаниям их веру в нас, делая анализы по схеме «пять за раз»? Люди платят деньги, получают положительный ответ, нервничают, платят за повторный анализ, тот оказывается отрицательным, и мне постоянно приходится выслушивать претензии! Меня обвиняют в том, что я, то есть мы, сознательно выдаем высосанные из пальца положительные ответы, чтобы раскрутить клиента на повторный анализ…

— Что такое «пять за раз»? — спросил Данилов у сидевшей рядом Аллы Вячеславовны.

— Сливают кровь из пяти пробирок вместе, берут немного и делают анализ, — объяснила та. — Если результат отрицательный — то всем пяти пишут отрицательный ответ, если положительный, то всем пяти пишут положительный ответ. Пятикратная экономия времени и реактивов. А пятеро положительных потом пересдают, и у четверых ответ бывает отрицательный.

— Если их снова по такой же схеме не сделают, — улыбнулся Данилов.

— Нет, повторные анализы делают как положено, для того и пишут на направлении: «Повторно».

— А почему пять, а не, скажем, десять?

— Не знаю, — пожала плечами Алла Вячеславовна, — как-то так повелось, что пять пробирок сливают. У нас реактивы — вообще больное место, а если с другой стороны посмотреть — золотое дно. Платным, конечно, можно было бы и как положено делать, но почему бы не сэкономить, ведь большей частью ответы отрицательные.

— А что можно делать с сэкономленными реактивами? — удивился Данилов. — Продавать со скидкой в частные лаборатории? Кому они нужны?

— Ну вы совсем как ребенок, Владимир Александрович, — мягко укорила Алла Вячеславовна, — сэкономленное можно за купленное выдать. Улавливаете?

— Улавливаю, — ответил Данилов. — Дважды покупать одно и то же — это старая устойчивая традиция.

Главный врач явно не была расположена обсуждать лабораторные схемы. Дав заведующей отделением платных медицинских услуг возможность выговориться, она тут же замяла тему:

— Рабочие проблемы следует обсуждать в рабочем порядке. На собрании мы говорим о том, что касается всех. Я хочу обсудить с вами наш самый больной, можно сказать, хронический вопрос — санэпидрежим. Сколько можно давать выговоры за шприцы в мусорных корзинах и объедки в шкафах? Доктор Криворукова ухитрилась превратить обычный пошехонский сыр в деликатесный камамбер. Сколько недель он у вас провалялся, Тамара Наумовна? Не стесняйтесь, поделитесь опытом…

Глава двадцатая. РАБОТА НАД ОШИБКАМИ.

Жалобы населения — тот подводный камень, о который разбилось несчетное множество карьер.

Жалобе не обязательно быть обоснованной — иногда руководители учреждений слетали со своих мест благодаря жалобам, в которых не было ни слова правды. Придет комиссия, начнет рыть землю, не найдет ничего по жалобе, но найдет много другого. Мало ли чего можно найти, если хочется…

«Жалоба — это презрение к самому себе. Жалуясь, человек опускается, а опустившегося никто не будет поднимать», — якобы утверждал английский государственный деятель семнадцатого века Джордж Сэвил маркиз Галифакс. Маркиз, если он действительно говорил нечто подобное, немного ошибался, ведь существуют люди, которые умудряются возвеличить себя, жалуясь на других, причем делают это постоянно и с огромным удовольствием.

Марианна Филипповна была уверена, что жалобы — это особая садистская разновидность мазохизма, при которой человек пытается мучить других рассказом о своих страданиях.

Разбор поступивших за неделю жалоб Марианна Филипповна про себя называла «работой над ошибками». Чужими, разумеется, ошибками, не своими. Вообще-то жалобами, кляузами, конфликтами и дрязгами главному врачу приходится заниматься практически ежедневно, по мере их возникновения, но помимо жалоб, которые тебе излагают лично, есть еще и письменные, тихо ждущие своего часа в конвертах.

Ох уж эти письменные жалобы! Иногда так и тянет пренебречь какой-нибудь из них, разорвать на мелкие клочки, смести их в мусорную корзину и забыть, забыть навсегда. Только не надо обольщаться — никто не даст ничего забыть. По сути своей «тихая» письменная жалоба гораздо опаснее громкого скандала в поликлинике, сразу же после которого в кабинет главного врача вваливается раскрасневшийся и пыхтящий от негодования жалобщик. Письменная жалоба — осмысленное действие чем-то обиженного или в чем-то ущемленного человека. Его обидели, он пришел домой, проанализировал случившееся или мысленно прожил его заново и решил написать жалобу. Он уже не отступится, пока не добьется своего, пока не получит удовлетворения, пусть и крошечного. Если главный врач не отреагирует на жалобу, то спустя некоторое время эта жалоба будет спущена из окружного управления или из самого департамента здравоохранения с соответствующим сопроводительным указанием «разобраться, принять меры и доложить». Не найдя понимания и сочувствия в одной инстанции, жалобщики обращаются в вышестоящие. «Нет, лучше уж отреагировать самой, чем получать нахлобучку „сверху“», — считают хорошие руководители.

Марианна Филипповна была хорошим руководителем. Во всяком случае, сама она была уверена в этом. Ни одна жалоба, даже самая несуразная, напрочь не соответствующая действительности, не оставлялась ею без ответа. Разбору жалоб главный врач традиционно посвящала послеобеденное время вторника. Время было выбрано с умом — с одной стороны, после обеда, когда традиционная утренняя суета сходит на нет, можно спокойно посидеть в кабинете и вдумчиво почитать то, что тебе написало население, а с другой, разбирая жалобы во вторник, не успеваешь забыть все детали к среде, к еженедельному собранию сотрудников.

Отобедав здоровой пищей (салат из моркови с простоквашей и яблоками, фаршированный овощами баклажан, парочка ржаных хлебцев), Марианна Филипповна попросила секретаря отправлять все срочное к заместителям, приоткрыла окно, села за стол и для начала оценила объем предстоящей работы, то есть количество «ошибок».

Сегодня жалоб было пять — средненько, бывало и гораздо больше. После новогодних праздников пришлось разбирать чуть ли не два десятка, и это при том, что диспансер работал в дежурном режиме. Такое впечатление, что, устав от застолий и возлияний, люди решили заняться чем-нибудь полезным и принялись строчить жалобы куда только можно.

Подобно истинному гурману, Марианна Филипповна оставляла самое «вкусное» напоследок, переходя от больших по объему жалоб к меньшим. Пространные, многословные, «растекающиеся мыслью по древу» жалобы чаще всего оказываются пустышками, не представляющими большой опасности. Куда хуже жалобы немногословные, донельзя конкретные, отточенные, продуманные. Здесь что ни слово, то угроза. Майя Борисовна вскрывала всю почту, приходящую на имя главного врача, сортировала, скрепляла листы и конверт степлером и раскладывала по папкам.

Первая жалоба была от пациентки, страдающей нейродермитом.

«Я уже семь лет наблюдаюсь в вашем диспансере, за это время сменила пятерых врачей — Журкину (уже не работает у вас), Капорскую (тоже уже не работает), Низаметдинова, Выгонкову, сейчас лечусь у заведующей отделением Андроновой. Боюсь даже сосчитать, сколько денег было потрачено мною на лекарства, и хоть бы одно из них помогло…».

Динамику заболевания за все семь лет, подробно расписанную на трех листах формата АЧ мелким ломаным почерком, Марианна Филипповна прочла бегло, по диагонали. И так ясно — лечилась-лечилась, на лекарства тратилась, а в результате становилось все хуже и хуже. Обычная история, и вины врачей здесь может и не быть — многие кожные заболевания с трудом поддаются лечению.

«На все мои вопросы я получаю стандартный ответ: „Посмотрим, будет ли эффект, а если не поможет, попробуем что-то другое“. Сколько можно пробовать? Неужели нет какого-то средства, которое могло бы избавить меня от этой болячки? Если у меня нет денег на обследование в какой-нибудь крутой клинике, где работают настоящие врачи, а не коновалы в белых халатах, так что же — так всю жизнь и мучиться? Я не требую чего-то невозможного, просто нормального внимательного отношения к себе. Если это нельзя получить в вашем диспансере, то потрудитесь направить меня туда, где мне помогут бесплатно, в рамках государственной программы медицинского страхования…».

Дальше шли рассуждения в стиле «я плачу налоги и требую, чтобы…». Марианна Филипповна положила жалобу на стол, прилепила к ней чистый «самоклеющийся» листочек и написала на нем: «Андроновой! Е. К., решите вопрос с привлечением кафедры».

«Решить вопрос с привлечением кафедры» означало обратиться к сотрудникам одной из двух, находящихся в диспансере, кафедр дерматовенерологии, показать им больную и ее медицинскую документацию и получить авторитетное заключение о том, что лечение проводилось правильно, в полном соответствии с принятыми стандартами и в полном объеме. «Наше дело — прокукарекать, а там хоть не рассветай», — цинично, но, в сущности, верно говорил руководитель ординатуры Марианны Филипповны. Это больного волнует эффект, врачу главное — сделать все как полагается, а эффект — дело такое, непредсказуемое…

В карманном органайзере Марианна Филипповна записала на странице завтрашнего дня, где уже был набросан план собрания: «По жалобам: 1. Привлекать кафедру по ходу». Это означало «напоминать врачам, что пациентов, у которых не наблюдается мало-мальски значимого эффекта от лечения, следует время от времени, хотя бы раз в году, консультировать у кафедральных сотрудников».

Знакомиться с амбулаторной картой жалобщицы Марианна Филипповна не сочла нужным — и так из письма ясна суть дела, незачем зря тратить время. Андронова разберется.

Заведующая дерматологическим отделением Андронова пользовалась расположением главного врача. Поэтому и жалоба отправилась к ней, замыкая, так сказать, круговорот. Если бы Марианна Филипповна собиралась отыграться на заведующей, то направила бы жалобу своей заместительнице по клинико-экспертной работе Аверьяновой с пометкой «разобраться и наказать». Под настроение главный врач могла написать и более экспрессивно: «вставить всем как следует!» или «вломить по полной программе!».

Вторая жалоба, объем которой был обусловлен не многословием, а крупным размашистым почерком, была на дерматолога Дулова. Майя Борисовна, ознакомившись с жалобой, поставила на конверте, неизменно прикалываемом сверху, первым, большой восклицательный знак красным маркером. Сигнал: «Внимание! Чревато неприятностями!».

«…я обратился к врачу Дулову В. Н. по поводу сыпи, появившейся у меня на груди и животе… Во время осмотра врач Дулов высказал предположение, что сыпь может иметь сифилитическое происхождение, чем очень меня удивил. Я объяснил, что, будучи человеком женатым, да еще и отцом двоих детей, я не имею ни желания, ни возможности бегать по всяким проституткам и вообще не изменяю своей жене и потому заразиться сифилисом никак не мог, разве что могло иметь место заражение во время лечения зубов около двух месяцев назад. Я в курсе, что кроме полового способа заражения сифилисом бывает еще и бытовой. На эти мои слова Дулов стал как-то очень ехидно улыбаться и сказал, что прежде чем грешить на стоматологов, надо бы присмотреться к поведению собственной жены. Я объяснил, что жену свою знаю около пятнадцати лет и полностью в ней уверен, в отличие от стоматологов, которых вообще не знаю. Дулов ответил, что все рогоносцы верят своим женам, а когда я потребовал не оскорблять мою жену, стал юлить насчет того, что он конкретно не имел никого в виду, а просто высказался в общем порядке. Но не извинился, хотя я этого требовал. Я не привык, чтобы кто-то там, пусть даже и врач, оскорблял мою жену. Высокое звание врача не дает права оскорблять людей, наоборот, надо вести себя соответственно этому званию.

Дулов сказал, что хочет, чтобы я проконсультировался у другого врача, и повел меня к нему. Но в кабинет меня заводить не стал, а открыл дверь и на весь коридор громко сказал: „Игорь, я тебе сифилис под вопросом привел!“ Он бы еще на улице это сказал! Какое вообще врач имеет право оглашать диагноз в присутствии посторонних? А в коридоре было человек пятьдесят, и все слышали слова Дулова и посмотрели на меня. А если бы среди них был кто-то из наших знакомых?

Я не стал спорить и объяснять Дулову, что так делать нельзя, потому что устраивать скандал в коридоре было не в моих интересах. Я повернулся и ушел, причем Дулов даже не сделал попытки остановить меня и не поинтересовался, почему я ухожу. Об извинениях я даже не говорю…».

В самом конце письма Марианна Филипповна нашла фразу, побудившую Майю Борисовну поставить на конверте красный восклицательный знак: «Копия отправлена заказным письмом в Департамент здравоохранения г. Москвы по адресу 127006, г. Москва, Оружейный переулок, д. 43».

Нет чтобы в окружное управление копию послать — сразу в департамент! Впрочем, про окружные управления здравоохранения, в отличие от департамента, знают не все. Ну и Дулов тоже хорош! Врач со стажем, а ведет себя как последнее быдло. Хотя если разобраться, то быдло он и есть, несмотря на то, что тычет всем в глаза своим питерским дипломом и питерским же происхождением. Можно подумать, что в культурной столице хамов нет! Это он нарочно сделал — захотел отомстить мужику за то, что тот начал «качать права», вот и унизил его прилюдно.

На «дело Дулова» была наложена категоричная резолюция: «Аверьяновой! Строгий с занесением!» Пояснять, что написавшему жалобу должно быть отправлено официальное письмо с извинениями и сообщением о том, как именно наказан врач Дулов, не было необходимости. Заместитель по КЭР знает свое дело, сообразит, как и что. От главного врача требуется одно — определить меру наказания.

В органайзере Марианна Филипповна записала: «2. Дулов!!!» Три восклицательных знака означали, что доктор Дулов получит все, что ему причитается, по полной программе. Дальше — его дело. Сделает выводы — хорошо, не сделает — вылетит из диспансера как пробка из бутылки шампанского. Не он первый и, к сожалению, не он последний.

Марианна Филипповна склонялась к тому, что в итоге с Дуловым придется расстаться, поэтому и решила дать ему строгий выговор с занесением в личное дело, хотя ранее ограничивалась устными внушениями. Не сделает, наконец, выводов — получит второй выговор, а третий будет означать увольнение по статье. Хватит цацкаться!

Третья жалоба сильно походила на вторую. Только жаловались на гинеколога Загладину и без отправки копии в департамент здравоохранения. Что ж, и на том, как говорится, спасибо.

«…Казалось бы, что гинекологи, касающиеся интимных вопросов, должны быть примерами корректного отношения к женщинам. Как можно говорить при осмотре „ничего, потерпишь, это не больнее, чем трахаться в первый раз, я тебе всего два пальца туда засунула“? И почему это врач Загладина может оставить меня сидеть в кресле с раздвинутыми ногами и десять минут (я засекла время по часам) обсуждать с медсестрой, где лучше покупать ортопедический матрац. Как будто меня вообще нет! И почему это врач позволяет себе высказывать неодобрительное мнение и отпускать пошлые шуточки по поводу МОЕЙ татуировки на лобке. Ей-то какое до этого дело? Ее, кроме состояния моего здоровья, ничто интересовать не должно! Состоянием здоровья пациентов, кстати, Загладина интересуется меньше всего! Обследование она проводит поверхностно, в детали не вникает и, насколько я понимаю, как специалист ничего из себя не представляет…».

Не жалоба, а прямо вопль израненной души! Доктор Загладина — человек настроения. Когда все хорошо — она просто лапочка, как что-то не так — лучше и не подходить, эмоции зашкаливают. Врачу, конечно, надо быть посдержаннее.

Бросив взгляд на календарь — какое там сегодня у нас число, четное или нечетное? — главный врач сняла трубку внутреннего телефона, набрала три цифры и, услышав отрывистое «Загладина», сказала:

— Наталья Николаевна, подойдите ко мне на пять минут!

— Иду, Марианна Филипповна, — ответила Загладина и спустя минуту уже сидела перед главным врачом и читала жалобу.

Дочитала, усмехнулась, положила жалобу на стол и сказала:

— Такие все нежные, что просто ужас!

— Наталья Николаевна, все так и было или она присочинила?

— Ну… немного приукрасила, но в целом…

— Я вас очень прошу, чтобы больше ничего подобного не повторялось! — нахмурилась Марианна Филипповна. — Вы знаете, как хорошо я к вам отношусь, но…

— …злоупотреблять этим нельзя! — докончила Загладина. — Я все поняла, Марианна Филипповна.

Выглядела она не виноватой, а всего лишь слегка смущенной.

— Сделайте выводы, Наталья Николаевна.

— Уже сделала.

— И к этой, как ее… — Марианна Филипповна заглянула в жалобу, — …Майданской, проявите побольше внимания. Я отвечу ей, что вам указано на недостатки в работе.

— Буду холить ее и лелеять, — пообещала Загладина. — Как родную сестру. У вас все, Марианна Филипповна? А то у меня целый табун перед дверьми.

— Идите, — разрешила главный врач.

На листочке, приклеенном к жалобе, она написала: «Майечка! Напиши „мягкий“ ответ от моего имени». В органайзер ничего записывать не стала.

Причина столь либерального отношения главного врача к гинекологу Загладиной заключалась не столько в самой Наталье Николаевне, сколько в ее муже, начальнике одного из управлений префектуры. Чем конкретно занимается муж Загладиной, Марианна Филипповна не знала, но не раз видела его как наяву, так и по телевизору рядом с префектом, можно сказать — бок о бок. С таким человеком не стоило портить отношения, поэтому Загладиной прощалось многое, если не все, тем более что специалистом она была хорошим, как бы ни отзывались о ней обиженные пациентки.

Посмотрев на часы, Марианна Филипповна взяла следующую жалобу. Студент третьего курса МГУ с неподтвердившимся диагнозом сифилиса (ошибочно проставили три креста при сдаче крови на реакцию Вассермана в студенческой поликлинике) жаловался на доктора Языкова Игоря Венедиктовича. Жалоба была не рукописной, а «печатной», современной.

«..Я не медик, никогда им не был и не буду, откуда же мне знать про сифилис? Я задал доктору Языкову несколько вопросов, я же не просто так спрашиваю, а по делу! Насколько мне известно, врач обязан давать людям разъяснения и рекомендации. А доктор мне ответил: „Вы в Интернете посмотрите, там есть ответ на все ваши вопросы, а мне некогда, у меня очередь“. И так и не ответил на мои вопросы. А в Интернете я так и не нашел толкового ответа на вопрос, каким образом надо предохраняться от возможного заражения, когда делаешь девушке кунилингус? В результате остался неприятный осадок после посещения диспансера. Как можно работать врачом, если не любишь людей и не желаешь с ними общаться?».

Жалоб от молодежи Марианна Филипповна опасалась больше прочих. Молодые люди активно «тусуются» в Интернете и склонны оставлять там и сям отзывы о том, что кому понравилось, и о том, что кому не понравилось. А в департаменте здравоохранения, между прочим, есть сотрудники, в обязанность которых входит мониторинг Интернета, такой вот активный поиск выявленных недостатков. Немного подумав, Марианна Филипповна отложила жалобу в сторону без резолюции, решив, что напишет ответ студенту сама, как только ознакомится с последней жалобой. Действительно, а как надо предохраняться от возможного заражения, когда делаешь кунилингус? Презерватив на язык надевать?

В органайзер записала было: «3. Языков», но сразу же зачеркнула, подумав о том, что скажет Игорю Венедиктовичу пару ласковых слов с глазу на глаз. А то проработка доктора Языкова на собрании уже становится традицией, каким-то непременным ритуалом. В конце концов, Игорь Венедиктович при всей своей кажущейся недотепистости очень даже вменяемый сотрудник. Ежемесячно оказывает главному врачу уважение — приходит с конвертиком и никогда не жадничает. За то и работает в мужском сифилидологическом кабинете. Работает и будет работать.

Жалоба пятая и последняя на сегодня обличала порядки, вернее, беспорядки, в отделении платных медицинских услуг. Гражданин Украины, временно проживающий в Москве, три недели лечил эпидермофитию стоп[16] у доктора Косталевской и остался недоволен отсутствием эффекта.

«Если я плачу деньги, то должен быть результат. Нельзя же прийти в магазин, заплатить деньги и уйти без покупки. В такси я плачу, и меня везут куда надо. Почему же у врача я ничего не получаю, а деньги отдаю? Ксерокопии чеков прилагаются. Я требую одного из двух — или провести мне бесплатно эффективный курс лечения (слово „эффективный“ было трижды, с нажимом, подчеркнуто), или вернуть мне мои без пользы потраченные деньги».

— Щас! — сказала вслух Марианна Филипповна. — Догоним и еще вернем! Микоз за три недели он вылечить захотел! Ну и дятел!

В конце «дятел» от требований переходил к угрозам: «Если мои требования не будут удовлетворены в разумный срок, который я исчисляю в один месяц, то я оставляю за собой право обратиться в суд».

Марианна Филипповна достала из ящика стола калькулятор и для полноты впечатления сложила суммы, указанные на ксерокопиях чеков, приложенных к письму. Вышло три тысячи четыреста двадцать девять рублей. «И из-за этой суммы судиться? — подумала Марианна Филипповна. — Смех и грех!» Главный врач отписала жалобу к заместителю по медицинской части с пометкой: «Решите с учетом возможного суда!» Маловероятно, конечно, но чем черт не шутит. Вдруг действительно станет судиться из-за трех с половиной тысяч? Интересно — принимают ли суды к рассмотрению такие «мелочные» иски? Впрочем, раздуть до иска можно любой случай. Вред здоровью, моральная травма, то да се. Сам не додумаешься, так адвокаты помогут, адвокатам тоже ведь жить на что-то надо. Эх, были же когда-то времена — ни судов, ни Интернета…

Закончив «работу над ошибками», Марианна Филипповна с сожалением подумала о том, что никто, никакой кверулянт до сих пор не написал жалобу на доктора Данилова. Надо же — такой стервец, а с больными как-то умудряется ладить, находить общий язык. Да так находит, что еще и на других врачей их науськивает. Вот же поганый характер, а с виду — нормальный мужик, с таким даже можно чего-то себе позволить. В принципе.

Марианну Филипповну так и не покинула жажда мщения — хотелось выгнать наглеца с позором и долго смеяться ему вслед. «Обойдусь и так. Скоро уже отпуск у Капустиной, — напомнила себе Марианна Филипповна. — Назначу его исполнять обязанности и сразу же найдутся поводы. Все будет хорошо — так, как я хочу».

Марианна Филипповна не знала, что «Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже разлила».[17] Дни ее пребывания на посту главного врача были уже сочтены.

Глава двадцать первая. ДЕТСКИЙ САД.

— Марианна Филипповна, куда его?

Большую коробку с телевизором принесли охранник и уролог Курицын, сопровождаемые ввиду исключительной важности груза замом по экономическим вопросам Сердюковой.

Охранник, судя по выражению небрежно выбритой физиономии, был рад возможности размять косточки и внести разнообразие в свою унылую деятельность. Доктор Курицын изображал лицом вселенскую скорбь и вселенскую же обиду на то, что его, врача высшей категории, специалиста широкого профиля (в дополнение к урологии Курицын занимался ультразвуковой диагностикой) и старшего из двух урологов диспансера, привлекли к банальной переноске тяжестей.

— Зачем вы его сюда притащили?! — удивилась главный врач, отвлекшись от чтения своей сегодняшней почты. — Валентина Сергеевна, я же вам русским языком сказала — поставить в стол больничных листов и ждать монтажника.

— Я думала, вы оговорились, Марианна Филипповна. — Сердюкова развела руками. — Что телевизору на первом этаже делать?

— Висеть на потолке и показывать фильмы для просвещения населения! Когда главный врач говорит, думать не надо, надо выполнять!

Покойный отец Марианны Филипповны был кадровым военным, доросшим в своей карьере до полковничьей папахи и командования полком. Умением командовать, а также знанием человеческой природы Марианна Филипповна была обязана ему.

— Хэх! — прыснул в кулак охранник, имевший свое, особое мнение насчет того, какими фильмами надлежит просвещать людей, обратившихся в КВД.

Доктор Курицын воспользовался тем, что на него никто не обращает внимания, и тихо слинял к себе продолжать прием.

— Ничего смешного! — строго сказала Марианна Филипповна. — Это новая форма организации санитарно-просветительской работы, демонстрация роликов про то, как надо предохраняться от заражения и так далее. Ну, что вы встали? Несите, куда велено!

Охранник взялся за один бок плоской коробки, а Валентина Сергеевна, поминая про себя недобрым словом ни в чем не повинную матушку дезертира Курицына и опасаясь запачкать свой белоснежный халат, взялась за другой.

— И подальше от батареи поставьте! — крикнула вслед главный врач.

«На потолок, что ли?» — съехидничала про себя Сердюкова.

Стол больничных листов представлял собой помещение площадью не более шести квадратных метров, да еще с выгороженным тамбуром для пациентов. Поставить «подальше от батареи» означало поставить прямо на рабочий стол, за которым посменно сидели регистраторы.

— А антенну к нему проводить будете, Валентина Сергеевна? — простодушно поинтересовался охранник.

— А как же! — пообещала Валентина Сергеевна. — И спутниковую тарелку закажу, чтобы вам, раздолбаям, было чем ночью себя занять!

Обидевшись на «раздолбая», охранник засопел, но ничего не сказал, хорошо зная по собственному опыту, что разгоняется его собеседница с места, а тормозит очень долго. Мало приятного, когда тебя чихвостят прилюдно, на потеху сотрудникам и пациентам.

Не успела Марианна Филипповна вернуться к просмотру почты, как у нее на столе запищал городской телефон. Майя Борисовна отпросилась лечить зубы (делать это у одного из двоих диспансерных стоматологов не пришло бы в голову никому из сотрудников, не столько из-за брезгливости и настороженности в отношении инфекций, сколько из-за плохой репутации «зубодеров»), и сегодня главному врачу приходилось отвечать на звонки самостоятельно.

— Здравствуйте, одиннадцатый КВД, — привычно сказала она, сняв трубку.

— Белецкая, это ты? — Голос начальницы управления был сух и деловит.

— Я. — Марианна Филипповна слегка напряглась, ожидая чего-то неприятного. — Здравствуйте, Серафима Леонидовна…

— Значит так, к четырем жду тебя в компании с начмедом, заведующим венерологией, заведующим детским отделением и доктором… — возникла небольшая пауза, видимо, Серафима Леонидовна искала записанную где-то фамилию врача, — Соболевской. Надеюсь, никто из них не в отпуске?

— Никто. — Беспокойство Марианны Филипповны переросло в тревогу, предчувствие большой беды — неприязненный тон, обращение по фамилии, срочно «свистать всех наверх», это явно не к добру. — А по какому вопросу, Серафима Леонидовна?

— Приедешь и узнаешь, — совсем уж грубо ответила Серафима Леонидовна. — Впрочем, если не терпится, можешь позвонить Мартышевой, она тебе все расскажет.

Серафима Леонидовна повесила трубку, не попрощавшись. Впрочем, она и поздороваться не соизволила.

Забыв про почту и все прочие дела, Марианна Филипповна застыла с трубкой в руках. Так она просидела несколько минут, думая о том, звонить ли главному врачу сто пятьдесят седьмой детской поликлиники Мартышевой или не стоит.

Галина Федоровна Мартышева получила прозвище «Бешеная мартышка» частично за счет фамилии, частично за счет своего грубого и вздорного характера. Мартышеву не то чтобы не любили, с ней просто старались не связываться. Текучесть кадров в сто пятьдесят седьмой детской поликлинике превосходила все мыслимые и немыслимые пределы, но показатели Галина Федоровна традиционно держала лучшие в округе. Как ей это удавалось при постоянной смене сотрудников — одному богу известно.

Наконец любопытство и тревога победили — Марианна Филипповна набрала нужный номер и долго слушала тягучие гудки, пока на том конце не соизволили снять трубку.

— Мартышева слушает!

— Здравствуйте, Галина Федоровна, Белецкая беспокоит.

— Здравствуйте, здравствуйте, Марианна Филипповна, легки вы, однако, на помине. Что, зачесалось уже?

Галина Федоровна была в своем амплуа. Марианна Филипповна благоразумно не стала выяснять, в каком месте у нее должно зачесаться, а перешла к делу.

— Мне только что звонила Серафима Леонидовна…

— Вставила небось по первое число?

— Нет, не вставила! — огрызнулась Марианна Филипповна и не удержалась, чтобы не уколоть Мартышеву ее одиночеством в личной жизни: — Чего это вы, Галина Федоровна, все про «чешется» да про «вставила» поминаете? Я вам по работе звоню, а не про житье-бытье поболтать.

— А я думала, что про сифилис в детском саду двадцать восемь-восемьдесят пять! — глумливо рассмеялась Мартышева.

«Твою мать!» — мысленно выругалась Марианна Филипповна. Вот уж чего не хватало для полного счастья, так это выявления сифилиса у кого-то из сотрудниц детского садика. Сейчас начнется… Но при чем тут детская поликлиника?

— Ребенок с сифилисом в старшей группе — как вам это нравится, Марианна Филипповна?

— Ребенок? С сифилисом? — ахнула Марианна Филипповна. — Вы не шутите?

— Какие уж тут шутки? Плакать впору — назначат на ваше место нового главного врача, а я ведь так тяжело и долго привыкаю к людям!

«Это они к тебе тяжело и долго привыкают, да все никак не привыкнут, змея ты подколодная», — подумала Марианна Филипповна, а вслух сказала:

— Давайте к делу, Галина Федоровна. У кого там сифилис, и при чем тут я?

— Как это — при чем тут вы?! — погнала Мартышева. — Ничего себе! Сифилис выявлен у ребенка, мать которого лечится у вас в диспансере от той же болячки, а вы здесь ни при чем! Ребенка не проверили, не взяли под наблюдение, о нем вообще забыли! И если бы не случайность, то есть если бы не бдительность моих врачей…

— Фамилию, скажите мне фамилию ребенка и его матери! — потребовала Марианна Филипповна, зная, что хвастаться мнимыми достоинствами своих врачей Мартышева может до бесконечности. — И домашний адрес.

— Масиловский Павел. И мать у него тоже Масиловская, Татьяна Денисовна, домашний адрес — Лаврентьевский переулок, четырнадцать… Мы уже и повторный анализ Павлику провели, к вам, кстати говоря, оба раза кровь отправляли, и с мамочкой побеседовали, которая у вашей Песцовой лечится…

— У Соболевской, — машинально поправила Марианна Филипповна.

— Да мне без разницы — хоть у Енотовой или Барсуковой! У меня вообще голова не болит.

«Конечно, — подумала Марианна Филипповна, чувствуя, как в душе вскипает ярость, не благородная, а просто ярость, когда хочется рвать, метать, убивать. — С чего ей болеть, твоей пустой голове?».

— Моя заведующая ДШО[18] конечно же побеседует с сотрудниками и родителями, попросит не раздувать скандал, объяснит, что сифилис не такое уж и опасное заболевание, что от него давно никто не мрет, но…

— Галина Федоровна, когда вы узнали, что у ребенка сифилис?

— Еще на прошлой неделе. Вчера пришло подтверждение…

— И вы не могли позвонить мне?! — заорала в трубку Марианна Филипповна, сильно жалея о том, что гадюка Мартышева находится далеко и нет никакой возможности дать ей трубкой по плоской скуластой роже. — Просто поставить в известность! По-дружески! Мы же коллеги! Врачи!

— Нечего на меня орать! — Мартышева умела орать куда громче. — На подчиненных своих ори, пока еще есть такая возможность! Знаешь, кто в этот садик ходит?! Внучка Барякина, замначальника аптекоуправления! Так что готовься!

Аптекоуправлением Галина Федоровна по старинке называла управление фармации департамента здравоохранения.

— Ну и тварь же ты, Галина Федоровна! — с чувством сказала Марианна Филипповна и положила трубку на аппарат, не дожидаясь ответной характеристики от Мартышевой.

«И ведь нет никаких трений, никакой конкурентной борьбы, никакого личного интереса — интересы главного врача кожно-венерологического диспансера никак не пересекаются с интересами главного врача детской поликлиники. Нет ничего такого, что могло бы помешать Мартышевой позвонить и предупредить, чисто по-свойски, как коллега коллегу, как главный врач главного врача. Так нет же — нарочно раздула пожар за спиной, втихаря, еще и ручки небось потирала от радости. Сука, тварь, гадюка, мерзость такая! Нагадила как могла, а теперь блаженствует!».

Марианна Филипповна вышла из себя настолько, что напрочь забыла о существовании телефонов, несмотря на недавний разговор по одному из них. Вместо того чтобы позвонить сотрудникам, она выскочила из кабинета и понеслась по поликлинике, собирая тех, кто был ей нужен, благо все они сейчас были на работе.

Первым делом главный врач направилась к своему заместителю по медицинской части, благо та сидела напротив.

— Что с вами, Марианна Филипповна? — Увидев на пороге начальницу с выпученными глазами и свекольным цветом лица, Ирина Ильинична чуть было насмерть не подавилась сушкой. — На вас лица нет!

— Сейчас и на тебе его не будет! — пообещала главный врач. — А то повадилась чаи гонять в рабочее время! Ты вообще хоть иногда свою монолитную задницу от стула отрываешь, чтобы делом заняться, или нет?

— Отрываю… — пролепетала Ирина Ильинична, едва сдерживая слезы обиды.

— Тогда пошли! — Главный врач пошла по коридору, грозно, как показалось Ирине Ильиничне, стуча каблуками.

Заведующий венерологическим отделением Данильченко был настолько отважен, что в ответ на категоричное предложение идти за главным врачом и его заместителем пошутил:

— С вещами?

— Сейчас вам будет не до шуток, Валерий Михайлович! — многозначительно прошипела главный врач. — А за вещами всегда вернуться успеете.

Данильченко так разволновался — никогда еще Марианна Филипповна не приходила за ним, да еще в столь яростном обличье, — что долго не мог попасть ключом в замочную скважину.

Доктору Соболевской было сказано просто, без обиняков:

— Допрыгалась, красавица? Пошли, получишь свое.

— Что «свое»? — пискнула Соболевская.

— Возмездие, — ответила главный врач.

Заведующую детским отделением Тулункину удачно встретили в коридоре.

— Мы как раз шли за вами, Екатерина Васильевна. Пойдемте ко мне в кабинет.

Главный врач шла впереди, ни на кого не глядя, а все остальные, отстав на шаг, переглядывались, жестами спрашивая друг дружку о том, что случилось. Неизвестность усиливала тревогу.

Вернувшись в свой кабинет, Марианна Филипповна первым делом спросила у Соболевской, есть ли среди ее пациенток некая Масиловская Татьяна Денисовна, проживающая в Лаврентьевском переулке.

— Есть, — сразу же ответила Соболевская. — Вторичный свежий сифилис. Заболевание выявлено в женской консультации поликлиники по месту жительства. Она сдавала анализы перед абортом.

— У нее есть дети?

— Да, сын пяти лет, кажется. Но он с ней не живет, чуть ли не с рождения воспитывается у бабушки где-то в Подмосковье.

— Бабушка Прасковья из Подмосковья, значит… — процедила главный врач. — А если я вам скажу, Инна Вадимовна, что ее сын ходит в садик двадцать восемь-восемьдесят пять? И что там у него детская поликлиника выявила сифилис? И что благодаря кое-каким обстоятельствам на ушах уже стоит не только окружное управление, но и департамент? Что тогда?!

— Вот гадство! — высказался Данильченко.

— Не то слово, — поддержала Ирина Ильинична, пытаясь испепелить взором несчастную Соболевскую.

— Можно данные мальчика? — Заведующая детским отделением вытащила из нагрудного кармана халата ручку, а из бокового — блокнот на пружинке и приготовилась записывать.

— Да погодите вы, Екатерина Васильевна! — рявкнула на нее главный врач. — Успеете еще записать. К четырем часам мы вызваны в управление, к Коровкиной, так что мальчиком, видимо, займетесь уже завтра. Я же пока просто пытаюсь понять, чисто для себя, ну как такое могло случиться? Как можно просрать контактного ребенка? А, Инна Вадимовна? Я же всегда думала, что вы не только красавица, но и умница. А вы мне — такую свинью! Как это понимать?!

— Я просто в шоке… — начала Соболевская.

— А уж я-то! — перебила ее главный врач.

— Эта Масиловская такая милая женщина, — лепетала Соболевская, — медсестра по образованию, но сейчас работает администратором в ресторане… Она такая сознательная, аккуратная, понимающая… У меня и в мыслях не было, что она может соврать. Тем более что о сыне она сказала сама.

— А что бы ей не сказать? — Наблюдая за испуганными и растерянными подчиненными, Марианна Филипповна немного успокоилась. — Она же медик, знает, что при сифилисе будут выявлять контактных. Вы должны были проверить или хотя бы дать информацию Екатерине Васильевне, а она уже сама бы довела дело до конца. Вы что, первый день работаете и не знаете, как венерические больные утаивают контактных? Я просто удивляюсь! Опытный врач понадеялась на ничем не подкрепленные слова матери и не проконтролировала местонахождение ребенка! Или она заплатила вам за то, чтобы вы оставили ее мальчика в покое?

— Как вы могли такое подумать?! — выдохнула Соболевская.

— А что я еще должна думать?!

Марианна Филипповна промывала мозги своим подчиненным недолго, минут десять, хотя запала у нее хватило бы на час с лишним. Но хотелось побыть немного одной, подумать, что говорить в управлении, и вообще прийти в себя. В столь взвинченном состоянии она благоразумно не рискнула садиться за руль своей «Короллы», а сказала Данильченко, что поедет в управление с ним. В итоге Данильченко повез всех, благо в его новеньком «Мицубиси Паджеро» места хватало с избытком.

— Какая у вас машина, Валерий Михайлович! — откровенно позавидовала заведующая детским отделением.

Суеверный Валерий Михайлович, не таясь, трижды сплюнул через левое плечо, отводя сглаз. С зеркала заднего вида у него свисали освященные деревянные четки, привезенные в прошлом году из Иерусалима, на передней панели выстроились в ряд пять икон («одного калибра, но разного достоинства», — шутила жена Валерия Михайловича), а под водительским сиденьем был спрятан плетеный из кожаных полосок амулет-косичка, отводящий дурные помыслы. Амулет был откровенно языческим, но это не смущало православного Валерия Михайловича, считавшего, что лишняя защита никогда не повредит.

Ехать до управления было совсем ничего, поэтому успели обсудить только «действия по выходу из кризиса» — успокоить родителей, которые, вне всякого сомнения, разъяренно негодуют, и провести обследование детей, контактировавших с больным ребенком, на предмет выявления инфицированных.

— Можно провести превентивное лечение, хотя бы тем же экстенциллином, — предложила Тулункина. — Однократная инъекция, очень удобно.

— Не настаивать, а предложить родителям выбор — профилактическое лечение или контрольные анализы с последующим лечением при необходимости, — сказала Марианна Филипповна. — Пусть сами решают, а то потом визгу не оберемся — почему колем пенициллинами здоровых детей. И не дай бог, у кого аллергическая реакция возникнет. И болючие они, эти пенициллины, ужасно…

— Лечение сифилиса — это своего рода покаяние, а покаяние без страдания невозможно, — сказал Данильченко, на секунду оборачиваясь к Марианне Филипповне, сидевшей на переднем пассажирском сиденье.

— Вы лучше на дорогу смотрите, Валерий Михайлович! — ответила она. — И готовьтесь пострадать, ведь вы с Инной Вадимовной главные виновники.

— Я не хотела! — Соболевская долго сдерживалась, искусала чуть ли не до крови нижнюю губу, но в конце концов разрыдалась. — Меня же теперь уволят, а потом родители засудят…

— Засудить могут вполне, если кто-то еще в садике заболеет, — «утешила» ее Ирина Ильинична. — Дело такое, Инна Вадимовна…

Соболевская спрятала лицо в ладони и самозабвенно рыдала до тех пор, пока Данильченко грубовато, но не без участия проворчал:

— Хватит уже мокроту разводить, уже стекла запотевать начали.

— И мы уже почти приехали, — добавила Марианна Филипповна. — Слезами горю не поможешь, и вообще, поздно пить боржом, когда почки отказали. И не вздумайте пускать слезу при Серафиме Леонидовне, она этого ох как не любит.

— На дух не переносит! — подтвердила Ирина Ильинична. — Так что возьмите себя в руки, и поскорее. К начальству не опаздывают.

Серафима Леонидовна, по своему вечному обыкновению, начала с «театра одного актера» — гневалась, орала, грозила карами, преимущественно земными, но отчасти и небесными.

— Вы поставили под угрозу жизнь и здоровье огромного детского коллектива! Как можно жить, имея на совести такой груз?!

Разумеется, никто не сказал ей, что угрозу жизни в наше время сифилис не представляет, что не так уж и огромен этот детский коллектив и что если все врачи начнут самоубиваться после первой же более-менее значимой оплошности, то очень скоро работать станет некому. Все — представители одиннадцатого кожно-венерологического диспансера, представители сто пятьдесят седьмой детской поликлиники (главный врач, вся из себя торжствующе-злорадная, и заведующая детсадовско-школьным отделением), заместитель начальника управления здравоохранения и представляющая Роспотребнадзор заместитель начальника отдела надзора за лечебно-профилактическими учреждениями, — слушали Серафиму Леонидовну молча.

Вторым пунктом стали объяснения непосредственных виновников — Данильченко (заведующий должен все держать под контролем — это аксиома) и Соболевской. Им дали высказаться, не перебивая, но итоги получились неутешительными.

— Детский сад! — скаламбурила Серафима Леонидовна.

— Вопиющая безалаберность! — высказалась дама из Роспотребнадзора.

— Первый случай на моей памяти, — поддакнул заместитель Серафимы Леонидовны, отставной подполковник медицинской службы, неизвестно за какие заслуги обласканный и пригретый ею. — Пятно на весь округ!

«Хана…» — обреченно подумала Марианна Филипповна, удивляясь тому, какие крутые изгибы делает линия жизни. Еще совсем недавно, сегодня утром, жизнь казалась ей такой прекрасной, а положение — таким прочным. Прошло всего каких-то несколько часов, а как все изменилось!

— В департаменте все уже в курсе. — На щедро накрашенное лицо Серафимы Леонидовны легла печать скорби. — Сам случай вопиющий, да еще и внучка Анатолия Ростиславовича оказалась в числе контакных. Я имела с ним очень неприятный разговор. Непосредственно мы ему не подчиняемся, но осложнения отношений… Ладно, что вам говорить, сами должны понимать. Мне пока еще не сообщили официально, но судя по всему, этот случай будет разбираться на городском уровне.

«Надо пригнуться, набраться терпения и ждать, пока пройдет ураган, — внушала себе Марианна Филипповна. — Хватит сходить с ума! Не расстреляют же меня, в конце концов».

Марианна Филипповна мыслила правильно — ее не расстреляли, а просто уволили. О увольнении ей сообщили прямо на заседании комиссии департамента здравоохранения.

Новым руководителем одиннадцатого кожвендиспансера назначили Аверьянову, работавшую заместителем главного врача по клинико-экспертной работе. Причем стала она не «исполняющей обязанности», а «полноправным и полноценным» главным врачом.

Данилов воспринял смену руководства равнодушно. Какое может быть дело до главного врача, если не собираешься оставаться работать под его началом?

Глава двадцать вторая. СЛОЖЕНИЕ И ВЫЧЕРКИВАНИЕ.

Утро вечера мудренее, поэтому Данилов решил сообщить новость утром, под кофе. Имелся определенный риск того, что разговор получится долгим, а долгих разговоров на ночь Данилов не любил, потому что после них спалось плохо или не спалось совсем.

Однако человек предполагает, а провидение с удовольствием рушит эти планы. Недаром же говорится, что загад не бывает богат.

Мобильный Елены, который она перед сном неизменно клала на прикроватную тумбочку и никогда не выключала (вот он — тяжкий удел руководителей!), зажужжал в половине седьмого утра. Звук был тихим, но проснулись оба — и Елена, и Данилов.

— Да? — сказала в трубку Елена и стала слушать то, что ей говорят, изредка подбадривая собеседника отрывистыми «да» или «так».

На Данилова посмотрела извиняющимся взглядом — работа, сам понимаешь. Данилов все понимал, поэтому поспешил на кухню варить кофе и делать бутерброды с ветчиной и салатом. В жизни Елены выдался редкий период, не охваченный никакой диетой, а бутерброд с ветчиной, по мнению Данилова, поднимал настроение больше, чем половинка грейпфрута или горсточка пророщенных зерен пшеницы или еще какого-нибудь овса.

С проращиванием зерен дома была отдельная история, достойная внимания любого выдающегося юмориста современности. Начиналось все с приобретения подходящих полезных зерен, достойных проращивания и последующего поедания. На взгляд Данилова, заморачиваться здесь было незачем — зерно оно и есть зерно, но Елена считала иначе. Она могла убить чуть ли не весь выходной день на покупку именно тех зерен, которые ей были нужны. Разумеется, находились эти чудо-зерна не сразу и не рядом с домом, а на другом конце Москвы. Однажды Данилов, не без ехидства, поинтересовался, почему бы не купить сразу мешок «этого овса», и узнал, что, во-первых, в домашних условиях без должной вентиляции и соблюдения нужного температурного режима зерна быстро утрачивают свою полезность, а во-вторых, овес нужен только в ближайшие три недели, причем с медом. Мед тоже покупался не просто так, а у одной доверенной и проверенной тетки на Даниловском рынке.

Сам процесс проращивания был тоже непрост. Зерна заворачивались во влажную марлю, один конец которой опускался в чашку с водой, и отправлялись на батарею отопления, откуда их так легко было случайно сбить. Зерна надо было ворошить утром и вечером, обеспечивая равномерность процессов увлажнения-прорастания, а заодно и просматривать, не начало ли какое несознательное зернышко гнить вместо того, чтобы пустить росток.

— Легче вырастить ребенка, чем прорастить кучку зерна, — пошутил однажды Данилов и едва успел увернуться от карающего подзатыльника.

Готовые зерна Елена ела с деланым энтузиазмом — полезно ведь, но все, что она думает об их вкусе, было написано на ее лице. Даже глаза тускнели, из зеленых становясь серыми. Данилов однажды украдкой попробовал проросшую пшеницу и нашел ее несъедобной даже в компании с медом.

Данилову как мужу, человеку взрослому и независимому, ростки не предлагались, но вот Никите, организм которого отчаянно нуждался в микроэлементах, витаминах, а иногда, как утверждала мать, и в хорошей порке, приходилось несладко. Во время каждой эпопеи с проращиванием Елена настойчиво уговаривала сына съедать поутру «маленькую ложечку» пророщенных зерен с медом. Пару раз, к вящей радости хохочущего Данилова, она бегала за Никитой с этой самой маленькой ложечкой в руке. Картина была та еще, Данилов всякий раз жалел, что под рукой не оказалось фотоаппарата. В результате «маленькую ложечку» ростков с медом приходилось съедать Елене, не пропадать же такому ценному добру.

К появлению на кухне Елены, уже полностью готовой «на выход», только с ненакрашенными губами, кофе успел немного остыть.

— Есть не буду, — сказала она, присаживаясь за стол. — Только кофе выпью…

— Может, с собой? — предложил Данилов.

— Аппетита нет.

Спрашивать, что случилось, Данилов не стал. Захочет — сама расскажет, да и зачем задерживать расспросами человека, который торопится. Спросил только:

— Ты на подстанцию?

Вызвать могли и на Центр, к главному врачу станции Скорой помощи. Срочный вызов на подстанцию означал ЧП местного, подстанционного или регионального масштаба, а вызов на Центр — вселенского, городского. Соответственно — с подстанции есть шансы вернуться раньше, чем с Центра, но это еще бабушка надвое сказала, да и любое «местное» ЧП может мгновенно превратиться в событие городского значения. Вот, например, несет бригада на носилках пациента, да случайно уронит, причем так неудачно, что пациент сломает себе руку. На первый взгляд — событие местного масштаба, а если упавший окажется, к примеру, отцом одного из заместителей мэра? Или же жена заснимет падение мужа на камеру мобильного телефона, выложит видео во Всемирную паутину под заголовком: «Как пьяные сотрудники „Скорой помощи“ издеваются над больными» и начнет накручивать рейтинг. И пусть бригада будет трезвой, просто разгильдяй-дворник не сколол и не присыпал лед во дворе, кого это интересует? Главное — раздуть из искры пламя, спасибо дедушке Ленину, научил, как это делается.

— На подстанцию, — кивнула Елена. — Я ненадолго, наверное.

Проводив Елену, Данилов с аппетитом позавтракал оставшимися бутербродами, сварил себе еще кофе и ушел с чашкой в спальню — наслаждаться шедеврами мирового кинематографа.

Под очередную перемену в жизни захотелось пересмотреть «Замужество Марии Браун». Режиссера Вернера Фасбиндера, уделявшего пристальное внимание карьерным взлетам и падениям своих героев и очень внимательного к деталям, недаром сравнивали с Бальзаком. Правда, смотреть фасбиндеровские фильмы Данилов любил куда больше, чем читать Бальзака.

Чтобы не разбудить Никиту, Данилов надел наушники. Они вдобавок отсекали все посторонние шумы, как уличные, так и домашние, создавая иллюзию полного погружения в мир кино. Скорее даже не иллюзию, а впечатление.

Больше всего Данилову нравился тот момент во время свидания с мужем, когда на слова тюремщика «Ваше время кончилось» Мария с вызовом отвечает: «Вы ошибаетесь, мое время только начинается!».

Появление Никиты прервало просмотр незадолго до финальной сцены со взрывом.

— А где мама?

— Вызвали на работу, — ответил Данилов.

— А мы собирались съездить за кроссовками… — разочарованно выдохнул Никита.

В последнее время в нем взыграла самостоятельность, в частности — появилось желание самому покупать себе одежду и обувь, которое не встретило понимания у Елены. «Выбирать можешь сам, но покупать буду я!» — твердо ответила мать, и сыну пришлось подчиниться.

— Можем сделать это вместе, — предложил Данилов, — тем более что и мне новые кроссовки не помешали бы.

— Лучше с мамой, — благоразумно, но не очень деликатно отказался от предложения Никита. — А вопрос можно?

По прищуру Никиты можно было догадаться о том, что вопрос будет с подковыркой.

— Валяй, — разрешил Данилов, выключая поочередно телевизор и плеер.

«У традиционного ковбоя в каждой руке по „кольту“, у современного — по пульту», — подумал он.

— Ты любишь спортивный стиль, потому что это просто удобно или здесь присутствует какая-то философия?

— Потому что это удобно. — Модная тенденция искать философские предпосылки во всем, в чем только можно, сильно забавляла Данилова. — Но можно сказать, что мое врожденное стремление к свободе не позволяет мне втискивать свою личность в узкие рамки традиционного мужского костюма и фиксировать для надежности галстуком. Так что философия тоже присутствует.

— Тебе бы книжки писать, — похвалил Никита и ушел к себе.

Новый день у Никиты традиционно начинался под музыку. Сегодня Данилов услышал нечто новое с уклоном то ли в декаданс, то ли в готику. Самое то для переходного возраста, когда кажется, что самое лучшее в жизни давно прожито и впереди только грусть-тоска.

Я забываю, ты волнуешься где-то там, Ждешь меня, а может быть, нет, Я вернусь, не плачь, только посижу чуть-чуть, Еще раз в кафе «Последний путь». И я сижу один, на столе портвейн, Я размешаю осадок гвоздем, С пьяным музыкантом что-то споем, Бурлит портвейн, и мне уже не встать.
Билли (Вадим) Новик, «Кафе „Последний Путь“».

«Когда портвейн начинает бурлить, тут уж, конечно, не встанешь, — подумал Данилов, — а размешивать осадок гвоздем — это здорово, это, можно сказать, концептуально».

Финальный куплет песни Данилов слушал уже в комнате Никиты:

Всю ночь сижу, клюю носом за столом, Но настигает зимний жидкий рассвет, Я задыхаюсь, я с трудом ловлю воздух ртом, В мой последний путь другой дороги нет.

— Неужели понравилось? — удивился Никита, нажимая «паузу» на музыкальном центре.

— Что за перцы? — ответил вопросом на вопрос Данилов.

— Группа «Биллис Бэнд», питерская.

— В мировой музыке все лучшее из Лондона и Нового Орлеана, а в нашей — из Питера.

— Так нравится или нет?

— Мрачновато, но вставляет, — ответил Данилов.

— Как игра на скрипке. Бывает, что грустно, даже уныло, а слушать приятно.

— «Уныло», — передразнил Данилов. — Уж не хочешь ли ты сказать, что я…

— Я о музыке, — поспешно сказал Никита, явно не поняв, что Данилов шутит.

— Тогда живи, — разрешил Данилов и ушел досматривать фильм.

Елена вернулась около полудня. Приехала не то чтобы злая, но малость взвинченная.

— Ну что за народ! — с порога начала она. — Как на работу устраиваться — так ангелы, а на деле оказываются…

— Черти, — подсказал Данилов.

— Хуже! Даже и не знаю, какие слова подобрать, если не матерные! Бригада «Скорой» устроила драку в кардиоблоке сто двадцатой больницы, как тебе такая новость?

— Бригада с твоей подстанции?

Каждый директор регионального объединения московской станции «Скорой помощи» совмещает свои обязанности с заведованием одной из подстанций, входящих в объединение.

— С моей, с моей. Даже зло сорвать не на ком — кругом сама виновата.

— Привет, мам! — Никита на несколько секунд выглянул из своей комнаты.

— Привет! — коротко ответила Елена, не поинтересовавшись ни тем, как спало чадушко, ни тем, завтракало ли оно.

Поняв, что мать пребывает далеко не в лучшем расположении духа, Никита разумно воздержался от напоминания насчет покупки кроссовок.

— Есть будешь? — спросил Данилов.

— Скоро уже обедать… хотя у тебя, кажется, оставались бутерброды?

— Бутерброды в нашем доме не остаются. Мой руки, а я сделаю новые. Много тебе?

— Парочку. — Елена прошла в ванную.

Данилов мудро сделал четыре и еще один для себя. Разумеется, и про кофе не забыл. Елена в считанные минуты расправилась с едой и блаженно откинулась от стола, прислонившись спиной к стене.

— Теперь можно жить! — заявила она.

— Пока живется — нужно жить! — уточнил Данилов. — Давай выкладывай подробности, не томи.

— В пятом часу утра одиннадцатая бригада привезла в кардиоблок[19] сто седьмой больницы мужчину с диагнозом «острый инфаркт». В сопровождении дочери. Дежурный реаниматолог осмотрел привезенного, сделал ЭКГ и снял кардиологический диагноз, списав боли на остеохондроз грудного отдела позвоночника. Наши стали настаивать, а потом доктор Поляков, вот уж от кого не ожидала, ударил по лицу врача блока. Тот ответил, и завязалась нешуточная потасовка — охрана с медсестрами разнимала. И все это происходило на глазах у больного и его дочери…

— А зачем надо было настаивать? — удивился Данилов. — Отвезли бы в приемное и все. Или там на самом деле был инфаркт? Но блок в сто седьмой всегда вроде бы сильный был, идиотов там не держали…

— Насколько я понимаю — их и сейчас там нет! Во всяком случае, доктора, с которыми я общалась, на идиотов не похожи. Это мой кадр — идиот. Стопроцентный, пробу некуда ставить! И еще взяточник. Судя по всему, он взял деньги за госпитализацию в блок, потому так и настаивал, чтобы пациента туда взяли. Надо будет еще с дочерью этого мужика поговорить…

— А ты и в больнице успела побывать? Метеор!

— Так я ж первым делом туда и поехала. А как же иначе, когда такое ЧП? Событие совсем не рядовое. В понедельник утром о нем станет известно в департаменте, придется давать объяснения. Должна же я составить свое мнение, чтобы знать, как себя вести? Ты же знаешь, как любят пинать «Скорую» и вешать на нас всех собак. А вдруг это врач блока набросился на бригаду?

— Да, — кивнул Данилов, — обиделся, что его разбудили, и набросился.

— Что скажешь, такого быть не может?

— Может, конечно же может, все может быть. Как же ты терпела у себя такого буйного доктора?

— Потому и терпела, что был не буйный, — скривилась Елена. — Ну, немного резкий, ну, немного грубиян, но все было в меру, мало ли вообще на свете плохо воспитанных людей? Но чтобы апперкотом коллегу в нокаут отправить…

— Погоди, погоди, — перебил Данилов. — Ты же сказала, что была потасовка и пришлось разнимать, а теперь вдруг — нокаут. Нелогично.

— Чего тут не логичного? В нокаут он отправил старшего врача, который отказал в госпитализации, а потом начал драться со вторым врачом. Заявление в милицию будут писать оба.

— Влип твой доктор, — оценил Данилов. — Еще какие последствия от нокаута будут, а то ведь и нанесением тяжких телесных все может обернуться.

— Детский сад, прямо хоть психолога в заместители бери!

— А что — это мысль! — одобрил Данилов, собирая в раковину со стола грязную посуду. — Психолог наверняка сумеет объяснить взрослым дядькам, что кулак — плохой аргумент во время дискуссии о том, в какое отделение класть больного. У меня, кстати, есть еще одна мысль, вернее — предложение. Никите, как я понял, нужны кроссовки…

— Да, — спохватилась Елена. — Я же ему обещала…

— А мне хочется немного развеяться. Давай устроим семейную вылазку за кроссовками и заодно съедим где-нибудь по куску пиццы.

— Только не пиццу, — поморщилась Елена. — Сказать, о чем я мечтаю? О большой тарелке плова, непременно с бараниной, и каких-нибудь приторно-сладких восточных лакомств.

— Жирного бараньего плова?! — притворно ужаснулся Данилов, отмахиваясь руками. — Нет, не уговаривай, я ни за что не покажу тебе место, где готовят вкусный жирный плов из баранины! Только вот не помню, какой именно — по-фергански, по-самаркандски или по-шемахански?

— Покажешь, куда ты денешься, — усмехнулась Елена. — Я сегодня потратила столько энергии, как нервной, так и мышечной, что могу позволить себе чуток расслабиться.

«Чуток расслабиться» воплотилось в большую порцию плова с прицепом из самсы и салата с тертой редькой.

— У нас самса из тандыра, — с тихой гордостью сообщила полная пожилая официантка, наблюдая за тем, как Елена колеблется с заказом, — не пирожок какой-нибудь, а настоящая самса.

— Раз настоящая — тогда две, — решилась Елена.

— Она небольшая, — предупредила официантка.

— Давайте десяток на троих, а там разберемся! — вмешался Данилов.

Немного ошибся с расчетом — в итоге пришлось заказать еще по две штуки на каждого, чтобы уж наесться так наесться. На всяческие приторные восточные сладости места ни у кого не осталось — только на чай.

— Вот чего не понимала и не понимаю, так это того, почему на Востоке пьют чай до еды? — сказала Елена, слегка отодвигая от себя тарелку, чтобы освободить место для пиалы с чаем.

— Они его все время пьют — и до еды, и во время, и после, — ответил Данилов.

— На вкус, конечно, гадость, но что-то в нем есть, — высказался Никита, старательно дуя на свой чай. — Горячий.

Данилов решил, что момент настал.

— А я заявление об уходе подал, — как бы между прочим сообщил он и уточнил: — Вчера.

— Давно пора! — Елена совершенно не удивилась. — Это изначально была не твоя работа!

— Как знать…

— Была бы твоя — все бы сладилось. А если сразу же пошло наперекосяк, то и думать нечего — надо валить.

— Это называется эскапизм, — встрял Никита. — Когда хочется свалить.

— Эскапизм, молодой человек, это когда хочется сбежать от реальности в мир грез или полностью отдаться какому-нибудь занятию, — поправила Елена. — Смена места работы эскапизмом быть не может, потому что человек…

— …переходит из одной реальности в другую, — закончил Данилов.

— И вообще — ничто так не выдает необразованность человека, как использование слов не по назначению! — не унималась Елена. — Так что следи за тем, что говоришь.

— Фильтруй базар, — перевел на «феню» Данилов и, желая выручить Никиту, «вызвал огонь на себя»:

— Правда, куда идти, я еще не определился, но на этот раз долго искать не буду.

— Откуда такая уверенность?

— От сделанных выводов, анализа ошибок и правильного распределения приоритетов, — тоном зануды-педагога ответил Данилов и уже в своей обычной манере добавил: — Мог бы поделиться соображениями, но лучше уж после достижения результата.

— «Не хвались, идучи на рать, а хвались, идучи с рати», — как говорит наш историк.

С некоторых пор, считая себя уже далеко не ребенком, Никита стал принимать активное участие в разговорах, посвященных «взрослым» проблемам. Данилова это веселило, хоть он всячески старался не подавать вида, подростки — они ведь ранимые. Елену же это иногда забавляло, а иногда и раздражало.

— Сынок, ты не хочешь прогуляться и посмотреть, как там наша машина? — предложила она. — А то вдруг какой-нибудь злодей подбирает сейчас ключи к багажнику, желая украсть твои новые кроссовки?

— Чего ходить, если ее в окно видно? — резонно возразил Никита, наливая себе еще чаю.

Подошедшая официантка забрала на поднос опустевшие тарелки и ненужные уже ножи вилки.

— Нам, пожалуйста, еще один чайник чая и счет, — попросил Данилов.

— Обычный или маленький?

— Давайте обычный.

— А как насчет наводок? — спросила Елена, дождавшись, пока официантка уйдет.

«Бедные официанты, — посочувствовал Данилов. — При их приближении все умолкают — нечего подслушать, нечего послушать. Как скучно!».

— Наводки приветствуются, если только они не носят категоричного характера.

— Только рекомендательный, — рассмеялась Елена. — Какая может быть категоричность в общении с тобой, я умоляю!

— Живи правильно, и у тебя будет такая же прекрасная репутация, как и у меня. — Данилов подмигнул Никите.

— Буду стараться, — заверил тот. — Приложу все усилия.

Официантка принесла счет в кожаной папке и чайник с чаем.

— Странно как-то, — подумал вслух Данилов, — не вяжется папка для счета с восточной харчевней. По идее, гармоничнее было бы просто называть сумму…

— …Обсчитывать и не давать кассовых чеков, — добавила Елена. — На много мы наели?

— Не очень, на полторы тысячи с чаевыми.

— По-божески. Так что, рассматриваешь стоящие предложения по работе?

— А у тебя их много?

— На сегодняшний день — всего одно. Я давно уже беру на заметку все, что, на мой взгляд, может быть тебе интересно, но предложения живут недолго, и сейчас у меня есть наводка на место реаниматолога в госпитале МВД.

— Где? — Данилов от неожиданности едва не выронил пиалу с чаем.

— В госпитале МВД, — повторила Елена. — Весьма достойное учреждение, не шарага какая-нибудь. Заведующий реанимацией — мой однокурсник.

— Кто?

— Навряд ли ты его знаешь, мы учились вместе после моего «академа». Фамилия Максимушкин тебе что-либо говорит?

— Нет, не говорит.

— Он приезжал к нам в среду на совещание по взаимодействию с ведомственными стационарами, мы поговорили о том о сем, и заодно я узнала, что ему нужен доктор, причем срочно, взамен тяжело и навсегда заболевшего. Я как раз собиралась спросить тебя, не созрел ли ты для ухода, а тут видишь, как вышло.

— Надо соглашаться, — сказал Никита. — Форму дадут, пистолет.

— Если ты больше не хочешь чая… — начала Елена.

— Хочу-хочу! — Никита вскочил, схватил чайник, налил всем чая и сел. — Молчу как рыба в морозилке!

— Реанимация общая, шесть коек, точнее — семь, если считать с боксом…

— Да хоть шесть, хоть двенадцать, дело не в этом.

— А в чем же? Так и не хочется в реанимацию?

— Хочется, но колется. Госпиталь МВД — это же почти как в армии. «Упал — отжался», «я начальник — ты дурак», и все такое прочее… с напором на дисциплину. Вряд ли я там приработаюсь.

— Дело, конечно, твое, — Елена слегка сдвинула брови, выражая досаду, — но предложение, на мой взгляд, из тех, которое заслуживает рассмотрения. Приличное место, настоящая, в твоем понимании, работа, знакомый заведующий. Время, конечно, меняет людей, но Максимушкин до сих пор производит впечатление нормального, не гнилого, мужика. Что же касается «упал-отжался», то у тебя какое-то превратное представление. Это обычный многопрофильный стационар. Кажется, главный врач с заместителями и кое-кто из заведующих имеют звания, но подавляющее большинство сотрудников — сугубо гражданские люди. И никакой муштрой, насколько мне известно, там не занимаются. Что же касается принципа «я — начальник, ты — дурак», то вспомни своих собственных начальников, тебе же есть что вспомнить. Разве никто из них не жил по этому принципу?

— Ты, наверное, единственное исключение, — рассмеялся Данилов. — Даже давая выговор с занесением, ты старалась не обидеть человека. Во всяком случае, мне так казалось. А там речь идет только о реанимации?

— Насколько я понимаю, об анестезиологии тоже. Во всяком случае, рассказывая про свои трудовые будни, Максимушкин упоминал про наркоз. Так дать тебе номер его мобильного?

— Номер дать, но я еще подумаю, — дипломатично ответил Данилов.

Предложение выглядело заманчиво, Данилов и сам подумывал о том, что с физиотерапией надо заканчивать как не со своим делом и возвращаться к «истокам», в анестезиологию-реанимацию, свою первую врачебную специальность. Поиски своего места в медицине можно было считать законченными, оставалось найти свое место в определенном медицинском учреждении.

Данилов напряг память, но так и не смог припомнить никого из знакомых врачей, имевших отношение к госпиталям МВД, как, впрочем, и к армейским госпиталям тоже. Знакомые больше обретались по госпиталям ветеранов войн, гражданским стационарам, находящимся в ведении департамента здравоохранения. Прямо хоть монетку кидай, но такое серьезное дело, как выбор работы, нельзя поручать монетке — а ну как на ребро встанет, что тогда?

Остаток дня прошел в раздумьях.

— Я позвоню ему прямо в понедельник, — сказал Данилов, когда стрелки часов перевалили за полночь, знаменуя начало нового дня. — Я выхожу в первую смену, сразу по окончании работы и позвоню. Заведующему реанимацией лучше звонить ближе к концу рабочего дня. До обеда и пытаться нечего — суета сует и всяческая суета, а спустя час-полтора после обеда, когда все срочные и неотложные дела уже переделаны, — в самый раз. Велика вероятность того, что удастся спокойно пообщаться несколько минут.

— Звони, но только чтобы это было твое решение, — сказала Елена, сидевшая на кровати перед своим верным ноутбуком. — Только твое.

— Иначе и быть не может, — ответил Данилов. — Мое решение, только мое.

— И если можно, на этот раз отнесись к поиску новой работы максимально серьезно, сколько уже можно летать с места на место?

— Отнесусь, — пообещал Данилов, нисколько не кривя душой. — И как только пойму, что нашел свое место, так сразу же приложу все силы к увеличению нашей семьи как минимум еще на одного человека.

— А как максимум?

— Ну ведь бывают и тройни… Как в комедии Островского — не было ни гроша да вдруг алтын.

— Можно и одного, только не стоит очень долго затягивать с намерениями, репродуктивный возраст имеет свои границы.

— Ну, до этих границ тебе еще очень далеко! — Данилов притворился, что хочет захлопнуть крышку ноутбука, но Елена сделала это сама.

— Но только так, чтобы потом ни о чем не жалеть, — предупредила она.

— Когда женщина, находящаяся в постели, делает такое предупреждение, это интригует, — улыбнулся Данилов, стягивая с себя футболку.

— Предупреждение касалось выбора места работы, но если ты хочешь распространить его шире…

— Не хочу. — Данилов переставил ноутбук на тумбочку, выключил свет и сел на кровать рядом с Еленой и обнял ее за плечи. — Я вообще не люблю предупреждений, еще со школы. Наша классная любила постоянно повторять: «Я вас предупреждаю». И еще указкой по столу постучать.

— Хорошо, что не по головам.

— Ну, за это ее бы уволили. Боже мой, до чего я дошел! Лежать, то есть сидеть в постели с женой и вспоминать классного руководителя, не к ночи будь она помянута!

— Твое бессознательное свидетельствует о том, что она была тебе небезразлична, — пошутила Елена. — Может, ты был в нее тайно влюблен?

— Скорее наоборот, я ее тихо ненавидел. Больше всего за то, что она постоянно колола мне глаза моим происхождением. «Ах, Вова, ты же сын педагога, как ты мог не выучить урок? Разве твоей маме приятно ставить двойки?..» и так далее. У меня одно время даже прозвище было, «сын педагога». Ладно, хватит воспоминаний, а то я сейчас расплачусь от умиления и тебе придется долго меня утешать.

— Это звучит заманчиво! — Елена повалила Данилова на спину и села на него верхом. — Ну-ка расскажи мне, насколько я лучше твоей классной руководительницы!

— Настолько, что и сравнивать нечего. — Данилов привлек Елену к себе и прошептал ей на ухо:

— Ты — вне категорий и сравнений…

В маленьком кабинете заведующего отделением было только одно украшение — небольшой плакат, на котором красным по белому было написано:

«Три дела, однажды начавши, трудно кончить: а) вкушать хорошую пищу; б) беседовать с возвратившимся из похода другом и в) чесать, где чешется».

Козьма Прутков.

— Нравится? А то все или сторукого анестезиолога вешают, или заповеди анестезиологов. Однообразно и скучно.

Заведующий Роман Константинович Максимушкин был примечательно некрасив — узкое, вытянутое лицо, маленький птичий нос, обширная лысина, сильно оттопыренные уши. Вдобавок он носил массивные черные очки, бывшие в моде с полвека тому назад. Но из-под толстых стекол глядели на Данилова веселые голубые глаза, причем глядели так приветливо, что сразу же вызывали расположение к их обладателю. А еще Роман Константинович очень смешно, совсем по-детски, морщил лоб.

Встретил он Данилова приветливо. Правда, Данилов не счел нужным обольщаться на этот счет — приветливость могла просто быть следствием знакомства Максимушкина с Еленой. Радушие в рамках приличий, не более того.

Данилов сжато рассказал о себе — учеба, интернатура, работа — и подумал, что сейчас собеседник начнет допытываться, по каким причинам он покидает нынешнее место работы, но ошибся — причины ухода из диспансера совершенно не интересовали Романа Константиновича. Нельзя было исключить и того, что он получил кое-какую информацию от Елены. Во всяком случае, отсутствие такого неизбежного, казалось бы, допроса с пристрастием Данилову понравилось. Вместо «допроса» Роман Константинович изложил свои требования:

— Первым делом нам нужны состоявшиеся специалисты, профессионалы. На то, чтобы учить, нет ни времени, ни желания. Не из вредности, а ситуация такая, рабочая. Да и никудышный из меня наставник, если уж говорить начистоту. Второе — трезвость как норма рабочей жизни. На работе у нас употреблять не принято. Чего и сколько вы пьете дома, меня совершенно не касается, но на работу надо приходить без «выхлопа». Знаете «золотое правило» американских летчиков? Ни капли в рот за двенадцать часов до рейса. Очень мудрое правило. Если у вас с алкоголем, скажем так, непростые отношения, то вы нам не подходите.

— Отношения с алкоголем у меня простые — я его игнорирую, — сказал Данилов, поняв, что от него ожидают ответа по теме. — Когда-то радовало, потом перестало, вот и не употребляю.

— Кодировались?

— Нет, просто не употребляю, и все тут.

— Третье — у нас не приживаются вымогатели и любители делать бизнес в рабочее время и на рабочем месте. Все эти намеки насчет того, что за дополнительное вознаграждение вы бы, конечно, постарались, и толпы якобы родственников, желающих у нас обследоваться… Лучше не пробовать — сразу же расстанемся, и не факт, что расставание будет безболезненным. Могут и уголовное дело завести, у нас с этим просто, как-никак профиль обязывает. Не подумайте, что я вас запугиваю, но многие наши коллеги все никак не могут осознать, что времена изменились и отношение к «денежным премиям от населения» нынче другое.

— Это же сколько наглости надо иметь, чтобы заниматься вымогательством в милицейском госпитале? — Данилов с трудом мог представить нечто подобное.

— Не так уж и много. Реанимационная специфика такова, что не всякий человек, даже будучи сотрудником, обратится в ОБЭП, когда с него вымогают деньги в реанимации. В реанимации ведь не лежат просто так, точнее — лежат не просто так. Не заплатишь врачу-вымогателю или подведешь его под статью, а твой близкий человек тем временем умрет… Вот и платят. Потом, конечно, правда всплывает. И рано или поздно доходит до меня или же до кого-то из нашего руководства. По одному-двум слухам мы не дергаемся, мало ли кто что скажет, но где-то после десятка идентичных слухов начинаем задумываться и делать выводы. Если выводы не в пользу сотрудника, то мы с ним расстаемся. Ну, а любители протаскивать через госпиталь свою частную клиентуру видны сразу, чуть ли не с первых дней работы. С ними разговор тоже бывает коротким, а прощание быстрым. Нет, все мы люди и все болеем, если что-то надо матери, жене или, упаси бог, ребенку, то администрация всегда пойдет навстречу. Но если количество больных «родственников» переходит разумные пределы, тут уж извините.

Роман Константинович развел руками и наморщил лоб.

— Дальше запугивать не стану, — сказал он. — Для первого раза хватит. Пора и о хорошем упомянуть. Премии у нас практически ежемесячные, если к вам нет вопросов, то пятьдесят процентов от оклада вам в некотором роде гарантировано. Подработка до полутора ставок — не вопрос. Коллектив у нас неплохой, в семье, как говорится, не без урода, но в целом атмосфера комфортная, рабочая. В какой-то мере это и моя заслуга, я как-никак третий год уже заведую отделением, хотя по возрасту мне положено еще лет пять во врачах ходить. Некоторые, знаете ли, считают, что раньше сорока лет становиться заведующим просто неприлично. Извините, отвлекся. Если у вас есть вопросы — задавайте.

— Вопросов нет.

— Все ясно или передумали? — Роман Константинович снял очки, прикрыл глаза и потер пальцами переносицу.

— Все ясно.

— Тогда пишите заявление. — Роман Константинович вернул очки на место. — На имя начальника госпиталя полковника внутренней службы Аполлонова Станислава Марковича…

— Редкая фамилия, — Данилов на секунду призадумался — с двумя «п» или же с двумя «л» ее писать?

— Когда-то семинаристы шутили на тему появления фамилий так: «По церквам, по цветам, по камням, по скотам, и яко восхощет его преосвященство». Вы историей не увлекаетесь?

— Не очень, — признался Данилов. — А у вас это обязательно?

— Нет, — улыбнулся Роман Константинович. — Обязательно надо помнить всего две даты — День медицинского работника и День российской милиции.

— У вас должно быть выгодно работать, — пошутил Данилов, — больше профессиональных праздников — чаще премии.

Приложение. ВТОРАЯ ДРЕВНЕЙШАЯ.

Слово «дерматовенерология», обозначающее науку о болезнях кожи и болезнях, передающихся половым путем, образовано от греческих слов «dеrmа» — кожа и «lоgоs» — наука, между которыми вклинилось римское имя богини любви Венеры — Vеnиs. Казалось бы — начали по-гречески, закончили по-гречески, так зачем же в середину вставлять римское имя? Назвали бы уж «дерматоафродитологией» в честь Афродиты, греческой богини. Все дело в том, что название придумали римляне, а слова «dеrmа» и «lоgоs» перекочевали из древнегреческого в латынь, практически не изменившись.

Не надо думать, что дерматовенерология появилась только в Древнем Риме. Еще задолго до рождения Ромула с Ремом и вскормившей их волчицы люди знали довольно много о кожных и венерических болезнях.

В Китае более четырех с половиной тысяч лет назад во времена просвещенного императора-объединителя Хуанг Ти (того самого, что ввел в обиход первый зодиакальный календарь, придумал первый компас и еще немало хорошего сделал для блага своих подданных и всего человечества) уже знали о проказе, чесотке, парше, ихтиозе и кое-каких венерических болезнях. Сифилис тогда, кажется, еще не успели завезти из Америки, но что-то похожее на него древнекитайские врачеватели весьма успешно лечили ртутью.

В древнеегипетском папирусе Эберса, медицинском трактате, написанном в шестнадцатом веке до нашей эры, упомянут уретрит — воспаление мочеиспускательного канала. Отдельная глава этого трактата посвящена кожным заболеваниям.

Индийский лекарь и писатель, автор самого древнего из известных индийского медицинского трактата «Гаруда пурана», основатель индийской медицинской школы Сушрута, описывал проказу, фавус, упоминал о перхоти, давал советы по укреплению волос…

В Моисеевом Законе — так называются пять первых книг еврейского Танаха и христианской Библии — о кожных болезнях сказано немало, причем даются весьма толковые (по тем, долабораторно-домикроскопическим временам, конечно) советы. Вот, например, цитата из книги Левит, тринадцатая глава которой целиком посвящена диагностике и дифференциальной диагностике кожных болезней:

«Когда у кого появится на коже тела его опухоль, или лишаи, или пятно, и на коже тела его сделается как бы язва проказы, то должно привести его к Аарону священнику, или к одному из сынов его, священников; священник осмотрит язву на коже тела, и если волосы на язве изменились в белые, и язва оказывается углубленною в кожу тела его, то это язва проказы; священник, осмотрев его, объявит его нечистым.

А если на коже тела его пятно белое, но оно не окажется углубленным в кожу, и волосы на нем не изменились в белые, то священник (имеющего) язву должен заключить на семь дней; в седьмой день священник осмотрит его, и если язва остается в своем виде и не распространяется язва по коже, то священник должен заключить его на другие семь дней; в седьмой день опять священник осмотрит его, и если язва менее приметна и не распространилась язва по коже, то священник должен объявить его чистым: это лишаи, и пусть он омоет одежды свои, и будет чист.

Если же лишаи станут распространяться по коже, после того как он являлся к священнику для очищения, то он вторично должен явиться к священнику; священник, увидев, что лишаи распространяются по коже, объявит его нечистым: это проказа».

Соединение священника и лекаря в одном лице надо признать весьма удачным. Такой разносторонний специалист и тело полечит, и душу словом исцелит.

Для более полного представления о том, насколько дотошно подходили в те далекие времена к постановке диагноза — еще один, довольно длинный, но весьма интересный отрывок все из той же тринадцатой главы:

«Если у кого на коже тела был нарыв и зажил, и на месте нарыва появилась белая опухоль, или пятно белое или красноватое, то он должен явиться к священнику; священник осмотрит его, и если оно окажется ниже кожи, и волос его изменился в белый, то священник объявит его нечистым: это язва проказы, она расцвела на нарыве. Если же священник увидит, что волос на ней не бел, и она не ниже кожи, и притом мало приметна, то священник заключит его на семь дней; если она станет очень распространяться по коже, то священник объявит его нечистым: это язва. Если же пятно остается на своем месте и не распространяется, то это воспаление нарыва, и священник объявит его чистым.

Или если у кого на коже тела будет ожог, и на зажившем ожоге окажется красноватое или белое пятно, и священник увидит, что волос на пятне изменился в белый, и оно окажется углубленным в коже, то это проказа, она расцвела на ожоге. И священник объявит его нечистым: это язва проказы. Если же священник увидит, что волос на пятне не бел, и оно не ниже кожи, и притом мало приметно, то священник заключит его на семь дней; в седьмой день священник осмотрит его, и если оно очень распространяется по коже, то священник объявит его нечистым: это язва проказы. Если же пятно остается на своем месте и не распространяется по коже, и притом мало приметно, то это опухоль от ожога; священник объявит его чистым, ибо это воспаление от ожога…

Если же после очищения его будет очень распространяться паршивость по коже, и священник увидит, что паршивость распространяется по коже, то священник пусть не ищет желтоватого волоса: он нечист.

Если же паршивость остается в своем виде и показывается на ней волос черный, то паршивость прошла, он чист; священник объявит его чистым.

Если у мужчины или у женщины на коже тела их будут пятна, пятна белые, и священник увидит, что на коже тела их пятна бледно-белые, то это лишай, расцветший на коже: он чист».

Возьмите в руки любой современный учебник по кожным болезням и сравните с приведенными отрывками. Вы непременно найдете что-то общее.

Самым известным дерматологом Древней Греции был всем известный Гиппократ (460–370 гг. до н. э.), который весьма мудро рассматривал кожные высыпания как следствие, проекцию неких внутренних расстройств. Гиппократ описал множество кожных болезней — от фавуса до чесотки, разделяя их на зависящие от внешних и внутренних причин. К внутренним причинам он относил так называемую «порчу соков тела». К сокам этим относились черная и желтая желчи, кровь и слизь. Также Гиппократ первым описал белые выделения из влагалища, которые позже, во втором веке до нашей эры, врач и философ Гален из Пергама назвал гонореей. Назвал не совсем правильно, ведь дословно «гонорея» переводится с греческого как «истечение семени», что дает в корне неверное представление о сущности заболевания, но за неимением лучшего название укоренилось и прочно вошло в обиход.

В развитие дерматовенерологии внес свою лепту и Древний Рим, где в первом веке нашей эры знаменитый ученый-энциклопедист и по совместительству врач Авл Корнелий Цельс (не надо путать его с Парацельсом) в дошедшем до нас трактате по медицине описал ряд кожных болезней, такие, например, как острые кондиломы, рожу, псориаз, рак, гнойные воспаления (фурункул, карбункул, флегмона).

Дерматовенерологию смело, пусть даже и с небольшой натяжкой, можно назвать второй древнейшей врачебной специализацией. Первой, конечно же, было акушерство, тут и спорить нечего, хотя пластические хирурги пытаются перетянуть одеяло на себя, ссылаясь на широко известную цитату из Библии, в которой говорится: «И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из ребер его, и закрыл то место плотию. И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку». (Бытие, 2:21–22).

Примечания.

1.

Красная шапочка — прозвище сотрудниц метрополитена, носящих красные головные уборы.

2.

«Эрвэ» — анализ крови на реакцию Вассермана (RW), один из основных методов диагностики сифилиса.

3.

«Ultimа rаtiо» (лат.) — «последний довод».

4.

Цитата из песни Михаила Звездинского «Поручик Голицын».

5.

ПУВА-терапия, от англ. РUVА — Рsоrаlеn & Ultrа Viоlеt — представляет собой лечебное воздействие на кожу ультрафиолетового излучения в сочетании с фотосенсибилизатором псораленом, веществом растительного происхождения, повышающим чувствительность кожи к воздействию ультрафиолетовых лучей.

6.

«Склераденит», он же «лимфаденит» — воспаление лимфатических узлов.

7.

«Биопсия» — метод диагностического исследования клеток или тканей посредством прижизненного забора исследуемого материала из организма.

8.

«Трахеостомия» — рассечение передней стенки трахеи с дальнейшим введением в ее просвет канюли или же созданием постоянного отверстия с целью обеспечения дыхания при сужении или закупорке гортани или трахеи.

9.

«Коникотомия» — вскрытие гортани в промежутке между перстневидным и щитовидным хрящами; более простая и щадящая операция, нежели трахеостомия.

10.

«Карт-бланш» (переносн.) — предоставление полной свободы действий, неограниченных полномочий.

11.

Н. М. Каверин руководил московской «Скорой помощью» с 1970 до 1984 года, а А. В. Шматов — с 1984 по 1992 год.

12.

АИР — сокращение от «анестезиология и реанимация».

13.

АИР — анестезиология и реаниматология.

14.

«Сайга» — марка охотничьего самозарядного карабина.

15.

«Регион» — региональное объединение нескольких подстанций Станции скорой и неотложной медицинской помощи города Москвы.

16.

Эпидермофития стоп — распространенное грибковое заболевание, поражающее кожу и ногти стоп.

17.

Цитата из романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита».

18.

«ДШО» сокращенное «детсадовско-школьное отделение» — обиходное название отделений организации медицинской помощи детям в образовательных учреждениях.

19.

«Кардиоблок» — сокращенное название блока интенсивной терапии для больных с заболеваниями сердца.

Оглавление.

Доктор Данилов в кожно-венерологическом диспансере. Глава первая. КЛИНИЧЕСКИЙ ДИСПАНСЕР. Глава вторая. ЧИСТЫЕ ТРУСЫ — ЗАЛОГ БЫСТРОГО ВЫЗДОРОВЛЕНИЯ. Глава третья. ОБЫСК В КАБИНЕТЕ. Глава четвертая. СОРОК ЧЕТЫРЕ КРЕСТА. Глава пятая. КАКИМ МЕСТОМ ГРЕШИМ — ТЕМ И РАСПЛАЧИВАЕМСЯ. Глава шестая. БЫТОВОЙ СИФИЛИС — ЭТО НЕ ДО КОНЦА СОБРАННЫЙ АНАМНЕЗ. Глава седьмая. ТРАМВАЙ ЖЕЛАНИЯ. Глава восьмая. БУТИКОВЫЕ СТРАСТИ. Глава девятая. «ТRОРFЕN» ИЛИ «ТRIРРЕR»? Глава десятая. СКАБРЕЗНОСТИ СКАБИЕСА. Глава одиннадцатая. КОНФЛИКТ ПОКОЛЕНИЙ. Глава двенадцатая. НЕВЫНОСИМАЯ ТУПОСТЬ БЫТИЯ. Глава тринадцатая. ЧАСОВЫЕ ЛЮБВИ. Глава четырнадцатая. ПУТЬ КАРЛСОНА. Глава пятнадцатая. ЖЕНИТЬСЯ НА ПЕРВОЙ ЛЮБВИ — ЭТО КАК СПИТЬСЯ С ПЕРВОЙ ЖЕ РЮМКИ. Глава шестнадцатая. ДЕНЬ СВЯТОГО ВАЛЕНТИНА. Глава семнадцатая. ЭСКУЛАПОВЦЫ И СЖИГАНИЕ ЛЮДЕЙ ЖИВЬЕМ. Глава восемнадцатая. ПОЛЕТ ОДНОНОГОЙ ПТИЦЫ. Глава девятнадцатая. МОНЕТНЫЙ ДВОР. Глава двадцатая. РАБОТА НАД ОШИБКАМИ. Глава двадцать первая. ДЕТСКИЙ САД. Глава двадцать вторая. СЛОЖЕНИЕ И ВЫЧЕРКИВАНИЕ. Приложение. ВТОРАЯ ДРЕВНЕЙШАЯ. Примечания. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. 18. 19.