Доктор Данилов в Склифе.

Ни в кислом, ни в соленом, ни в горьком, ни в сладком нет настоящего вкуса. Настоящий же вкус неощутим. Ни незаурядный ум, ни поразительный талант не есть достоинства настоящего человека. Достоинства настоящего человека неприметны.

Хун Цзычэн, «Цай Гэнь Тань» («Вкус Корней»)[1].
Если вас порвал мастиф, Если клюнул в темя гриф, Дал по морде грубый скиф, Иль башку разбил шериф, Вам одна дорога – в Склиф!
Андрей Сазонов, «Стационарный Альманах».
Я все ноги исходил — Велисипед себе купил, Чтоб в страданьях облегчения была. Но налетел на самосвал — К Склифосовскому попал. Навестить меня ты даже не пришла. И хирург, седой старик, — Он весь обмяк и как-то сник. Он шесть суток мою рану зашивал! А когда кончился наркоз, Стало больно мне до слёз: Для кого ж я своей жистью рисковал!
Владимир Высоцкий, «У Тебя Глаза – Как Нож».

Глава первая. Институт, в который попадают без экзаменов.

Неприязнь к доценту Холодкову возникла у Данилова, можно сказать, с первого взгляда. Пришел невысокий, весь какой-то глянцевый человечек с мелкими чертами лица и горделивой осанкой, окинул взглядом аудиторию – одиннадцать врачей, жаждущих стать токсикологами, и сказал:

— Между врачом и обладателем врачебного диплома лежит огромная пропасть. На нашей кафедре у вас есть шанс стать врачами. Если, конечно, вы сами этого хотите.

Сказано это было не перед вчерашними студентами, а перед врачами, отработавшими на дядю Гиппократа не менее пяти лет.

Здороваться глянцевый человечек не стал, так же как и представляться. Расхаживая перед курсантами, он завел нудный рассказ о кафедре клинической токсикологии и ее достижениях.

— Что за чудо? — шепотом поинтересовался у сидящего впереди Данилов. — Прямо кот Баюн какой-то.

Столов в комнате для занятий было больше, чем курсантов, поэтому расселись вольготно, по одному.

Сосед не обернулся, а заскрипел ручкой. Спустя полминуты Данилов получил сложенную вдвое записку: «Доцент Холодков Владимир Самсонович, кличка – Холодец, наш куратор».

«Холодец-молодец», — машинально срифмовал про себя Данилов, внимательно разглядывая преподавателя и прикидывая, кто тот по жизни – чудак на букву «м» или просто контуженный.

Посреди рассказа о выдающихся достижениях кафедры доцент Холодков подкинул Данилову еще информации к размышлению:

— Наша лечебно-консультативная работа не замыкается в рамках города, мы оказываем методическую и консультативную помощь сотрудникам центров по лечению отравлений по всей стране. Лишь благодаря нашим, поистине титаническим, не побоюсь этого слова, усилиям в России научились правильно лечить отравления!

«Чудак на букву «м», без вариантов», — определился Данилов.

— Можно вопрос? — подняла руку одна из курсанток.

Глянцевый человечек поморщился, выражая недовольство тем, что его осмелились перебить, но тем не менее разрешил:

— Можно.

— Ваша кафедра, как вы сказали, была основана двадцать три года назад. Получается, что до того в России, то есть тогда еще в Советском Союзе, не умели лечить отравления. Я верно вас поняла?

— Да, вы меня поняли верно, — без тени смущения ответил Холодков. — Не умели.

— Извините, но мне трудно в это поверить. И я думаю, что не только мне. — Девушка, словно ища поддержки, оглядела собравшихся.

— Присоединяюсь, — негромко сказал Данилов.

— Помнится, еще в начале двадцатого века в России появился учебник по токсикологии, написанный профессорами Военно-медицинской академии, — добавил мужчина, сидевший перед Даниловым.

— Давайте еще вспомним «Канон врачебной науки» Авиценны, — съязвил Холодков. — Он ведь тоже жил на территории бывшего Советского Союза. Только вот лечить отравления можно по-разному. Можно промывать больного и ждать, как там, на небесах, фишка ляжет, а можно лечить! Лечить по-настоящему, ясно представляя себе механизм действия токсина и учитывая все возможные осложнения. В этом, кстати говоря, и отличие настоящего, квалифицированного врача от обладателя диплома о высшем медицинском образовании.

«Что вы из себя представляете, чтобы умничать?» – ясно читалось во взгляде Холодкова. Данилову захотелось вступить в дискуссию с преподавателем, но он смолчал – не стоит портить отношения прямо с первого дня занятий. Подавление желания немедленно откликнулось головной болью.

— Может быть, где-то в сельских амбулаториях фельдшеры именно так и делали, — девушка продолжила развивать тему. — Но в стационарах, даже не в очень крупных, отравления лечили довольно успешно. Я могу утверждать это хотя бы по тому, что мой отец всю жизнь проработал в реанимации.

— Еще раз повторяю! — В голосе доцента появились визгливые нотки. Он перестал расхаживать взад-вперед и остановился около девушки, задавшей вопрос. — Словом «лечить» можно назвать многое! Как квалифицированную, так и неквалифицированную помощь. Промыли желудок, поставили капать глюкозу – чем не лечение? Ну, а то, что двенадцать часов спустя больной загнулся от дэвеэс-синдрома, это уж судьба у него такая, врачи не виноваты! Врачи тут вообще ни при чем!

Аудитория больше не возражала. Поняли, что бесполезно. Но доцент Холодков уже вышел на тропу войны и не мог сойти с нее, не доказав курсантам, что в токсикологии (а то и в медицине вообще) они ни черта не смыслят.

— Представьтесь, пожалуйста, — попросил он ту, что задавала вопросы.

— Полыханова Ольга Андреевна. — Девушка попыталась встать, но Холодков остановил ее вялым движением руки, не в школе, мол. — Нижний Новгород, тридцать третья горбольница.

— Знаю такую, — покривил тонкие губы доцент. — Бывал у вас на консультациях. Вы изначально, как я понимаю, анестезиолог-реаниматолог?

Догадаться было нетрудно. По существующим правилам переквалифицироваться в токсикологов за три месяца можно было только при наличии специальности «анестезиология и реанимация». Всем остальным пришлось бы учиться два года в клинической ординатуре.

— Именно так, — подтвердила Ольга.

— Стаж большой?

— Более восьми лет, не считая клинординатуры.

— Прекрасно. Тогда скажите мне, то есть нам всем, — поправился доцент, — в каких случаях в качестве антидота лучше применять унитиол, в каких – тиосульфат натрия, а в каких – атропин?

Вопрос годился для студента пятого курса, но для анестезиолога с десятилетним стажем (клиническая ординатура хоть и считается учебой, но от работы ничем не отличается) был просто-напросто оскорбительным. Все равно что поинтересоваться у десятиклассника, сколько будет дважды два.

— Унитиол – при отравлениях сердечными гликозидами, соединениями мышьяка, висмута, хлора, ртути, а также при алкогольной интоксикации, — Ольга отвечала спокойно, не выказывая никаких эмоций. — Тиосульфат натрия – также при отравлениях соединениями мышьяка и ртути плюс при отравлениях цианидами, соединениями свинца и йода, атропин – при отравлениях фосфорорганическими инсектицидами.

— А можете перечислить основные причины дыхательной недостаточности при отравлениях? — второй вопрос Холодкова был под стать первому.

— Альвеолярная гиповентиляция, вызванная угнетением дыхательного центра, слабостью или параличом дыхательной мускулатуры и острым обструктивным синдромом. — Ольга продолжала отвечать так же бесстрастно – у каждого педагога свой способ проверки знаний. — Нарушение свойств альвеолярно-капиллярной мембранной проницаемости. Нарушения соотношения объема вентиляции и гемоперфузии легких.

— Спасибо, — сквозь зубы процедил Холодков и продолжил свой рассказ о родной кафедре.

Что было сделано для развития отечественной токсикологии, какие написаны монографии, по каким темам защищались диссертации, и так далее… Рассказ растянулся более чем на час. Холодкова не перебивали, а он не задавал вопросов. В заключение он раздал курсантам распечатки плана занятий и предупредил:

— У нас принято самостоятельно изучать материал до занятия, чтобы приходить подготовленными. Сами понимаете, в невспаханную землю сколько семян не бросай – ни одно не взойдет. Так что читайте, вникайте, а на занятиях станем углублять и закреплять. Ясно вам, доктора?

Слово «доктора» Холодков произнес с иронией, даже с презрением. Произнес так, что оно прозвучало как «придурки».

Доктора промолчали. Холодков буркнул под нос нечто невнятное, должно быть, слова прощания, и ушел.

— Уникальный экземпляр!

— Да козел он! Самый настоящий козел!

— Кто это был, народ?

— Это был доцент Холодков по прозвищу Холодец, — просветил тот, что сидел перед Даниловым. — Во всем Склифе, где дерьма хватает с избытком, нет никого хуже. Тупой, склочный и крайне злопамятный, учтите на будущее. В отношении Холодца все, включая и заведующего кафедрой, и дирекцию, придерживаются древнего принципа – не тронь, вонять не будет, хотя это и не совсем верно. Холодец воняет, и когда его не трогают, только не так сильно.

— Сколько фасона, умноженного на гонор! — оценил кто-то из женщин.

— А что вы хотите? Холодков – голубых кровей, не чета нам с вами. Его тесть сидел в Минздраве на большом посту, благодаря чему Холодец и вылез в доценты. Однако реорганизации[2] тесть не пережил – поперли его, бедолагу, на пенсию. Карьера Холодца сразу же встала, докторскую ему завалили, с кафедры и из Склифа, можно сказать, уже выжили.

— Как это выжили, если мы только что его видели? — спросил Данилов.

— Его отправляют в сто тридцать шестую больницу заведовать отделением токсикологии. — Судя по осведомленности, можно было догадаться, что говоривший долгое время работал в Склифе. — Наша переподготовка – его лебединая песня. И споет он ее нам во весь голос, будьте уверены!

Отделение токсикологии в 136-й городской больнице было решено создать в помощь Московскому Центру острых отравлений, расположенному в НИИ Скорой помощи имени Склифосовского. Москва растет, а соответственно, растет и число отравлений. Часть токсикологов из Склифа переходила на новое место. Их заменяли новыми врачами, одним из которых оказался Данилов. Оказался совершенно, можно сказать, случайно. Пришел поинтересоваться насчет работы в физиотерапевтическом отделении, а в итоге попал в токсикологию.

— Наша работа требует определенной самоотверженности. — На Данилова заведующий отделением произвел благоприятное впечатление и Данилов на него, кажется, тоже. — С другой стороны, высокие требования и постоянное напряжение довольно неплохо оплачиваются. Зарплата плюс надбавки плюс ежемесячные премии…

Ежемесячные премии – любимая тема руководства. Данилов, как человек бывалый, больше ориентировался на размер оклада.

Оклад Данилова полностью устраивал.

— Не подумайте, что я набиваю себе цену, но мне действительно надо бы день-два на размышление, — сказал Данилов.

— Серьезный шаг конечно же требует обдумывания, — согласился заведующий. — Можете думать четыре дня, но не больше. Со следующего понедельника начинается последний в этом учебном году цикл переподготовки, и желательно бы вам на него успеть. Если, конечно, вы надумаете.

Через день Данилов позвонил и сказал, что согласен, а в пятницу утром пришел устраиваться на работу. В отделе кадров было какое-то столпотворение, кто увольнялся, кто оформлялся, поэтому он не успел даже толком познакомиться с коллегами и отделением. Заведующий показал ему, куда явиться в понедельник, выделил шкафчик в раздевалке, на ходу представил старшей сестре и отправил домой.

— А направление на учебу, Борис Михайлович? — напомнил Данилов.

— В понедельник все оформим, по ходу дела, — махнул рукой заведующий. — Не волнуйтесь. Мы же тут все свои, одна семья, можно сказать. Ксерокопии диплома и свидетельства об окончании интернатуры в кадрах заверили?

— Заверил.

— Вот и славно. До понедельника!

Борис Михайлович, несмотря на свою внушительную комплекцию, обладал свойством исчезать мгновенно, словно проваливаться сквозь землю. Только что был здесь – и нет его. Удивляясь такому проворству, Данилов ушел домой…

— Давайте познакомимся, что ли! — предложил Данилову сосед по парте. — Агейкин Игорь, сюда попал из общей реанимации Склифа, где в режиме «сутки через двое» оттрубил семь лет…

Оказалось, что Агейкин, Данилов и еще двое врачей – бывший анестезиолог Обинской районной больницы Троицкий и Рымарева, тоже пришедшая на учебу из общей реанимации Склифа, — будут работать вместе. Остальные врачи приехали из разных областных центров – Екатеринбурга, Нижнего Новгорода, Тулы, Ростова-на-Дону, Калининграда, Новосибирска, Перми и Саратова. После учебы им предстояло вернуться в родные края.

На смену Холодкову явилась блеклая дама неопределенного возраста, представившаяся ассистентом Ириной Ивановной. Ирина Ивановна устроила перекличку, забрала у Данилова и Троицкого копии аттестатов и свидетельств, продиктовала по памяти список необходимой литературы, а затем провела занятие, посвященное классификации токсинов и особенностям их воздействия на человеческий организм. Говорила сама, время от времени задавая аудитории всего один вопрос:

— Всем ясно?

Курсанты дружно кивали и слушали дальше. Некоторые делали записи. Данилов слушал. Все, что говорила Ирина Ивановна, было ему знакомо.

— Надеюсь, что завтрашний день пройдет поинтереснее, — вслух подумал Данилов, когда первый день занятий закончился.

— Первую неделю будуг тупо грузить общей теорией, — сразу же откликнулся всезнающий Агейкин, застегивая молнию на своей сумке. — А потом уже дело пойдет поживее. И поинтереснее.

— Неделю можно и поскучать, — откликнулась Рымарева.

Голос у высокой, плечистой Рымаревой был под стать облику – низкий, с хрипотцой курильщицы. По многозначительному взгляду, которым Рымарева обменялась с Агейкиным, Данилов понял, что их переход в токсикологию был вызван не иначе как трениями с начальством. Агейкин сам пояснил:

— Нам с Танькой скука только на пользу, уж больно весело мы жили в последние полгода с новым начальством.

— Настрадались? — спросил Данилов.

— Не то слово, — рассмеялся Агейкин, а Рымарева добавила:

— И настрадались, и натерпелись.

Пока шли по коридору да спускались по лестнице, Агейкин вкратце обрисовал Данилову ситуацию довольно стандартную – новый заведующий решил проявить себя, закручивая гайки, и увлекся настолько, что «сорвал резьбу». Дисциплина, возведенная в абсолют, есть не что иное, как террор.

На улице шел дождь. Данилов распрощался с коллегами, сославшись на то, что хочет немного подышать свежим воздухом. Он действительно намеревался постоять и подышать, надеясь таким образом избавиться от головной боли. Хороший, не раз испытанный способ. При этом лучше стоять, чем идти, и лучше молчать, нежели разговаривать. А вот слушать не возбраняется.

— Бердяев утверждал, что ад нужен не для того, чтобы злые получили воздаяние, а для того, чтобы человек не был изнасилован добром и принудительно внедрен в рай.

— Бердяев спьяну еще не то может ляпнуть.

— Это точно!

— Темные вы люди! Я имел в виду не нашего Бердяева, а философа. Слыхали о таком?..

— Сам понимаешь, нейрохирургия здесь – на девяносто процентов экстренная. Не только головой, но и руками надо работать!

— Если бы давали…

— Дают, почему не дают? На втором году люди по дежурству и гематомы оперируют, и дырки в черепе заделывают.

— Ну, так то любимчики…

— Прояви себя и тоже станешь любимчиком! Не забывай проявлять инициативу! На дежурства надо оставаться не только по графику, но и сверх него.

— Скажи уж лучше – поселиться в отделении на два года.

— Тоже вариант. Зато толк от ординатуры будет, а не только бумажка. Ты пойми, что чем больше инициативы, тем быстрее тебя заметят и не только допустят к столу, но и могут положить на тебя глаз…

— Спасибо. Глаз на меня класть не надо…

— Да я в смысле работы.

— Ты что? Остаться в этом гадюшнике и всю жизнь бегать на подхвате у местных корифеев? Нет уж, я лучше в «двадцатку» к Вечеркину уйду, там хоть белым человеком себя почувствую…

— Сосудистая хирургия в госпитале ветеранов? Не смеши меня, там давно все схвачено. Это же самое блатное место!

— Чего там блатного – на ветеранах много не заработаешь.

— Ты что, больной? Там же особая епархия, называется «все свои», проще говоря – делай что хочешь, только делиться не забывай. У меня брат двоюродный в госпитале работал…

— В сосудах?

— Нет, в кардиологии, но это ничего не меняет.

— Меняет, это со стороны незаметно.

— Я тебя переубеждать не собираюсь…

— Был такой древний анекдот. В какой институт принимают без экзаменов? В институт Склифосовского!

— Врачей это правило не касается – экзамены в ординатуру сдавать придется.

— Век живи – век учись. Надоело! Одиннадцать лет школа, шесть – университет, два года – ординатура. Девятнадцать лет! Прикинь – девятнадцать лет учебы.

— Скажи спасибо, что в России ординатура двух-, а не четырехгодичная.

— Знаешь, четырехгодичная устроила бы меня больше. Я бы тогда как раз в двадцать восемь лет закончил, выйдя из призывного возраста. А так – есть риск, что загребут. Лучше уж в ординатуре, чем в армии…

Многоголосые компании студентов оживили пейзаж разноцветьем зонтов. Когда последние студенты скрылись за поворотом, все вокруг снова стало блеклым.

«У московской весны, как и у осени, два цвета – серый и темно-серый, — подумал Данилов, делая первый шаг. — Непогода, непогода, а потом – бац и сразу лето».

Дождь был противным, косым, с ветром. Как ни держи зонт, все равно, пока дойдешь до входа в метро – вымокнешь.

Данилов невольно позавидовал жителям итальянской Болоньи, города крытых тротуаров. Живут же люди! Что им дождь, что им зной? Сам он не был в Болонье, но знал о ней по рассказам Полянского.

Петрович, водитель, работавший с Даниловым в скорой помощи, был уверен, что светофоры, подобно людям, имеют свои характеры. По его классификации, все они делились на вредные и невредные. Вредные всегда встречали Петровича красным светом, невредные – то красным, то зеленым. Светофор на Сухаревской площади Данилов отнес бы к вреднейшим из вредных – всегда приходилось ждать зеленого подолгу! Пытка, сущая пытка, а в дождливую погоду и того хуже – сверху льет как из ведра, да еще проезжающие на скорости по лужам автомобили снизу пару-тройку ведер добавят. И так щедро, что окатят не только первую шеренгу столпившихся на тротуаре пешеходов, а всю колонну разом.

Чертыхаясь, ежась и привычно удивляясь тому, почему в наш век нанотехнологий нельзя построить здесь подземный или хотя бы надземный пешеходный переход, Данилов ждал зеленого света. Скверная погода стимулировала полет фантазии, и ему уже виделся прямой выход из метро к воротам Склифа.

«А что, нормальная ведь идея, — подумал Данилов. — Тут половина едет к нам или от нас…».

Не слишком вежливый тычок в спину вернул его к действительности, «скверный» светофор врубил зеленый свет. Рывок через Садовое кольцо, сутолока со складыванием зонтов у входа в метро, привычно-каменные лица «красных шапочек» у турникетов – и можно спокойно, с достоинством подумать о том, что крытые тротуары – это, конечно, здорово, но метро, как ни крути, гораздо лучше. Так что не стоит завидовать жителям Болоньи с их сорока километрами крытых тротуаров. Пусть они лучше завидуют москвичам, к услугам которых – триста километров лучшего в мире метро. Сухо, тепло и мобильной связью можно пользоваться! А самое главное – быстро. Р-раз – и ты на другом конце Москвы. Сел в автобус, через пятнадцать минут вылез, бодрячком пробежался по лужам до подъезда – и ты уже дома…

Неожиданно для Данилова два с половиной месяца учебы пролетели очень быстро. Казалось, только недавно начались занятия, а вот уже экзамен на сертификат специалиста, вручение этих самых сертификатов и прощальный «банкет», накрытый прямо в учебной комнате.

Свежеиспеченных токсикологов на несколько месяцев («два-три, а вообще-то по ситуации», — как он сказал) отправили проходить «курс молодого бойца» в приемном покое. Если Агейкин остался недоволен подобным решением, считая работу на приеме «пустопорожней бестолковой суетой», то Данилов был не против. Эта работа давала ему возможность очень быстро «втянуться в специальность» и, кроме того, так же быстро освоиться в Склифе. Врачи, сидящие на приеме, выполняют роль дежурных консультантов в других отделениях. Так вот побегаешь с месяц по всему Склифу, перезнакомишься со всеми, освоишься и сразу начнешь чувствовать себя на работе, как дома. А когда работа становится вторым домом, это так приятно!

— Скажи мне, Данилов, а как у тебя обстоит дело с уверенностью в себе? — поинтересовалась Елена накануне первого дежурства Данилова.

Наверное, давно собиралась спросить, да все никак не решалась.

— Нормально обстоит, там, где надо, — заверил Данилов. — Ровно посередине между мнительностью и самоуверенностью.

Глава вторая. Первый блин скандалом.

«Отрава», она же – токсикология, она же – «седьмой корпус», она же – Центр острых отравлений. Это два тридцатикоечных отделения для лечения острых отравлений, отдельное, свое, приемное отделение, двенадцатикоечное отделение токсикологической реанимации и интенсивной терапии, двадцатичетырехкоечная «психосоматика», а по-научному – соматопсихиатрическое отделение и химико-токсикологическая лаборатория. Ну и конечно же кафедра клинической токсикологии. Склиф – это вам не районная больница, а научно-исследовательский институт.

Несведущий человек может задуматься над тем, какое отношение к острым отравлениям имеет соматопсихиатрическое отделение. Да самое что ни на есть прямое отношение – туда попадают те, кому не удалось покончить жизнь самоубийством при помощи какого-нибудь яда, например таблеток снотворного. Многие лекарства – они ведь только в малых дозах лекарства, а в больших – яды. Недаром древние врачи говорили: «В ложке – лекарство, в чаше – яд». В соматопсихиатрических отделениях врачи пытаются донести до несостоявшихся самоубийц мысль о том, что еще раз пробовать отравиться, право дело, не стоит. Жизнь хороша, если смотреть на вещи правильно.

В Склифе есть еще одно соматопсихиатрическое отделение, предназначенное для лечения больных хирургического и травматологического профилей, то есть для тех, кто пытался свести счеты с жизнью не с помощью яда, а с помощью веревки, холодного или огнестрельного оружия, а то и выпрыгнув в окно. Оно стоит особняком и занимает целый корпус, приземистый, но сильно вытянутый в длину, так называемый «пенал» или «пенальчик».

В приемном отделении тоже есть свои койки. Их всего четыре, и называются они диагностическими. Далеко не всегда диагноз, с которым поступил пациент, оказывается верным. «Неясные» больные остаются под наблюдением в приемном отделении. Наблюдаются они обычно не более суток, после чего или госпитализируются в одно из токсикологических отделений, или переводятся «по профилю», или же в лучшем случае выписываются домой.

Диагностические койки – великое удобство. Скоро по всей стране в приемных отделениях будут не только оформлять пациентов, но и проводить первичное обследование с выставлением диагнозов.

Диагностические койки – вечная головная боль заведующего отделением. Уж очень велик соблазн у дежурных врачей использовать эти койки не по назначению, а корысти ради.

— Я многое могу понять и простить, но только не купирование «абстинух» (синдрома абстиненции. — Прим. автора) и не выведение из запоев в моем отделении!

Заведующему приемным отделением, под чье начало временно попал Данилов (приказ о переводе в связи с производственной необходимостью, все чин-чинарем, официально), было лет тридцать пять, не больше. Почти ровесник Данилова.

Выглядел и держался ровесник солидно, соответственно занимаемой должности. Хоть и «приемником» заведуем, но где? В самом что ни на есть сердце отечественной медицины! Заведующий был невысок, но осанист, носил холеную каштановую бородку, имел небольшое начальственное пузико и вообще держался серьезно, даже чуть величаво. Респектабельные часы на запястье и запах дорогого одеколона усиливали впечатление. И имя-отчество у него было особенное – Марк Карлович. Данилов сразу же при знакомстве предположил, что его прозвище – Карл Маркс, и не ошибся.

Каждого из новых сотрудников Марк Карлович удостаивал продолжительной личной аудиенции в начале первого дежурства. Другой бы заведующий собрал всех скопом да и выдал бы свое руководящее напутствие вместе с благословением, а то бы просто на «местной», «токсикологической» пятиминутке проговорил бы скороговоркой свои требования. Но Марк Карлович был не из таких, он строил свою административную политику на индивидуальном подходе к каждому сотруднику. Вполне возможно, что по молодости лет и недолгому сроку заведования (около полутора лет) Марк Карлович попросту не наигрался «в начальника».

— Вы потихоньку становитесь универсальным врачом, — немного снисходительно заметил он, намекая на несколько врачебных специальностей Данилова и улыбнулся: – Но до настоящих универсалов, таких, как Чижов, вам далеко…

Данилов напряг память, но так и не вспомнил ни одного врача по фамилии Чижов, тем более «настоящего универсала».

— Это ассистент с кафедры оперхира (кафедра оперативной хирургии и топографической анатомии. — Прим. автора), — пояснил Марк Карлович, заметив недоумение в глазах Данилова. — Вот он – настоящий универсал, имеет два высших образования, медицинское и ветеринарное.

— Неужели? — не поверил Данилов.

— Истинная правда! — подтвердил Марк Карлович. — Закончил лечфак, прошел ординатуру по хирургии, проработал несколько лет и решил получить второе высшее, на сей раз уже ветеринарное образование. Проучился два года на вечернем и с тех пор так и работает на два фронта – преподает у нас и оперирует в ветеринарной клинике. Утверждает, что оба занятия нравятся ему в равной степени.

Марк Карлович весь как-то подобрался в кресле и сделал строгое лицо.

«Сейчас начнет говорить о производственной дисциплине», — подумал Данилов.

— Был тут у нас один кадр, тоже, кстати, со «скорой», не в обиду вам будь сказано, так он вообще попытался пристраивать на ночевку каких-то типов под видом своих родственников! — сразу начал с конкретного примера Марк Карлович. — Гостиницу тут устроить хотел, нет, вы представляете? В субботу, часов в восемь вечера говорит сестре: «Я там брата двоюродного пустил переночевать, вы на него внимания не обращайте, он утром рано уйдет, не позже семи». Каков нахал! Хорошо, что сестра попалась сознательная – позвонила мне, я приехал и закрыл этот отель «Под Красным Крестом». Сами понимаете, что это было его последнее дежурство.

— Я не стану устраивать здесь ни «опохмелярий», ни ночлежку, — пообещал Данилов.

Марк Карлович откинулся на спинку кресла, многозначительно посмотрел на сидевшего напротив Данилова и добавил:

— И борделя тоже! Как бы и чем вас ни соблазняли.

— Кому нужен дежурный доктор, чтобы его соблазнять? — улыбнулся Данилов.

— Не так нужен доктор, сколько подвластные ему койки, — улыбка у заведующего была хорошая, искренняя. — Склиф большой, а перепихнуться людям негде.

— В смысле – сотрудникам? — уточнил Данилов.

— Да, сотрудникам. Здесь, как и в любом крупном стационаре, служебных романов хватает. Некоторые так годами живут, встречаясь, во всех смыслах этого слова, только на дежурствах. Специфика наша такова. Далеко не в каждой ординаторской можно запереться на полчасика-час, а у нас – тишина и покой. Поэтому наши парочки непременно станут одолевать вас просьбами, а то и мольбами: «Мы тут тихо!», «Мы со своим постельным бельем!», «Ну войди же ты в положение – у нас любовь, а у нее семья и у меня семья…», «Жалко тебе, что ли?» и дальше в том же духе. Не поддавайтесь. Отказывайте, посылайте открытым текстом, ссылайтесь на меня, мол, Астаркин, злодей, строго-настрого запретил! Мне не жалко, но порядок есть порядок. Мой предшественник знаете на чем погорел? Дежурный врач пустил в палату «пообщаться» двух сотрудников – врача-эндоскописта и медсестру из гинекологии. У них только-только роман развиваться начал, поэтому страсти кипели прямо африканские. Короче, в пылу любовной схватки упали они с койки, да так неудачно, что девушка получила разгибательный перелом луча в типичном месте. Они, естественно, пытались скрыть обстоятельства, да разве в нашей деревне что-то скроешь? Любовникам и врачу, который их пригрел, дали по строгому выговору, а заведующего, к которому уже накопилось несколько вопросов, сняли. Он обиделся и ушел в Боткинскую. Я, честно говоря, не горю желанием разделять его судьбу. Вы меня понимаете?

— Понимаю. — Данилов передвинулся вправо, уходя из-под «прицела» мощного напольного вентилятора.

— Если боитесь простыть – я его выключу, — предложил Марк Карлович.

— Спасибо, не надо, — отказался Данилов. — Совсем без вентилятора нам будет плохо.

Жара и впрямь стояла дикая – выше тридцати градусов.

— С дисциплиной вроде бы все, — пожевал губами заведующий. — Прописные истины, касающиеся опозданий, алкоголя и прочего, я проговаривать не стану. Мы не дети, в конце концов. Скажу лишь одно – в Склифе все всё про всех знают. Тук-перестук, оно же – сарафанное радио здесь работает отменно. Другое дело, что администрация не на все обращает внимание, а до чего-то просто руки не доходят.

— Например? — полюбопытствовал Данилов.

— Например, все знают, что доктор Саганчина, занимающаяся магнитно-резонансной томографией, откровенно «левачит». Просто внаглую, у нее за смену мимо кассы проходит больше, чем по кассе. Но ее не трогают, входят в положение – она скоро уходит в декрет, пусть себе доработает. Другой пример – доктор Ветлужский из патанатомии. Любит в обед выпить стакан. Клиенты на Ветлужского не жалуются, работу он свою делает, и ладно. Патанатому ведь не страшно, если у него руки трясутся. И таких примеров – великое множество.

— Для меня подобная обстановка – не новость, — сказал Данилов. — Везде одно и то же – от своих секретов нет.

— Я почему сказал об этом? Потому что иногда новые сотрудники ведут себя… опрометчиво…

Заведующий умолк, молчал и Данилов.

— Теперь скажу пару слов об особенностях работы в приемном отделении, — продолжил Марк Карлович. — Вам на приеме доводилось работать?

— Нет, я больше по сдаче, а не по приему, — ответил Данилов, намекая на свою работу в скорой помощи, — но суть работы мне ясна.

— Кроме сути есть нюансы! Начну с главного – берем мы всех, кого бы ни привезли. «Самотек» тоже берем. Отравления, знаете ли, странная штука. Смотришь на больного и думаешь: «За каким хреном тебя, уважаемый, в больницу привезли?» А через час реаниматологов к нему вызываешь. Так что во всех случаях, когда в анамнезе есть указание или данные за острое отравление, госпитализируйте. Есть сомнения – оставьте в приемном для динамического наблюдения. Видите, что пациент не по нашему профилю – приглашайте на консультацию специалистов и переводите. Но не отказывайте, никогда не отказывайте. Страхуйте себя и свое начальство. Был на моей памяти случай…

Историй на каждый случай в запасе у Марка Карловича было, видно, не меньше, чем у бравого солдата Швейка.

— Привезла «скорая» как-то раз девчонку лет шестнадцати, вроде как наглотавшуюся снотворного. Суицидальная попытка – чего-то матери пыталась доказать и не нашла более приемлемого способа. Мать – в сопровождающих, девчонка в сознании, утверждает, что успела принять всего три таблетки. И блистер на руках, в котором трех таблеток недостает, проглотить остальное мама помешала. «Скорая» даже промывания желудка не делала, а к нам привезла лишь потому, что все суициды положено госпитализировать…

Марк Карлович был прав – самоубийц-неудачников дома оставлять нельзя, ведь они могут попытаться повторно свести счеты с жизнью.

— При осмотре девица – в слезы, не хочу, мол, ложиться в больницу, больше не буду, мама, прости…

— Знакомое дело. — На памяти Данилова был не один десяток подобных случаев.

— Мама тоже в рев, короче – упросила дежурного врача, и он их отпустил под расписку, хотя, сами понимаете, права не имел. В общем, ушли они, а девчонка по дороге домой в метро отключилась, да так, что живой до реанимации не довезли. Приняла она куда больше трех таблеток, только, видимо, пустые упаковки успела выбросить в окно. Ну а с последней мать ее и застала. Шуму было много, я, правда, тогда еще не заведовал отделением. Так-то вот! Но, разумеется, всяких там алкашей с абстинентным синдромом легкой и средней степени мы не берем, не наш профиль. Таких к нам и не везут, они большей частью «самотеком» являются. Были у нас доктора, которые на диагностических койках по дежурству «абстинухи» и запои купировали, были. Их уже давно нет, а тропа народная все не зарастает. Нет-нет, а заглянут на огонек по старой памяти. К нам не бомжи какие-нибудь приходят, а вполне состоятельные люди, очень правильно считающие, что подобные процедуры лучше проходить в стационаре. Случись какое осложнение – все под рукой…

Данилов кивнул. В скорой помощи ему несколько раз приходилось констатировать смерть после визита частных «похметологов». Подобное лечение, если по уму, можно проводить лишь в стационарных условиях.

— Наркоманов тоже хватает, — нахмурился заведующий отделением. — Вы, Владимир Александрович, умеете с наркоманами правильно общаться?

— Умею, — невесело усмехнулся Данилов. — На «скорой» в каждое дежурство приходилось общаться с этой публикой, и не раз. Принцип там один: «Не верь, не бойся, не уговаривай».

— М-м… В общем-то верно, — согласился Марк Карлович. — Добавлю от себя еще одно – наркоманы ужасно назойливы, поэтому не тратьте свое время попусту, а поручайте их заботам охраны. Те, если не справятся, вызовут милицию. Милиция к нам быстро приезжает, мы ведь – постоянные клиенты, можно сказать…

В заключение Марк Карлович коснулся консультаций:

— Тянуть с консультациями по дежурству не стоит, у нас зря друг друга дергать не принято, но бросать все и сломя голову нестись на тринадцатый этаж большого корпуса из-за того, что дежурная медсестра нашла под кроватью больной пустую упаковку от феназепама, тоже не стоит. Если что-то экстренное – обращаются к реаниматологам, к вам обращаются тогда, когда дело терпит, но все имеет свой конец, в том числе и терпение, поэтому злоупотреблять им не стоит. А то, помню, работал у нас доктор Маркосян, флегматик из флегматиков. Неторопливый, спокойный, истинный восточный мудрец. Вызовут его в пять вечера на консультацию – раньше десяти не появится.

— Его-то за что уволили? — спросил Данилов.

— Его не увольняли, он сам ушел. В Америку уехал, теперь там живет. Я лично придерживаюсь такого принципа: «Вызвали тебя на консультацию – приди в течение часа». Разумно или нет?

— Разумно, — согласился Данилов.

— Будьте внимательны, помните, что ваши ошибки коллеги будут склонять на всех уровнях, и халатность при приеме непременно скажется на вашей репутации. Один из наших травматологов лет пять назад поставил диагноз ушиба грудной клетки мужчине, имевшему перелом двух или трех ребер. Тот ушел по месту жительства, потом не только написал жалобу, но и пришел к нам со скандалом. Так бедному доктору этот перелом до сих пор вспоминают. Народ у нас не то чтобы злой, но ехидный.

— Народ везде ехидный, это защитная реакция.

— Вы рассуждаете как психолог, то есть – психиатр.

Данилова передернуло от нахлынувших воспоминаний.

— И помните – мы, токсикологи, будь то приемное, реанимация или отделения, поддерживаем друг друга. Мы – если не семья, то, во всяком случае, корпорация. Поэтому презрительные отзывы о коллегах, всякие там намеки в других корпусах или на общей конференции у нас не приветствуются. Считаете, что ваш коллега не прав – скажите ему об этом. По каким-то причинам не можете сказать ему – скажите заведующему отделением. Но не говорите об этом травматологам, чтобы они потом не язвили на эту тему. У всех свои проблемы, токсикологи занимаются токсикологией, травматологи – травматологией, а гинекологи – гинекологией. И каждый не прочь позлословить на чужой счет. В чужом глазу соринку, как известно, видим… Да, вот еще – у нас тут существуют кое-какие традиции, которые установились исторически, и мы их соблюдаем.

— Какие именно традиции? — поинтересовался Данилов, но заведующий отделением не стал углубляться в пояснения.

— Разные… — неопределенно ответил он, сказав на прощание: – И ни в коем случае не опаздывайте на пятиминутки! У нас они начинаются относительно рано – в восемь пятнадцать!

Данилов так и не смог определиться, нравится ему Марк Карлович или нет. С одной стороны, вроде бы нормальный мужик – не зазнайка и не идиот. Немного занудлив, есть такое дело, но кто из начальства этим не грешит? С другой стороны, было в поведении заведующего приемным отделением что-то такое, неуловимое, но настораживающее. Словно предупреждающее: «Будь осторожен!» или «Соблюдай дистанцию». «Человек с вопросом», — сказал бы о Марке Карловиче друг Данилова, Игорь Полянский. Не с загадкой, а именно с вопросом.

Данилову быстро надоело «разгадывать» заведующего приемным отделением. Долго с ним не работать, а два-три месяца потерпеть можно.

Данилов вернулся в ординаторскую приемного отделения и продолжил дело, от которого его отвлек вызов к заведующему. Дело было важным и нужным – изучение списка внутренних телефонов. Проработав много лет в скорой помощи и тысячу раз, нет, какое там тысячу, больше, много больше раз привозя больных в Склиф, Данилов тем не менее плохо представлял, какие отделения существуют в НИИ Скорой помощи. Кроме того, пора было представлять, какое отделение в каком корпусе находится. Несолидно сотруднику бегать по двору и спрашивать у встречных: «Простите, вы не подскажете, где находится отделение гастроэнтерологии?» Срамота.

— Там «скорая» приехала, доктор.

Дежурную медсестру звали Таней. Возраст – между тридцатью и сорока, крашеная блондинка, хирургическая «пижама» кокетливо подогнана по фигуре. Фигура ничего, в тонусе, то ли спортом занимается Таня, то ли просто ест помалу.

Данилов оторвался от списка и пошел принимать своего первого больного в Склифе.

«Скорая» привезла молодую женщину двадцати шести лет с диагнозом «Отравление парами ртути».

— Взяли из дома, — сообщил пожилой врач, — разбила градусник, стала подметать осколки, вдруг закружилась голова и появились рвотные позывы. Давление и пульс в пределах нормы, состояние стабильное, но головокружение сохраняется…

Женщина сидела на кушетке и выражала мимикой и жестами, что ей плохо, очень плохо, совсем плохо, а бездушные врачи, вместо того, чтобы заниматься ею, болтают о каких-то пустяках. Данилову хорошо был знаком такой тип людей. Томный взгляд умирающего лебедя, картинные жесты, склонность мгновенно срываться на крик, а то и на визг.

«Отравилась летом, когда открыты окна? — про себя усомнился Данилов. — И так скоро – разбила градусник, взяла веник и – на тебе…».

Врач «скорой», должно быть, угадал его мысли:

— За что купил, за то и продаю. Жалобы есть, разбитый градусник сам видел…

— Я понимаю. Данилов принял.

Данилов расписался в карте вызова и занялся пациенткой. Расспросил, измерил давление, оценил пульс, вгляделся в зрачки, попросил показать язык, пальпировал живот, не забыл обратить внимание и на наличие отеков на ногах.

— Последние месячные когда были, Юлия Сергеевна?

— Давно, — простонала женщина, — больше двух месяцев. Но у меня вообще с этим делом никакого порядка… А что?

— Не исключено, что вы беременны, — ответил Данилов. — Вполне возможно, что именно беременность стала причиной головокружения и рвоты. Вы же подметать сразу же стали?

— Сразу, — подтвердила пациентка. — А для того, чтобы отравиться ртутью, ею надо неделю дышать?

— Да нет, зачем же неделю? — Данилов пожал плечами. — Но и не так, чтобы прямо сразу. Я пока положу вас в приемное отделение, возьмем мочу на анализ, гинеколог вас посмотрит, а после определимся, что и как.

— Надо так надо, — вздохнула пациентка. — Только укол сделайте какой-нибудь, а то мне так плохо. Голова просто раскалывается.

— Так раскалывается или кружится? — уточнил Данилов.

— И кружится, и раскалывается. Разве вы не видите, как мне плохо?

— Тех, кому хорошо, к нам не привозят. — Данилов ободряюще улыбнулся страдалице. — Сейчас сделаем укол, полежите, и вам станет лучше.

— Дай-то бог!

Данилов распорядился насчет госпитализации, анализов и укола и ушел в ординаторскую – звонить гинекологам.

— Какая причина? — при словах «нужна консультация» в голосе женщины, снявшей трубку, тотчас же появились нотки недовольства. — Если кровотечение, то везите в наш приемник…

— Подозрение на беременность.

— А что с ней вообще, если она не кровит?

— «Скорая» поставила «отравление ртутью»…

— Срок?

— Два месяца, предположительно.

— Так в чем же дело? Занимайтесь своим отравлением, а затем отправьте ее в консультацию по месту жительства!

— Надо провести дифференциальную диагностику. Возможно, никакого отравления нет, а все симптомы…

— Нет, так отпускайте ее на все четыре стороны! Зачем вам гинеколог?

— Затем! — терпение Данилова иссякло. — Для консультации.

— Я так и не поняла, с какой стати я должна тащиться к вам…

— Приходите, я объясню на месте.

— А вы, собственно, кто? Что-то мне ваш голос незнаком.

Данилов назвался и в свою очередь спросил, с кем он разговаривает.

— Тишакова моя фамилия! — представилась собеседница.

— Так что насчет консультации?

— Приду, если вам так приспичило! — В трубке послышались короткие гудки.

«Если тут каждого надо так уговаривать, то от телефона не отойдешь, — подумал Данилов. — И разговаривают так, будто я им должен. Дела… Интересно бы знать, что на этот счет думает заведующий гинекологией?».

Данилов заглянул в список телефонных номеров, лежавший под стеклом на столе, и прочел там: «Отделение острых гинекологических заболеваний. Заведующая – Тишакова Нина Дмитриевна».

— Опаньки! — вырвалось у Данилова.

Заведующей отделением, в его представлении, полагалось быть более сознательной, что ли. Проявлять, так сказать, понимание, мыслить глобально и не устраивать базарной склоки по телефону. Не к своей же бабушке чаи гонять вызывают, а сугубо по делу. Она бы еще посоветовала ему самостоятельно провести экспресс-тест на беременность. Одна полоска, две полоски… И в историю болезни записать: «Чтобы не беспокоить занятых своими делами гинекологов, мною был проведен тест, по результатам которого…» Цирк, да и только! Правда он, Данилов, нанимался сюда в доктора, а не в клоуны. Если кто-то думает иначе – это его трудности.

Тишакова явилась довольно быстро, не прошло и получаса. Данилов только что закончил описывать статус в истории болезни. По впечатлениям от разговора Данилов ожидал увидеть этакую бой-бабу, толстую, вульгарную и бесцеремонную. Но заведующая гинекологией оказалась довольно симпатичной женщиной лет сорока – сорока пяти, не худой, но и не толстой. Портил ее только взгляд – колючий до невозможности.

— Это вы тот самый настойчивый молодой человек? — спросила она, окидывая Данилова оценивающим взглядом.

— Кому молодой человек, а кому и Владимир Александрович, — столь же недружелюбно ответил Данилов. — А вы, если не ошибаюсь, Нина Дмитриевна.

— Она самая! — Тишакова выхватила у Данилова историю болезни и ушла консультировать.

Данилов остался в ординаторской, рассудив, что консультант обойдется без его разъяснений, поскольку все, что он мог бы сказать, написано в истории.

Тишакова пробыла у пациентки недолго. Минут пять, самое большее – семь. Историю болезни она вернула Данилову со словами:

— Беременна ваша Коромыслова, радуйтесь.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил Данилов.

— УЗИ пусть делает по месту жительства, у нас и без нее хватает кого смотреть. Марк Карлович у себя?

— Наверное, — пожал плечами Данилов.

— Пойду поделюсь впечатлениями.

На выходе из ординаторской Тишакова так хлопнула дверью, что Данилов вздрогнул.

Очень скоро в ординаторскую заглянул заведующий. Заходить не стал – остановился на пороге, посмотрел на Данилова, вздохнул и сказал:

— Есть люди, которым можно что-то объяснить, есть люди, которым объяснять бесполезно. Нина Дмитриевна – крайне неприятная особа. Теперь она станет поносить вас при каждом удобном случае. Да и без случая тоже. В общем, поздравляю, Владимир Александрович. Проработали два часа и уже успели нажить себе врага.

— У меня не было такого намерения, Марк Карлович, — ответил Данилов. — Все произошло случайно. Новенькую смотреть будете?

Глава третья. Кокс, «Винт» и травля тараканов.

— Можешь меня поздравить! — голос Елены в телефонной трубке был не просто радостным, а ликующим.

— Поздравляю! — Данилов, отоспавшийся после дежурства и даже успевший немного поиграть на скрипке, сразу же догадался, что жену наконец-то официально назначили директором регионального объединения скорой помощи. — Приказ видела или пока устно сообщили?

— И то, и другое. Я только что вышла от главного и на подстанцию сегодня уже не поеду…

Данилов посмотрел на часы. Действительно, какой смысл возвращаться на подстанцию в половине шестого вечера? С учетом пробок на месте будешь часов в восемь, не раньше.

— Я хочу праздника! Как по-твоему, заслужила я праздник?

— Заслужила. Где хочешь праздновать?

— Где-нибудь на свежем воздухе, там, где есть вкусная выпечка. Грешить – так с удовольствием.

Кафе выбрали, ориентируясь по запаху, и не ошиблись. На пробу взяли творожный кекс с черникой и печенье с сухофруктами.

— Волшебно! — оценила Елена. — Дома сколько ни бейся, так не получится.

— Фактор места тоже имеет значение. — Данилов начал дегустацию с кофе. — Обстановка, антураж, жующие люди рядом. Синдром картошки-фри.

— Что за синдром?

— Как ты ее дома ни жарь, все равно она в «Макдоналдсе» вкуснее, хотя, если разобраться, ничем их картошка от домашней не отличается. Ты давай рассказывай, я жажду подробностей.

— Сначала явилась с поздравлениями старший врач. Она у меня – главная по сплетням и слухам, все узнает первая. С официальным назначением вас, говорит, теперь вы больше не исполняющая обязанности. Минут через пять позвонил сам Гучков. Я, разумеется, притворилась, что еще ничего не знаю, чтобы его не обламывать. Потом пошли звонки с подстанций, потом я поехала на совещание, где меня официально представили народу в качестве директора регионального объединения.

— Поздравляю! — Данилов отсалютовал своей кружкой с кофе. — Даже не один раз, а два.

— Спасибо, но почему два?

— Во-первых, с тем, что тебя вообще назначили. А во-вторых, с тем, что ты, исполняя обязанности директора региона, сумела показать себя должным образом и навести порядок.

— Ну, до полного порядка еще далеко, — усмехнулась Елена, — хотя в целом работа наладилась. Мы уже не худшие…

— Будете лучшими, — заверил Данилов, хрустя печеньем. — Пер аспера ад астра – через тернии к звездам. От заместителя до главного врача – один шаг.

Директор регионального объединения одновременно является заместителем главного врача станции скорой и неотложной помощи.

— Ну, это ты загнул или просто польстил, — подмигнула Елена. — В главврачи я не выйду, у меня не та весовая категория.

— Весовая категория – дело поправимое. — Данилов потянулся к папке с меню, лежавшей на краю стола. — Сейчас закажем вишневый пирог, пирожные «Ночь нежна», миндальное печенье…

Довольно болезненный удар по голени заставил его замолчать.

— Ты гадкий! — заявила Елена. — Обязательно найдешь способ напомнить мне о моем весе. Лучше просто скажи, что я толстая!

— Во-первых, воспитанные люди не пинаются. — Данилов захлопнул меню и положил его на место. — Во-вторых, я шутил на тему набора веса, а не снижения. А в-третьих, это ты каждый день говоришь о диетах и о том, сколько граммов ты набрала или скинула.

— Можно подумать, что ты меня не понял! Я имела в виду связи и влияние!

Шутливая перепалка длилась до появления официантки. Елена попросила ее принести вишневый пирог и повторить кофе.

— Ты завтра дежуришь? — спросила она.

— Да.

— Тяжко тебе придется.

— Что так? — удивился Данилов. — Ты открыла в себе пророческий дар?

— Знаешь теннисистку Илону Демьянскую?

— Слышал что-то. Кажется, ее называли золотой ракеткой России…

— Вроде того. Ее сегодня госпитализировала к вам двадцать первая подстанция. Из какого-то ресторана в районе Китай-города, где она впала в кому. Решили, то ли едой отравилась наша ракетка, то ли кокса перебрала, и положили к вам в реанимацию.

— О как!

— На Центре все на ушах, звонки отовсюду, разве что из президентской администрации еще не звонили, в Склифе, как я понимаю, тоже паломничество, так что готовься.

— Мне-то что, я сижу на приеме, — хмыкнул Данилов.

— Не расслабляйся, Вова.

— Как говорила мама, «перестройку пережили, и это переживем»…

У седьмого корпуса с утра стояло непривычно много машин. Два микроавтобуса с логотипами телевизионных каналов, несколько черных автомобилей с сине-бело-красными пропусками на ветровом стекле, несколько иномарок.

— Скажите, а вы сотрудник института? — к Данилову подскочил курчавый юноша с микрофоном.

За юношей маячил амбал в концептуально драной футболке с огромной видеокамерой наперевес.

— Я сантехник, — ответил Данилов. — Вызвали прокладки менять…

Больше к нему никто не приставал. В вестибюле Данилов увидел несколько корзин с цветами.

— Вчера какую-то чемпионку в реанимацию положили, — пояснил охранник. — Прикольно – она еще жива, а цветов – вон сколько натаскали.

— Разве цветы только мертвым носят?

— Конечно. — Охранник посмотрел на него, как на идиота. — Живым соки носят, фрукты, печенье, курагу. На хрена больному цветы?

— Для повышения настроения.

Охранник ничего не ответил, но во взгляде его ясно читалось, что он не согласен.

На ежедневной институтской пятиминутке, проходящей в конференц-зале клинико-хирургического корпуса, к токсикологам обратился заместитель директора Склифа по лечебной части. После докладов отдежурившей смены он поднялся и сказал:

— К избытку внимания нам не привыкать, но все равно не расслабляйтесь. И не болтайте лишнего, как в рамках врачебной тайны, так и вообще. Сегодня к двенадцати приедет Малыгин из министерства. Вы его знаете, он пройдется по всему корпусу…

— Не подведем, Максим Лаврентьевич, — хором ответили заведующие отделениями.

— Кто такой Малыгин? — спросил Данилов у незнакомой женщины, сидевшей справа от него.

— Директор какого-то департамента в Минздраве, — ответила та и с иронией добавила: – Очень большой начальник. К вам в приемную он не зайдет, не волнуйтесь. А журналисты под видом «самотека» будут лезть. А самые наглые могут и в белый халат нарядиться. Так что обращайте внимание на бейджики. Кто без бейджика – гоните в шею.

— Спасибо, учту. — Данилов подумал о том, что дежурство явно будет нескучным.

— А чем же отравилась наша чемпионка? — спросил кто-то из женщин.

— Кому надо – тот знает, — отрезал Максим Лаврентьевич, и больше подобных вопросов никто не задавал.

По дежурству сегодня больных не передавали, все диагностические койки стояли пустыми, поэтому Данилов расположился на диване в ординаторской с очередным утащенным у Елены детективом.

Детектив оказался весьма неплохим, и Данилов увлекся книгой, от которой его отвлекла медсестра. Сегодня с ним дежурила Маша, высокая, изящная брюнетка, которая лучше смотрелась бы на подиуме, чем в приемном отделении.

— Там «самотеком» какой-то симулянт пришел, — доложила Маша.

Данилов не без сожаления оторвался от чтения и пошел знакомиться с «симулянтом».

На кушетке полулежал мужчина лет тридцати, одетый в джинсы и трикотажную футболку-сеточку. У ног его валялся довольно объемный рюкзак из мешковины.

— Здравствуйте, доктор, — негромко сказал он при появлении Данилова и сел. — Я живу рядом, поэтому не стал вызывать «скорую», а пришел сам.

— Если силы есть, то почему бы не прийти? — Данилов уселся за стол. — Расскажите, что с вами случилось.

— Я маляр, работаю на стройке, — начал он. — Вообще-то по образованию я инженер по металлорежущим станкам, но по специальности ничего хорошего не найдешь, вот и приходится…

— Если можно – то по существу, — попросил Данилов. — Какие у вас жалобы?

— Жалобы на тошноту, слабость, металлический вкус во рту. Встал утром и понял, что работать сегодня не смогу. Остался дома, но смотрю – все хуже мне и хуже. Вот и пришел к вам. В центральном приемном отделении меня не приняли, сказали, что с отравлениями принимают в седьмом корпусе.

— Подозреваете отравление?

— Даже уверен. Последнюю неделю приходилось работать со свинцовыми белилами, причем без респиратора.

— Почему без респиратора?

— Руководство на всем экономит, плюет на технику безопасности. Гады буржуйские.

— Нельзя плевать на технику безопасности, — сказал Данилов. — А как вас зовут?

— Юра.

— А по отчеству?

— Смеетесь, доктор? Какие у нас, работяг, отчества? Это у вас отчества, а мы так, по-простому…

— Значит, Юрий, стало вам так плохо, что вы решили госпитализироваться…

— Да, доктор. Со здоровьем шутки плохи.

— Это верно. Снимите, пожалуйста, майку…

Данилов осмотрел пациента и попросил выполнить координационные пробы. Завершив осмотр, он вернулся за стол и спросил:

— Ну что, Юрий, или как вас там на самом деле? Будем дальше ломать комедию или уже достаточно?

— Я не понимаю, о чем вы, доктор. — Мужчина, уже успевший надеть свою сетчатую майку, полез в рюкзак, порылся в нем, вытащил паспорт и положил его на стол перед Даниловым. — Можете убедиться, что меня зовут Юрием.

— Пусть так, — согласился Данилов, не обращая внимания на паспорт. — Но тем не менее ваш рассказ – чистейшая ложь, а ваше состояние не требует госпитализации.

— Почему ложь?! — возмутился Юра. — Потому что вам неохота мной заниматься?!

— Ладно, давайте как Шерлок Холмс с доктором Ватсоном, — вздохнул Данилов. — Состояние ваше удовлетворительное, свинцовые белила давным-давно не употребляются из-за своей высокой токсичности, разве что художники ими рисуют, да и одеты вы не как маляр. Кроссовки «Пума», джинсы «Ливайс», да и маечка явно не с рынка… Хватит доводов?

— Хватит, — легко согласился симулянт.

Нагнулся за рюкзаком, выпрямился и предложил:

— А может, я просто заплачу за информацию?

— Вряд ли я знаю что-то такое, что может вас заинтересовать.

— Но про Демьянскую-то вы в курсе!

— Кто это? — виновато улыбнулся Данилов. — Наш новый министр?

— Извините. — Симулянт направился к двери.

— Всего хорошего.

Данилов проводил его до выхода и вернулся в ординаторскую.

Буквально сразу же «скорая» привезла наркомана. Классического – тощего, исколотого, грязного и очень вонючего. Наркомана сопровождала встревоженная мать.

— Давление было по нулям – подняли, по пути пришел в себя, начал качать права, — доложил врач скорой помощи. — Реанимация брать отказалась, отправили к вам…

Если больной в сознании, давление не падает и нет аритмий, то в реанимации ему и впрямь делать нечего.

— Со слов матери, три года сидит на «винте»…

«Винтом» называется самопальный раствор для внутривенного введения, содержащий наркотическое вещество метамфетамин, также называющееся первитином. Действует он долго, бывает, что и больше суток, давая, подобно всем другим психостимуляторам, огромный прилив сил, неутолимую жажду действия, которая обычно никаких реальных плодов не приносит. Варить «винт» сложно, и от мастерства варщика зависит количество ядовитых примесей в конечном продукте, который сам по себе тоже может считаться ядом. Наркомана можно было отвезти и в наркологию, но раз уж диспетчер отдела госпитализации дал место в Склифе, то привезли в Склиф. Токсикология и наркология – пограничные специальности.

Наркоман на вопросы нес ерунду, поэтому историю болезни Данилов заполнял со слов матери. Привычно (сколько их было в «скорой») выслушал рассказ о больших надеждах, которые когда-то подавал ее сын. Почему-то все наркоманы виделись родителям несостоявшимися гениями. Не то идеализация прошлого, не то идеализация несостоявшегося.

Мать сообщила, что сын колется третий год. Данилов ясно видел, что колоться ему осталось несколько месяцев, пять-шесть, максимум восемь (что называется, дошел до ручки), но матери этого сообщать конечно же не стал. Напротив, с преувеличенной бодростью заверил ее, что, мол, подлечим, промоем, а там если возьмется за ум, то и человеком станет.

Взяться за ум – дело хорошее, только после нескольких лет на «винте» от мозга как такового почти ничего не остается. Точнее – остается только та часть, которая отвечает за поиск того, чем ширнуться.

Данилов мог понять, когда в семьях алкашей никому не нужные дети становились наркоманами. Но почему садятся на иглу дети из благополучных семей, оставалось для него загадкой. Он читал про пресыщенность, толкающую на поиски новых ощущений и впечатлений, знал, что конфликты и непонимание в семье могут толкнуть ребенка на скользкий путь, но в глубине души задавал себе вопрос – зачем и почему? Ладно бы еще пива выпить, а то какую-то отраву себе в вену колоть…

Вот и сейчас не выдержал и полюбопытствовал, хотя к сбору анамнеза это не относилось:

— Как он начал употреблять?

— На работе. Устроился менеджером в гипермаркет, познакомился там с девушкой из отдела персонала, которая сама потихоньку кололась и моего дурака пристрастила. Потом с работы ушел, с подружкой расстался, а привычку уже не бросил. Так и пошло. Я долго не замечала, все думала – ну, нервный немного, характер дурной, в отца, а уж когда вещи из дома пропадать начали…

Прошло полчаса – и снова карета скорой помощи. Мужчина сорока пяти лет, администратор кафе. Отравление дихлофосом – аврально травили тараканов и переусердствовали. Больше всех усердствовал администратор, оттого-то прочие сотрудники попросту продышались на свежем воздухе, а бедолага-администратор попал в Склиф.

— Живот крутит, наизнанку всего выворачивает, в глазах темно… — жаловался пациент и с надеждой заглядывал Данилову в глаза: – Может, вы меня к вечеру выпишите?

— Недельку полежать в любом случае придется, — ответил Данилов.

— Целую неделю! А на кого я кафе брошу, вы подумали?! Господи, целую неделю!

Данилов ускорил оформление истории, чтобы сплавить высокоответственного работника общественного питания в отделение. Краем уха он слышал, как к корпусу подъехало сразу несколько машин, раздалась очередь хлопков дверями, и большая группа людей протопала по коридору. К тому времени, когда они прошествовали обратно, Данилов успел принять еще одного пациента, пенсионера, то ли сдуру, то ли спьяну перебравшего снотворного. Данилову во время работы на «скорой» попадались такие «добросовестные» передозировщики. Некоторые забывали, что уже приняли таблетку и могли повторить прием еще несколько раз. Другие, пребывая в состоянии возбуждения или стресса, принимали не одну таблетку, а сразу несколько, чтоб уж подействовало наверняка. Не в силах дождаться наступления эффекта, принимали еще парочку-троечку, а когда все таблетки наконец-то всасывались в желудке, люди отключались с вероятной перспективой больше никогда «не включиться».

Едва Данилов успел заморить червячка принесенными из дома бутербродами с сыром и листьями салата, как в ординаторскую пришел Марк Карлович. Пришел и рухнул на диван, раздувая щеки и пуча глаза.

— Фу-у-у! Наконец-то отстрелялись!

— Замучили гости? — догадался Данилов.

— Замучили – это еще мягко сказано. — Марк Карлович огладил рукой бороду. — Даже с меня семь потов сошло, хоть я тут вообще ни при чем. Завтра Демьянскую переводят в ЦКБ Управления делами Президента, и мы сможем отдохнуть до появления очередной звезды.

— Отравление оказалось неопасным? — предположил Данилов. — Или это было не отравление?

— Формально ей выставили нечто неврологическое, — скривился Марк Карлович. — Употребление препаратов она отрицает, в ресторане ела только салат из зелени и огурцов… А впрочем, какая разница, как говорил Есенин. И так всем ясно, что у девочки проблемы с порошком. Наши врачи не вчера родились и хлеб свой едят недаром. Я считаю, что для спортсменов кокаин – весьма удобный вид кайфа. Выводится из организма за восемь часов, а его метаболиты – за трое суток. Вытерпеть четыре дня перед допинг-контролем не так уж и трудно.

— Но и не так уж и легко.

— Ясное дело, — согласился заведующий. — Но – возможно, и возможно без посторонней медицинской помощи. Чего не сделаешь ради очередного приза. Я вот чего понять не могу, почему в большом теннисе такие агромадные призовые фонды? Это же все-таки не футбол, зрителей собирается куда меньше, интерес совсем другой. Откуда же тогда деньги?

Данилов молча пожал плечами.

— С этой суетой забыл, зачем пришел! — Марк Карлович хлопнул себя ладонью по голове. — Владимир Александрович, сходите, пожалуйста, в сочетанную травму, это шестой этаж большого корпуса, и посмотрите там одну из пациенток с подозрением на отравление грибами. Оставьте в истории болезни запись, что она по состоянию здоровья может продолжать лечение в отделении сочетанной и множественной травмы.

— А если не может?

— Если не может, конечно, будем переводить! — рассмеялся Марк Карлович. — Да там все нормально, я разговаривал с их заведующим. Ходячая соседка по палате вчера угостила бабку опятами домашней засолки. Лежачей больной для пущего метеоризму только этого не хватало! Бабка угостилась, а сегодня начала жаловаться на рези в животе и орать, что ее отравили. Подстрахуйте уж травматологов, оставьте им свою запись в истории болезни. Времена-то нынче пошли какие… Как говорит один из наших докторов: «Если за месяц мне ни разу не угрожали судом, то это значит, что я был в отпуске».

Глава четвертая. Нелирическое отступление, или «Это Склиф, детка!».

Приемное, точнее – приемные (ведь их несколько) отделения, являются, образно говоря, вратами Склифа. Врат много – центральное приемное отделение, приемное отделение токсикологии в седьмом корпусе, в соседнем шестом корпусе у кардиологов свое приемное отделение, свои приемные в ожоговом центре и у трансплантологов.

В приемных отделениях происходит много конфликтов, гораздо больше, чем в любых других отделениях. Это закономерно. В отделениях обстановка более-менее спокойная. Лежат люди, лечатся, считают дни до выписки. Если даже и возникнет какое-то негативное «броуновское движение», зародится конфликт, то его обычно сразу же «погасит» лечащий врач или заведующий отделением. Редко скандалу удается разгореться в полную силу. Врачи – народ тертый, жизнью битый, всем всегда и во всем виноватый, поэтому они до крайностей стараются своих пациентов не доводить. Себе дороже. Лучше уж так – уступить, сгладить, успокоить и выписать поскорее. Как говорится, с глаз долой – из сердца вон.

В приемных отделениях дело обстоит иначе. Виной тому несколько факторов.

Во-первых, обстановка там нервозная. Оно и понятно – скоропомощной стационар как-никак. У всех беда или крупная неприятность (с мелкими неприятностями люди в поликлинику обращаются, по больницам не ездят). Если у пациентов нет сил скандалить, это сделают их родственники или друзья. Как же не помочь близкому человеку? Непременно надо помочь – расшевелить врачей и сестер, чтобы быстрее бегали и лучше соображали.

Порой доходит до курьезов, весьма, надо сказать, трагических.

Привезла как-то раз бригада скорой помощи в центральное приемное отделение молодого человека с огнестрельным ранением бедра. В сопровождении друзей и родственников на двух автомобилях. Почти одновременно другая бригада с другой подстанции привезла другого молодого человека. С переломами в результате автомобильной аварии. Тоже в сопровождении внушительной компании близких людей. Так уж у нас принято – все переживают, волнуются, каждый лично хочет убедиться, что с его братом или другом все в порядке, что не забыли о нем, не оставили помирать где-то в углу.

В приемном отделении было столпотворение – практически разом, за каких-то полчаса, навезли много народу. Надвое не разорвешься, поэтому врачи и сестры в подобных случаях прежде всего занимаются более тяжелыми больными, а тех, кто «полегче», оставляют на потом. Тяжелый больной, кстати говоря, — это не тот, кто орет и матерится на весь корпус. Если есть силы на крик, значит, дела не так уж и плохи. По-настоящему тяжелые больные лежат тихо, разве что постанывают.

Пациент с переломами оказался более тяжелым, чем пациент с огнестрельным ранением. У того пуля очень удачно прошла через мягкие ткани, не затронув ни кости, ни крупных сосудов. Прошла навылет. Повезло, если можно так сказать.

Один из дежурных врачей мельком взглянул на пациента с «огнестрелом» и, сказав медсестре: «Оформляй пока», подошел к тому, что с переломами.

— Эй, доктор! Мы раньше приехали! — хамовато заявил один из сопровождающих Простреленной Ноги.

— Здесь не магазин! — коротко ответил доктор.

— Не мешай людям работать! — возмутился кто-то из свиты Переломанного.

— Ты … … … меня учить будешь? — удивился оппонент. — Да я твою маму ………! Вместе с бабушкой!

— Это я твою маму………, козел драный!..……!

И разгорелась тут битва великая. Стенка на стенку, то есть ствол на ствол… О пострадавших, из-за которых и разгорелся этот сыр-бор, все участники «боевых действий» позабыли. Хорошо хоть выплеснулись во двор, а не стали стрелять прямо в вестибюле.

Надо сказать, что центральное приемное отделение Склифа довольно велико и идеально подходит для игр в «стрелялки». Это большой зал, с одной стороны которого тянется множество дверей, ведущих в смотровые. Смотровые имеют по две двери – в одну пациенты входят, а в другую выходят. Кто куда, соответственно диагнозу и состоянию. Выйти в ту же дверь, в которую вошел, человек может только в том случае, если ему отказано в госпитализации. Но отказы в госпитализации в Склифе редкость, разве что забежит иногда «самотеком» какой-нибудь истерик с небольшим порезом на пальце и потребует оказания квалифицированной медицинской помощи. Палец помажут йодом или польют перекисью, дадут совет и отправят домой. Смотровые делятся по профилям, чтобы к хирургу не попадали пациенты с травмами, а к травматологу – пациентки с острой гинекологической патологией.

Очень удобно, когда врачи разных профилей сидят рядом друг с другом. Понадобилась, например, пациентке, поступившей к хирургу, консультация гинеколога – нет проблем, здесь он, гинеколог, под рукой, в соседней смотровой, женщину с инородным телом во влагалище принимает…

Итог выяснения отношений оказался печальным. Был один «огнестрел», а стало – пять, причем двух раненых хирургам немедленно на операционный стол пришлось укладывать. Немедленно – это немедленно. Бегом! Стоит чуть замешкаться – и все, можно спокойно, не торопясь, везти в морг. Это недалеко. Тоже в отдельном небольшом корпусе. Все как полагается.

Да и переломов прибавилось. Был один, а стало три. Одному из бойцов ударом ноги ключицу сломали (это в Америке Чак Норрис один, а у нас много мастеров высоко и убийственно махать ногами), другому – руку. Схватили, повернули да локтем об колено – хрясь! Была рука – стала проблема.

Те, кто остались целы, в приемное больше заходить не стали – разбежались кто куда, не дожидаясь приезда милиции. Такие вот дела – небольшой конфликт перерос в крупную разборку, и в результате проблем врачам только прибавилось.

«Это Склиф, детка!» – написал кто-то в мужском туалете отделения неотложной хирургии. Три слова, одна запятая и восклицательный знак, а какой глубокий смысл! Это Склиф, детка, а не какая-нибудь там сонная лечебница. Здесь все настоящее, здесь все иначе. Все по-другому, на свой, особый, манер.

Девушка сопровождала свою подругу, которая получила перелом лодыжки и сотрясение головного мозга, упав на эскалаторе станции метро «Проспект Мира». Ей очень хотелось подняться с подругой в отделение, помочь устроиться в палате, но, увы, ее туда не пустили. Девушка возмутилась и стала качать права. Одна из медсестер вызвала охрану. Скандалистка выхватила из нагрудного кармана сестринского халата авторучку, с размаху всадила ее в глаз охраннику и убежала. Охранника спасти удалось, а вот глаз – нет.

Бывало так, что охранники страдали совсем не по делу, можно сказать – без вины. Другая девушка сопровождала брата-наркомана с передозировкой. Хотела посидеть у его изголовья, ее конечно же не пустили, тем более что брата положили в реанимацию. Девушка попыталась блокировать своим худеньким телом проход в реанимацию, но была выдворена охранником. Выдворена, надо признать, не очень ласково. Вытолкал охранник ее взашей и счел конфликт исчерпанным.

Напрасно он так считал, совершенно позабыв о том, что у каждой слабой девушки есть свой рыцарь. Надежда, опора и защита в одном флаконе из накачанных мышц. Впрочем, для него конфликт и впрямь был исчерпан, ведь в продолжении участвовал совсем другой охранник. Девушка вернулась домой и пожаловалась бойфренду на охранника. Бойфренд был горяч, порывист и к тому же души не чаял в своей подруге. Едва дослушав сбивчивый рассказ до конца, он выбежал из дома, сел в машину и на всех парах погнал из Коптева к Склифу.

Куда он направился? Разумеется, в центральное отделение. На входе маячил охранник – усатый мужик в черной форме. В охране вообще много мужчин послепризывного возраста, и значительная часть из них носит усы. Поэтому идентифицировать конкретного охранника можно лишь приблизительно.

«Мститель» подскочил к охраннику и, ни слова не говоря, нанес ему сокрушительный удар в подбородок. Не просто отправил в нокаут, но сломал в двух местах нижнюю челюсть и лишил нескольких зубов человека, который его девушку в глаза не видел.

Ирония судьбы, скажете вы? Хороша ирония. Одному – лечиться три месяца, другому сидеть три года, а девушке каково? И брату – в Склиф передачи таскай, и бойфренду – в Матросскую Тишину. Жуть.

С больничными передачами свои проблемы. Их, в отличие от тюремных, строго не проверяют. Ну, бывает, опознает персонал по силуэту бутылку с водкой и изымет ее (для того, разумеется, изымет, чтобы вернуть передавшему, не надо строить другие предположения!), но в целом что хочешь, то и передавай. Водку, кстати говоря, очень удобно передавать в пластиковых бутылках из-под минеральной воды. Хранится она там превосходно и подозрений никаких не вызывает – ставь ее на тумбочку, чтоб под рукой, значит, была, и прикладывайся, как только душа попросит.

Да бог с ней, с водкой! Ну, выпил пациент немного, крепче спать будет. Если в буйство не впадает, то никого, кроме желающих набиться в собутыльники, это особо не интересует. Персонал куда больше озабочен проблемой скоропортящихся продуктов, точнее – проблемой хранения скоропортящихся продуктов вне холодильника. Вот это проблема так проблема. Проблема проблем!

В каждую палату холодильник не поставишь. Склиф – это все же государственное медицинское учреждение, а не частная клиника. Нет средств на то, чтобы в каждой палате стоял холодильник. В кабинете заведующего стоит один, в ординаторской, в кабинете старшей сестры, в процедурном кабинете (многие лекарства ведь в прохладе хранятся) и в коридоре один-два для нужд пациентов, вот и все. В наших больницах, так, к сведению, пациенты обеспечиваются четырехразовым бесплатным питанием! Завтрак, обед, полдник, ужин! С учетом диагноза – кому первый стол, кому – пятый, кому – десятый, а кому вообще нулевая диета. Зачем при такой роскошной жизни еще со стороны продукты получать? Тем более скоропортящиеся.

До «общих» холодильников, традиционно стоящих в коридоре возле сестринского поста, идти далеко, к тому же нет-нет, а еда из них пропадает. Кто-то возьмет чужое по рассеянности, а кто-то и по злому умыслу. Когда-то, в начале «лихих» 90-х годов прошлого века, в одном из отделений Склифа (в каком именно, автор утаит, чтобы не быть несправедливым к другим отделениям, где могла произойти точно такая история) работал врач, который во время дежурств без стеснения, на глазах у персонала и пациентов, залезал в «общие» холодильники и брал понемногу из каждого пакета себе на пропитание. Да еще и цитировал вслух Максима Горького, приговаривая: «Если от многого взять немножко, это не кража, а просто дележка». Пациенты не жаловались, понимая, что если воспрепятствовать доктору брать натурой, он начнет брать деньгами.

Своя тумбочка – она и ближе, и как-то надежнее. Да и удобно – можно питаться, не вставая с кровати. «Что с творогом (йогуртом, колбасой, глазированным сырком, семгой, куриной ножкой, салом, котлетой, сосиской еt сеtеrа) может за день случиться?» – убеждают себя пациенты и оставляют пищу в тумбочках на несколько дней. Когда появляется аппетит, вспоминают, достают и едят.

Последствия употребления несвежих продуктов могут быть поистине фатальными, особенно для персонала. Понос у больного – это серьезно. Понос у нескольких больных – это ЧП (а как можно есть самому и не угостить соседа по палате, особенно когда видишь, что продукт до завтра не доживет)! Вспышка кишечной инфекции! Положено сразу сообщать в санэпидслужбу, оттуда налетают с проверкой, трясут весь стационар – от кухни (фиг докажешь, что пациенты отравились «своей» едой, потому что для санэпидслужбы в подобных случаях всегда виновата кухня) до патологоанатомического отделения. Да-да, и к патологоанатомическому отделению можно прицепиться. По правилам, существующим еще со времен Советского Союза, патологоанатомический корпус должен быть максимально изолирован от палатных корпусов. В идеале он еще и не должен быть виден из окон лечебных и родовспомогательных помещений, а также жилых и общественных зданий, расположенных близ больничной территории. Расстояние от патологоанатомического корпуса до палатных корпусов и пищеблока должно быть не менее тридцати метров. Ах, у вас всего двадцать пять метров? Вот где корень зла! Двадцать пять метров для бактерий, размножающихся на трупах, — не расстояние! Тридцать метров им не по зубам, а двадцать пять – вполне?

Вы скажете – бред? Отнюдь нет! Нарушили? Нарушили!

Санитарно-эпидемиологические проверки почти всегда оборачиваются неприятностями для администрации стационара, которая, как ей и положено, отрывается на подчиненных. Поэтому во время обходов в тумбочки лучше заглядывать – жизнь будет спокойней.

С начала 90-х годов многое изменилось, в том числе и в людском сознании. Пациенты, в большинстве своем, стали юридически грамотными, они не только знают свои права, но и умеют их защищать. Заставит доктор выкинуть из тумбочки протухшую сардельку – не только жалобы во все инстанции посыплются, но и перспектива судебного разбирательства на горизонте замаячит. Из-за одной сардельки пока не судятся, но если испорченных продуктов целая тумбочка (а такое нередко встречается), то поневоле призадумаешься, отставишь в сторону принуждение и начнешь действовать исключительно методом убеждения.

Склиф можно назвать форпостом экстренной медицинской помощи в России (с учетом того, что в Санкт-Петербурге существует свой НИИ Скорой помощи имени Джанелидзе, в просторечии – «Джаник»), Форпост форпостом, но работают там обычные люди (большей частью квалифицированные), а не боги, поэтому требовать и ждать от них невозможного не стоит.

Не стоит, но пациенты ждут. И если не дожидаются – начинают жаловаться. Интересный факт – благодаря тому, что в обиходе из словосочетания «институт имени Склифосовского» начисто выпало слово «имени», ряд пациентов вкупе с их родственниками уверены, что институт называется так по имени своего бессменного руководителя. Бессменность руководителей в отечественной науке, в том числе и медицинской, — дело обычное. На высоких постах сидят чуть ли не веками. Уходят разве что ногами вперед. Поэтому нет ничего удивительного в том, что некто Склифосовский еще с середины прошлого века руководит институтом в центре Москвы.

«Короче, Склифосовский!» Благодаря этой крылатой фразе об институте знают даже те, кто никогда в Москве не бывал. Ну, а раз есть руководитель, то кому же, как не ему, высоко сидящему и далеко глядящему, можно пожаловаться на нерадивость и прочие грехи его подчиненных? Вот и спрашивают люди:

— А где кабинет Склифосовского?

Иногда персонал объясняет им, что господин Склифосовский уже более ста лет как почил смертью праведных. Иногда персонал просто улыбается. Молча. Самые наглые отвечают:

— В девятом корпусе кабинет Склифосовского!

Чтобы понять смысл этой нехорошей шутки, надо, во-первых, знать то, что в девятом корпусе Склифа находится патологоанатомическое отделение, а во-вторых, то, что на внутреннем институтском сленге «уйти к Склифосовскому», «отправиться к Склифосовскому», «встретиться со Склифософским» и тому подобные выражения означают не что иное, как умереть. Логично, не правда ли?

Некоторые доверчивые люди идут, куда послали, в девятый корпус. Долго смотрят на табличку «Патологоанатомическое отделение», пока, наконец, не начинают понимать, что их разыграли.

Еще Конфуций сказал, что без хорошей шутки не может быть веселья.

К слову. Николай Васильевич Склифосовский ни дня не работал в институте имени себя. Умер он в 1904 году, а институт был создан только в 1923-м, девятнадцатью годами позже. Пять лет существовал институт без имени, пока в 1929 году его не назвали в честь профессора Склифосовского.

Склиф – это не простой стационар, а научно-исследовательский институт. Десятки кафедр, сотни ординаторов, ну а студентов и «курсантов» тысячи. Коллеги из других стационаров считают врачей Склифа баловнями судьбы, потому что у них много бесплатных помощников, желающих за время учебы чему-то научиться. С одной стороны, это хорошо, с другой – не очень. Полезен толковый помощник, а от бестолкового – один вред. Вот и выходит, что народу вокруг снует великое множество, а поручить часть своей работы можно лишь единицам.

Ветераны Склифа, должно быть, помнят, как еще при социализме один из штатных хирургов, страдавший излишней тягой к спиртному, во время дежурства поручил выполнение сложной операции двум ординаторам второго года обучения. Да еще как поручил! Не остался присматривать за ходом операции, а ушел расслабляться в ординаторскую, полностью доверив жизнь и здоровье пациента ординаторам.

К счастью, ординаторы были толковыми ребятами, второй год ассистировали на операциях, короче говоря – разбирались в предмете. Операцию они сделали правильно – все по учебнику, ни малейшего отступления. Только вот лигатуры (от латинского «ligаtиm» – «связывать», нить, завязанная вокруг кровеносного сосуда или иного трубчатого органа) на кровеносные сосуды наложили слабовато. В реанимационном отделении, куда положено переводить после операции, пациент внезапно «уронил» давление, а из дренажа, оставленного в ране, начала вытекать кровь. Пока перевезли в операционную, пока дежурная бригада помылась – пациент скончался.

Ординаторам, кстати говоря, ничего за это не было. Кто такой ординатор? Ученик с врачебным дипломом. С него взятки гладки, хотя, конечно, не стоит браться за операцию, не натренировавшись должным образом в завязывании узлов и прочих манипуляциях. Все шишки достались хирургу, столь легкомысленно и необдуманно передавшему свои полномочия ординаторам. Из Склифа его с треском уволили, но не посадили – помогло заступничество родственника, работавшего в городском комитете КПСС. Говорили, что, не желая больше оперировать, ушел он в обычную поликлинику на окраине Москвы и проработал там до ухода на пенсию. По другим сведениям, он ушел «дежурантом» в приемное отделение одной из московских больниц.

Случаи попроще, связанные со студенческо-ординаторской помощью, могут припомнить в каждом отделении. Попросит, к примеру, медсестра в кардиологии ординатора или дежурящего студента последних курсов поставить кому-нибудь из больных капельницу с нитроглицерином, так не только пропорцию сообщит, но и предупредит:

— Не струйно, а капельно! И очень медленно! Пять-семь капель в минуту! Ясно?

— Ясно!

— Ну то-то же! Пять-семь капель, смотри у меня!

И еще пальцем в воздухе может потрясти для того, чтобы помощник лучше запомнил.

А то кто их знает, этих помощников? Может быть, он о завтрашнем зачете думает или мечтает о том, как его назначат директором Склифа? «Подключит» капельницу. Да пустит ее «на всех парах». От быстрого поступления нитроглицерина резко падает давление. Резкое снижение давления до нуля – пригласительный билет… на встречу со Склифосовским. Лежит пациент под капельницей, вроде бы засыпает, потом дышать перестает…

Как в любом уважающем себя заведении с историей (совсем скоро как-никак сто лет исполнится), в Склифе существуют призраки. Тусуются они не в темных сырых подвалах (подвалы в Склифе сухие, и с освещением там в порядке), а возле входа в центральное приемное отделение. Призраки носят белые халаты, но этим их отношение к медицине и ограничивается. Как и положено белым халатам, призраки творят добро – провожают до нужного корпуса, ловят машину, если вам с костылем в лом прыгать на обочине, помогают с погрузкой-выгрузкой организмов. За услуги они берут недорого – сотню-другую. Зачем призракам деньги, никто не знает, а они не рассказывают.

Глава пятая. Этот безумный мир так тесен!

— Будете ругаться, доктор?

Тонкая девичья фигурка, лицо совсем юное, а в больших серых глазах – неподдельный интерес ко всему происходящему, один из главных признаков ординатора. Данилов, находящийся на ночном дежурстве, подумал, что перед ним ординатор, больно молодо она выглядела. У врачей, которые уже все видели, все знают и ничему не удивляются, глаза другие, во время дежурства ничего, кроме усталости, в них не найти.

Данилов присмотрелся внимательнее (такое уж у нее было лицо, равнодушно взглядом не скользнешь, задержишься) и, разглядев морщинки вокруг глаз, понял, что эта дежурный врач – его ровесница.

— Почему это я должен ругаться? — удивился он, усаживаясь за свободный стол и раскрывая на чистом листе историю болезни.

— Ну, из-за того, что я вас дергаю по пустякам… Хотите кофе?

— Хочу. Кофе, пожалуйста, положите от души, а сахара не надо.

— Хорошо. — Она включила чайник, стоявший на подоконнике. — Эта Афанасьева – такая дрянь! Вторые сутки лежит, а уже всех достала. С утра молчала, а когда все ушли, начала орать, что умирает от резей в животе. Живот был мягкий, но она умирала так громко, что я распорядилась взять кровь и вызвала хирурга. Хирургу она заявила, что невестка травила ее мышьяком. Хирург высказал мне все, что обо мне думал, и рекомендовал вызвать вас, что я и сделала.

На лице доктора появилось рассеянно-виноватое выражение.

— Правильно сделали, — одобрил Данилов. — Иначе она не дала бы спать всему отделению. Кстати, имейте в виду, что, по ее мнению, все вы здесь, в первой травме, взяточники. Вы откладываете операции до тех пор, пока вам не дадут денег.

— Бог ты мой! — всплеснула руками доктор. — Это она вам сказала?

— Да. Жаловалась, что лежит двое суток, а операцию все не делают. А других, говорит, которые заплатят, прямо со «скорой» на стол везут.

— Да мы разрыв синдесмоза уже прооперировали бы! Но там давление то и дело зашкаливает за двести!

— У таких беспокойных людей давление всегда зашкаливает, — усмехнулся Данилов. — Никакого отравления мышьяком у нее нет, бред все это…

— Психиатра вызывать?

— Не надо. Сказав «бред», я имел в виду досужие вымыслы. Глушите ее, чтобы спала побольше, и готовьте к операции. Быстрее прооперируете…

— …быстрее избавимся.

Пока Данилов писал, перед ним появилась чашка кофе и вазочка с печеньем. Как только он закончил, доктор ткнула пальцем в стоявшую на ее столе магнитолу. Музыка из-за ночного времени была тихой, едва слышной, но Данилов сразу же опознал ее.

— О! Макс Брух, «Шотландская фантазия», — сказал он. — Люблю.

— Кого? Бруха или Ванессу Мэй?

— Музыку, — ответил Данилов. — У Бруха неплохие скрипичные концерты. К «Шотландской фантазии» я никогда не подступался, но первый концерт Бруха играю. Чаще всего – адажио.

— Доктор, так вы еще и скрипач?! Фантастика!

— Что тут удивительного? — Данилов сделал глоток кофе. — Разве мало врачей в детстве учились в музыкальной школе?

— Удивительно совпадение. Я, представьте себе, тоже скрипачка. Домашняя, разумеется. Кстати, меня зовут Ольга Николаевна.

— Владимир Александрович, — представился Данилов.

Врачи всегда представляются по имени-отчеству. Привычка.

— А вы какую музыкалку заканчивали?

— Тридцать четвертую, теперь она имени Нейгауза.

— Знаю такую, — кивнула Ольга Николаевна. — Даже была у вас лет десять назад на фестивале молодых пианистов, болела за подругу. По жизни мы вечно спорили на тему – что лучше, скрипка или фортепиано, но на концертах всегда поддерживали друг друга.

— Кстати, сам Брух был неплохим пианистом, но предпочтение отдавал скрипке, — блеснул эрудицией Данилов. — Считал ее более мелодичной. А вы где учились?

— В первой.

— О! Так вы принадлежите к музыкальной элите! — улыбнулся Данилов.

Музыкальная школа номер один, носящая имя композитора Прокофьева, традиционно считалась лучшей в столице. Впрочем, не исключено, что и во всей стране.

— Я вас умоляю! — рассмеялась Ольга. — Не издевайтесь, пожалуйста. Что может делать музыкальная элита в первой травме Склифа?

— То же, что и во второй, — лечить.

Зазвонил телефон – вестник беды, и посиделки двух скрипачей за чашечкой кофе закончились. Ольга Николаевна побежала мыться для операции, а Данилов вернулся к себе в седьмой корпус. Как раз вовремя, чтобы принять очередного «крокодильщика».

Дезоморфин, в народе называемый «крокодилом», в десять раз сильнее морфина и в пять раз токсичнее. Высокая популярность «крокодила» обусловлена доступностью исходного сырья и простотой приготовления раствора в домашних условиях. Зависимость возникает если не с первой инъекции, то уж с третьей наверняка. Средний срок жизни наркомана, употребляющего «крокодил», один год.

— Взяли с улицы, около ночного клуба…

Врач скорой помощи был молод, но держался солидно. Данилов его понимал – сам был таким когда-то.

Схема действий стандартна – зачем вызывать «скорую» в клуб, мешая веселью? Проще вынести обдолбавшегося торчка на улицу и вызвать «скорую» от имени случайного прохожего. Так спокойнее – я не я и лошадь не моя.

Иногда выносили, а вызывать «скорую» забывали или ленились. Тогда поутру «скорая» выезжала на труп.

Данилов пробежался глазами по перечню проведенных лечебных мероприятий, указанных в сопроводительном листе, и, чтобы подбодрить молодого коллегу, сказал:

— Терапию вы провели на уровне. Спасибо.

Коллега зарделся совсем по-девичьи. Данилов расписался в приеме и начал осмотр.

Расспрашивать не стал – какой смысл задавать вопросы наркоману, застрявшему где-то на перепутье между мирами? И так все ясно. Руки-ноги в отвратительных, даже на врачебный взгляд, кровоточащих или покрытых струпьями язвах различной давности, где нет язв – там кровоподтеки, синие, багровые, желтые, лиловые. На тощих ляжках – желваки от инъекций. Так и должно быть, ведь вены парень себе уже «сжег» («крокодил» справляется с этой задачей быстро, за два-три месяца), а теперь вынужден колоть наркотик внутримышечно. Колется, ясное дело, не меньше четырех-пяти раз в сутки.

После осмотра Данилов ненадолго призадумался.

— Хотите отправить его в реанимацию? — прищурилась медсестра Таня. — Не возьмут.

— Нет, просто прикинул прогноз, — ответил Данилов. — Это же жуткое дело, когда в таком возрасте счет идет на недели.

— А по мне – скорее бы они все передохли, наркоши проклятые! — нисколько не стесняясь присутствия пациента, заявила Таня.

Пациент, ощерив в улыбке гнилые зубы, витал в неведомых обычным людям сферах.

— В парке возле дома гулять противно – кругом одни шприцы и упаковки из-под лекарств!

— Мне понятен ваш гнев, Таня. Можно сказать, что я его полностью разделяю. Но вот насчет «лечить – не лечить» согласиться с вами все же не могу.

— Почему? Только не надо про клятву, Владимир Александрович!

— Если врач говорит: «Этого лечить буду, а того нет», он перестает быть врачом. Тоже своего рода наркомания – стоит только начать, а дальше пойдет по нарастающей. — Чтобы не терять время попусту и поскорее отправить отчаянно вонявшего пациента в отделение, Данилов одновременно говорил и заполнял историю болезни. — Сегодня мы не лечим наркоманов, потому что их лечить бесполезно, завтра перестанем лечить дедушек и бабушек, потому что им все равно скоро помирать, послезавтра откажемся лечить всех, кто нам не симпатичен… Улавливаете мою мысль? Нельзя брать на себя полномочия решать, кому жить, кому умирать без лечения…

— Так этот и так помрет, и эдак! — Таня кивнула на безучастного ко всему «крокодильщика». — Двадцать три года парню, мама дорогая!

— Стоит только начать! — многозначительно повторил Данилов. — Пусть высшие силы сами вершат свой промысел, а мы будем делать то, что должны делать.

— Но согласитесь, что от работы надо получать какое-то моральное удовлетворение! — не уступала Таня. — А какое тут может быть удовлетворение?

— Рост профессионализма. — У Данилова пропала охота продолжать разговор.

Таня поняла это и постучала в стену, вызывая санитарку, чтобы отвезти «крокодильщика» в отделение.

— Мне еще минут на пять, — предупредил Данилов, повышая темп письма.

— Отвезем, пока он тут не обосрался, — сказала Таня, — а историю потом отнесу. Пишите спокойно.

Вообще-то больного полагается поднимать в отделение с заполненной историей болезни, но из любого правила существуют исключения.

— Я сам принесу, — ответил Данилов. — Чего вам два раза бегать? Кстати, Таня, такой вопрос – у нас в «отраве» кто-нибудь из врачей музыкой увлекается? В смысле игры на инструментах.

— Увлекается, Ямпольский из реанимации на гитаре играет и песни пишет. Слышали про группу «Склеп генерала»? Он там бас-гитаристом.

— Не слышал.

— Как же так? — искренне удивилась Таня. — Они много играют – в клубах, на фестивалях. Я – женщина темная, от музыки далекая, и то два раза их живьем слушала. А вы что, тоже увлекаетесь?

— Немножко.

— Только голову на подушку положишь, как на тебе! — Появление санитарки Людмилы Григорьевны всегда сопровождалось ворчанием. — Что, этого везти, что ли?

— Нет – меня! — съязвила Таня.

— Тебя везти незачем – пешком дойдешь. — Санитарка подкатила каталку поближе к «крокодильщику».

Пока они с Таней укладывали пациента на каталку, Данилов дописал историю.

— Вот, пожалуйста.

— Быстро вы управились, — похвалила Таня, обворожительно улыбнувшись Данилову. — Можете отдыхать!

— Спасибо за разрешение, — ответил Данилов.

С Таней Данилову надо было держать ухо востро. Она не скрывала того, что он ей нравится. Прямо об этом не говорила, но на каждом дежурстве по нескольку раз давала понять. Взглядом, улыбкой, вроде бы как случайными прикосновениями, намеками. Данилов понимал, что стоило ему поддержать Танину игру или сделать хотя бы один ответный намек – и пойдет-поедет… Поэтому он держался с Таней ровно, не переходя той грани, которая отделяет рабочие отношения от личных. Таня терпеливо ждала своего шанса. Данилова это не напрягало, скорее – забавляло.

Язык у Тани оказался не «глазливый» – до шести утра Данилов безмятежно проспал в ординаторской на очень удобном (большая, надо сказать, редкость в медицинских учреждениях!) диване. Разбудил его шум машин, перемежающийся воем сирен. Действительность совпала со сном, в котором Данилов видел себя работающим в скорой помощи. Подобные, как он их называл, «ретросны» снились довольно часто. Как же иначе – столько лет на «скорой» бесследно уйти не могут. Сегодняшний сон был хорошим, спокойным: даниловская бригада отвезла пациента в Кардиоцентр и возвращалась к себе на подстанцию, ведя по пути разные разговоры, но о чем они разговаривали, после пробуждения сразу же забыл.

Умывшись, причесавшись и надев поверх хирургической пижамы халат, Данилов вышел в коридор, где сразу же наткнулся на Таню.

— Взрыв в клубе «Двоеточие» на Берсеневской набережной, — сообщила Таня, не дожидаясь вопросов. — Уже полчаса как везут и везут… Вся хирургия на ушах стоит!

Данилов хорошо представлял себе, что такое массовое поступление пострадавших. Занимаются все свободные операционные, привлекаются все, кто может оперировать, редко-редко, но бывает так, что и гинекологи с урологами на время меняют квалификацию, ассистируя коллегам из других отделений. Ничего необычного – хирург есть хирург, какими бы органами он ни занимался. По идее, любой врач должен уметь и аппендикс вырезать, и роды принять, и кесарево сечение произвести… Это в Москве обычно каждый занимается своим делом, а закинет судьба работать куда-нибудь в глушь, где до ближайшей районной больницы трястись по колдобинам часов восемь, а то и двенадцать, придется все экстренное делать на месте самому.

— От нас что-то требуется? — на всякий случай спросил Данилов.

— Нет, не требуется, — ответила Таня, подходя вплотную к Данилову и обдавая его запахом своих пряных духов, сквозь которые пробивался аромат мятной зубной пасты. — У нас свои дела.

«Свои дела» прозвучало довольно игриво.

— Тогда я пошел пить кофе, — сообщил Данилов и вернулся в ординаторскую.

Другую медсестру он непременно пригласил бы составить ему компанию, но Таня точно расценила бы это как намек на развитие отношений.

В ожидании кипятка Данилов думал о том, что сейчас творится в хирургическом корпусе и каково приходится врачам, в том числе и доктору Ольге Николаевне. Аврал в медицине – ужасное дело. Спешка – она ведь до добра редко когда доводит.

«Им бы еще два часа продержаться, а там… — подумал Данилов. — А что там? Пришедшие на работу отправятся прямиком в операционные, а те, кто сдал дежурство, останутся «прикрывать» отделения».

«Прикрывать» – не в смысле «закрывать», а в смысле – заниматься пациентами, решать текущие вопросы и тому подобное. Потом ненадолго домой – прийти, упасть, и снова на работу. Пострадавших будут везти несколько часов, а перегрузка растянется на дни. Одно дело – довезти живым до стационара и совсем другое – выписать из стационара живым. Впрочем, любителям спокойствия, как и всем, любящим строить свою жизнь по заранее спланированному графику, в медицине делать нечего. Разве что в медицинские статистики податься.

Под кофе Данилов включил телевизор и узнал из выпуска новостей, что в клубе с прикольным названием «Двоеточие» взорвалась граната, пронесенная внутрь одним из гостей. Граната взорвалась в гуще танцующего народа. Владельца и тех, кто был рядом с ним, спасти не удалось. Тех, кого задело осколками на расстоянии, развезли по больницам.

«Интересно, на сколько осколков разрывается граната? — подумал Данилов. — Наверное, не меньше чем на сотню, а то и на две. К тому же осколок может прошить человека насквозь и попасть в соседа. И какой вообще смысл ходить в ночной клуб с гранатой в кармане? Ею же там не воспользуешься для самообороны. Может, покушение планировали?..».

Провидение решило, что доктору Данилову довольно сачковать, и послало ему «самотек» – тридцатилетнего мужчину, уже две недели пребывавшего в запое.

Страдальца, краснолицего, небритого, потного, привезла в Склиф жена, бойкая брюнетка с бегающими глазами. Несмотря на ранний час и скорбный повод, женщина была при полном макияже, на взгляд Данилова – чрезмерном.

Обработка началась по классической схеме.

— Доктор, можно побеседовать с вами наедине?

И быстрый взгляд-выстрел в сторону Тани: «Выйди, непонятливая, дай с доктором пообщаться».

— Я наедине на работе не разговариваю, — отрезал Данилов. — Говорите здесь.

Еще один выстрел в Таню, игра бровями, и рука скользит в сумочку.

— Это вам, сами поделите.

По толщине конверта судить о сумме нельзя (кто его знает – сотенные там или пятитысячные), но примерный размер суммы угадать можно по выражению лица дающего. Дающие нервозны. Они переживают, беспокоятся – а ну как заглянет доктор в конверт и рявкнет: «Вы что, издеваетесь надо мной?» Конверт кладут на стол осторожно и не сразу отрывают от него руку. Могут машинально погладить, прощаясь с деньгами, могут подтолкнуть в сторону доктора – бери, не раздумывай, все равно больше не дам.

Те, кто знает, что дает много, обращается с конвертом небрежно, словно демонстрируя миру свое пренебрежение к деньгам. Нам главное – своего добиться, а деньги это так, средство. Дающие много не кладут конверт, а будто бы небрежно роняют на стол и сразу же отводят глаза в сторону, показывая, что дальнейшая судьба денег их не заботит – это уже ваши деньги, доктор.

Дающие столько, сколько обычно полагается, кладут конверт спокойно и так же спокойно смотрят прямо в глаза. Мы что от нас требуется сделали, теперь ваш ход, доктор!

«Тысяч пять там точно есть», — подумал Данилов, не притрагиваясь к конверту.

— Уберите, пожалуйста! — потребовал он.

— Да вы не волнуйтесь, я не из милиции. — Брюнетка натянуто улыбнулась. — Я жена этого алкоголика. Хотите, паспорт покажу?

— Не надо, — покачал головой Данилов. — Но пока вы не уберете конверт, я с вами разговаривать не стану.

Недовольно поджав губы, женщина вернула конверт в сумочку.

— Валь, поехали отсюда, — подал голос муж. — Здесь нам не рады…

— Сиди и молчи! — оборвала его жена.

— Ваш муж прав, — ответил Данилов. — Мы действительно вам не рады. Здесь не выводят из запоев. Обращайтесь в наркологию.

— А у меня другая информация! — возразила брюнетка. — И потом – кто сказал насчет выведения из запоя? У моего мужа отравление алкоголем, и вы обязаны оказать ему помощь! Не хотите за деньги – лечите даром!

На столе, там, где только что лежал конверт, появились паспорт и зеленая пластиковая карточка полиса обязательного медицинского страхования.

Можно было бы просто послать их к черту и потом месяц отписываться на жалобы. Данилов решил поступить иначе.

— Здесь лечат острые отравления ядами, — начал он. — Если бы ваш муж, не дай бог, отравился бы большой дозой этилового спирта и имелась бы соответствующая клиническая картина, я госпитализировал бы его. Но мы имеем состояние, характеризующееся длительным, многодневным употреблением алкоголя, которое хоть и сопровождается определенной интоксикацией, но госпитализации в отделение острых отравлений не подлежит. В Москве есть специализированные наркологические больницы, туда и обращайтесь.

— Вы даже его не осмотрите? — набычилась брюнетка.

— Могу осмотреть, — ответил Данилов. — Но вы ведь начали с денег, поэтому я сразу же обрисовал вам ситуацию. Давайте я выслушаю жалобы вашего мужа, послушаю его, измерю давление, а вы тем временем подумайте над тем, что я вам сказал…

— А потом еще жалуетесь, что денег вам не хватает! — Переполнившись эмоциями, брюнетка сорвалась на крик. — А сами!

— Я вам жаловался? — удивился Данилов.

— Вы, доктора, всем жалуетесь! И по телевизору, и в Интернете! А сами немного напрячься не соизволите, чтобы заработать!

— Валь, ну перед кем ты стараешься? — снова встрял муж. — Это же бездушные люди, давно забывшие все свои клятвы! Поехали отсюда, нехорошо мне, душно!

Таня проводила «сладкую парочку» до выхода, чтобы те ненароком не сунулись со своими проблемами в реанимацию. Данилов тем временем открыл окно, чтобы проветрить помещение от «выхлопа», оставленного несостоявшимся пациентом.

— В наркологию многие не обращаются только потому, что боятся постановки на учет, — вернувшись, сказала Таня. — Неохота людям биографию себе портить и прав лишаться. А мужика этого я помню, бывал он у нас.

— Официально или неофициально?

— Конечно же неофициально, — улыбнулась Таня. — Это вы, Владимир Александрович, такой правильный, а некоторые врачи только и ищут как бы подзаработать.

— Слышал. Мне Марк Карлович рассказывал.

— Марк Карлович и половины того не знает, что здесь творится, — многозначительно сказала Таня. — Он знает только то, что ему рассказывают. А рассказывают ему далеко не все…

— Давайте сверим «движение» за сутки, — сменил тему Данилов. — Скоро уже на «пятиминутку» идти.

— Да-да, конечно…

Если Таня в глубине души и была уязвлена даниловской холодностью, то виду не подала.

До конца дежурства больше никого не привозили. Дежурство выдалось спокойное, можно сказать – отдых, а не работа. Данилов уходил домой полный сил. На улице он подумал о том, что раз спать не хочется, то сразу домой ехать нет смысла – можно прогуляться по утренней прохладе, а когда солнце начнет припекать, спуститься в метро.

Прогулка вылилась в настоящий марш-бросок – от Сухаревской площади до Таганской. Впечатлений набралось достаточно. Самым ярким из них стал мужичок, дополнивший наряд из футболки и джинсов галстуком пронзительно лилового цвета. Мужичок стоял на углу Сретенки и Ащеулова переулка и громким голосом сообщал прохожим:

— Этот безумный мир так тесен! Так тесен мир!

Прохожие не возражали. Москва населена очень покладистыми людьми. Они согласны со всем, что не идет вразрез с их личными интересами. Безумный так безумный, тесен так тесен.

Всю дорогу до дома Данилов строил версии, размышляя над тем, что мужичок в галстуке хотел сказать людям, но так ничего и не надумал. Прямо хоть возвращайся да спрашивай.

Глава шестая. Взятки гладки.

— Вчера был большой шухер в томографии, — сказал Агейкин. — Интересно, скажут ли об этом на пятиминутке?

— Что там случилось? — Данилова больше интересовали не томографические дела, а состояние и диагноз мужчины пятидесяти семи лет, оставленного под наблюдение в приемном отделении. — Праздновали чей-нибудь день рождения и побили стекла?

— Хуже. Доктора Саганчину вчера взяли с поличным на «левом» МРТ. Представляешь – ей две недели до декрета оставалось, а тут такая непруха!

— Знакомая фамилия.

— Что, учились вместе?

— Нет, просто про эту Саганчину и ее «шалости» мне рассказывал Марк Карлович.

— Кто тут меня поминает? — в ординаторскую вошел заведующий отделением. — Сплетничаете про начальство?

— Скорее, про отделение томографии, — ответил Данилов.

— А-а, вы уже в курсе…

— Как тут не быть в курсе? — хмыкнул Агейкин. — Соседний корпус как-никак, все на виду. К тому же те, кто вчера на свое исследование не попал, такой шум подняли – и в Братеево, наверное, было слышно. Носились тут мимо нас в «подкову» и обратно.

«Подковой» благодаря своей форме в обиходе назывался первый корпус Склифа, самый старый и недавно отреставрированный, бывший когда-то странноприимным домом графа Шереметьева. С первого корпуса и начался Институт имени Склифосовского.

— А зачем в «подкову»? — не понял Данилов. — Ведь томография в большом корпусе?

— Томография в большом, а оплата – в «подкове», в кассе при лаборатории, — пояснил Марк Карлович. — Другой кассы у нас в Склифе нет.

— Маразм, — оценил Данилов. — Пациентам надо идти через весь двор. А если учесть, что многие из них передвигаются не очень хорошо…

— …то создается прекрасная почва для всякого рода злоупотреблений, — закончил фразу Марк Карлович. — Но касса в первом корпусе, и с этим надо считаться. Открывать вторую в томографии слишком геморройно. Помещение, аппарат, человека сажать. Кому надо, пробежится до «подковы» и обратно. Пациенты пока особо не протестуют, а врачи – тем более.

— В детстве моем показывали по телику австралийский мультик «Восемьдесят дней вокруг света», — вспомнил Данилов, — там были золотые слова: «Используй то, что под рукою, и не ищи себе другого».

— Помню такой мультик, — сказал Агейкин.

— Вот наша Саганчина и использовала. Да и не только она. Правда, остальные так не зарываются. — Марк Карлович почесал за ухом. — Вы с ней не успели познакомиться?

— Нет.

— Красивая женщина и очень, надо сказать, шустрая. Своего не упустит. Как сообщают информированные источники, погорела она случайно…

Информированные источники Марка Карловича ошибались. Не исключено, впрочем, что никаких информированных источников и не было, а были обычные слухи, мгновенно возникающие из небытия и так же быстро исчезающие. На самом деле доктор Саганчина пострадала из-за своей жадности.

Магнитно-резонансная томография дело дорогостоящее – в среднем одно исследование стоит около пяти тысяч рублей. Официально, с уплатой в ту самую кассу, находящуюся в первом корпусе. Сумма немалая, и пациенты не прочь сэкономить, попытавшись договориться с доктором напрямую. За полцены. К обоюдной пользе. Кто их считает, эти исследования? Правильно – сам врач, который их производит. Сколько он покажет, столько начальство и увидит.

Пациенты, сэкономившие на расчете с врачом несколько тысяч рублей, ничего, кроме признательности, к доктору не испытывают и вряд ли побегут жаловаться. Особенно с учетом того, что каждому «левому» пациенту традиционно полагается бонус – проход на исследование вне очереди или по «сокращенной» очереди из таких же сообразительных людей.

— Там же принимают по записи! — может сказать тот, кто немного в курсе дела. — А записывают по телефону. Приходишь к назначенному времени, и все! Какая тут может быть очередь?

— Огромная! — ответит тот, кто в курсе дела не немного, а полностью. — Плевать там хотели на запись!

Ну, не то чтобы плевать, а соблюдать время никогда не получается. Даже при всем желании врача и при полном (не дай бог) отсутствии «левой» клиентуры. Склиф есть Склиф, и все его службы в первую очередь обслуживают тех, кто там лежит, а уже потом – народ со стороны. Часть «постояльцев» Склифа попадает на МРТ, так же как и на рентген, и на УЗИ, в срочном порядке. Это когда лечащим врачам надо немедленно знать, как там и что? В записи подобные случаи не учтешь, но тем не менее они ежедневно имеют место быть. А само исследование занимает не менее сорока пяти минут, а бывает так, что и больше. Это только команда доктора Хауса умеет укладываться в пять минут экранного времени, но это только в кино. Томографию не только провести надо, но и оценить вдумчиво и описать подробно. Поспешишь – только людей насмешишь.

Не исключено, что среди желающих «сэкономить» могут оказаться и «засланные казачки» или даже одетые в штатское оперативники. Тут уж нет готовых рецептов, каким образом можно отделить зерна от плевел. Остается уповать на интуицию и умение разбираться в людях.

Доктор Саганчина с удовольствием шла навстречу людям, давая им возможность «ополовинить» стоимость производимых ею исследований. Гуманизм – это, знаете ли, основная составляющая врачебной работы. Тылы у Саганчиной были крепкими – она делилась не только со своей медсестрой, но и Сами Знаете с Кем и потому работала спокойно, не боясь неприятностей. В то, что кто-то из карающих органов обратит на нее внимание, Саганчина не верила. У них, бедолаг, до всех, кто больничными листами торгует, руки не доходят, куда уж в другие сферы соваться.

Саганчину нельзя было назвать дурой – школу и университет она окончила с отличием, но кто сказал, что глупая мысль не может поселиться в умной голове? Дуракам ведь иногда умные мысли в голову приходят.

Со временем Саганчина освоила еще один метод «стрижки овец». Далеко не все пациенты, приходящие со стороны, знали, что исследование надо предварительно оплатить в другом корпусе. Медсестры периодически выходили к очереди и интересовались:

— Все оплатили исследование?

Не оплатившие спохватывались и бежали платить.

«Зачем лишать себя дополнительной возможности заработка?» – подумала однажды Саганчина и сказала медсестре:

— Аня, кончай-ка ты бегать в коридор! Ты ведь не обязана интересоваться оплатой.

— Хорошо, Анжела Михайловна, — ответила медсестра, давно усвоившая, что доктор зря ничего не говорит и не делает.

От полученной наличности медсестре Ане полагалась пятая часть. День, когда она уносила со смены меньше трех тысяч, считался прожитым зря. Аня не роптала на то, что ей приходится работать интенсивно, в напряженном темпе, она прекрасно понимала, что не поработаешь – не заработаешь. Подумаешь, большое дело – усталость. Поспишь дома – и все пройдет. А заработанные деньги останутся.

Первому же мужчине, вошедшему в кабинет без оплаченной квитанции, Саганчина предложила:

— Если вам неохота идти в первый корпус и пропускать очередь, то можете оставить деньги мне. Я в конце смены внесу их в кассу.

— Благодетельница вы наша! — обрадовался пациент, открыто любуясь красавицей-врачом. — Спасибо!

Разумеется, он оставил всю положенную по прейскуранту сумму, а не половину. У Саганчиной и сдача была наготове – она еще вчера разменяла в магазине пятитысячную купюру на сотенные и полтинники. Сдача – это святое, и кто ее зажилил – тот жулик! Фи, как нехорошо!

— Анжела Михайловна – вы гений! — восхищенно выдохнула Аня после ухода пациента.

— Спасибо за комплимент, Аня, — улыбнулась Саганчина. — Но до гения мне далеко.

Кто-то из любовников убедил Аню в том, что она похожа на актрису Ренату Литвинову, и с тех пор Аня, желая усилить сходство, начала разговаривать томно и с придыханием. От ее фирменного «Ну ложитесь же!» многие мужчины впадали в ступор, а один, пришедший делать компьютерную томографию черепа, растерялся настолько, что попытался снять брюки.

Проработав три года, Анжела Михайловна наконец-то уступила мужу, страстно мечтавшему о сыне или дочери, и собралась рожать. Перспектива как минимум полуторалетнего отсутствия на работе заставила ее увеличить темпы, попросту говоря – оборзела доктор Саганчина до невозможности.

«Спалилась» она с подачи одного из пациентов, блеклого мужчины по фамилии Румянцев, доцента строительного университета. Румянцев пришел проверить позвоночник и не позаботился о том, чтобы заранее оплатить исследование в кассе. Вдобавок, засидевшись в очереди, он попал в кабинет МРТ в половине девятого вечера, когда касса уже не работала.

Прейскурант по магнитно-резонансной томографии позвоночника был таков – за исследование двух межпозвоночных дисков надо было уплатить четыре тысячи девятьсот рублей, за четыре диска – семь тысяч триста пятьдесят рублей, а за шесть – девять тысяч восемьсот рублей. То есть благодаря системе «оптовых» скидок при расчете цены МРТ шести межпозвоночных дисков обходилось в два, а не в три раза дороже исследования двух дисков.

— А вы оплатили? — поинтересовалась Саганчина, не увидев в руках пациента заветной квитанции.

— Я думал, что оплата на месте, по факту, — ответил Румянцев и добавил: – Меня вообще-то дочь записывала. Сказала только прийти к восемнадцати ноль-ноль с паспортом и направлением из поликлиники.

Прийти на МРТ к восемнадцати часам и зайти в кабинет уже в двадцать тридцать! Под счастливой, вне всякого сомнения, звездой родился доцент Румянцев.

Мгновенно оценив обстановку, Саганчина взяла с Румянцева за его шесть межпозвоночных дисков не девять тысяч восемьсот рублей, а все четырнадцать тысяч семьсот. Умножила цену за два диска на три и назвала сумму. Гулять так гулять! Кто не рискует, тот – аутсайдер.

Румянцев, не чувствуя подвоха, оставил доктору для внесения завтра утром в кассу названную ею сумму, «протомографировался» и ушел довольный, потому что ничего страшного у него доктор Саганчина не нашла.

И все бы закончилось хорошо, если бы доцент Румянцев оказался менее дотошным человеком. Другой бы на вопрос дочери: «Как сходил, пап?» – ответил бы кратко и по существу: «Нормально, ничего плохого не обнаружили». Но доцент Румянцев, ученый и педагог в седьмом поколении, был не из тех, кто дает на вопросы краткие ответы. Он попросил чаю и начал обстоятельно рассказывать о том, как он стоял в пробке сначала на Северянинском мосту, а затем на Крестовском, как он долго искал, куда втиснуть свой «фордик» в окрестностях Склифа, как ему нахамил охранник на входе, как долго тянулась очередь…

На третьей чашке чая Румянцев наконец-то дошел до оплаты за исследование.

— Ты меня, Соня, чуть не подвела! — мягко упрекнул он. — Не сказала, что сначала нужно оплатить в кассе. Хорошо, что доктор попалась добрая, согласилась принять плату на месте.

— Извини, папа, — покраснела дочь. — Я рада, что все обошлось.

— Да, обошлось. Отдал я ей три пятитысячные, получил три сотни сдачи и стал раздеваться. Все металлическое надо с себя снимать…

— Подожди, пап. — Дочь Соня готовилась стать ученой и педагогом (в восьмом поколении), училась на четвертом курсе механико-математического факультета МГУ и не могла пройти мимо неясности с цифрами. — Сколько ты заплатил?

— Четырнадцать тысяч семьсот.

— Странно. На сайте было написано – девять восемьсот.

— Это за четыре диска.

— Нет, за шесть!

— Ты путаешь, Соня!

Соня, как дочь своего отца, была дотошной. Она притащила свой ноут, застучала по клавишам и минуты через три, когда отец дошел в своем повествовании до того, каким странным голосом разговаривала медсестра (наверное, у нее что-то не в порядке со связками), развернула экран к нему.

— Смотри! Я была права!

Румянцев посмотрел и схватился за грудь – приступ стенокардии. И денег жаль (почти пять тысяч потерять – это вам не кот начхал!), и обидно, что так нагло, в глаза обманули. И ничего ведь не докажешь – из свидетелей одна медсестра, да и та, стопудово, в доле.

Дочь побежала за нитроглицерином, а жена за соседкой-врачом.

По совпадению муж соседки работал в отделе по борьбе с экономическими преступлениями Центрального административного округа, на территории которого и расположен Склиф. Сочувствуя соседскому горю, он прикинул и заявил, что деньги, конечно, пропали безвозвратно (сколько можно предостерегать народ от расчетов мимо кассы?), но наказать наглую обманщицу можно.

— Только пока помалкивайте насчет этого, — попросил он, — чтобы не спугнуть. На работе не рассказывайте и, самое главное, в Интернете об этом не пишите. Наша работа лишнего шума не любит, не цирк.

Румянцевы пообещали хранить тайну во имя торжества справедливости.

— Ты, Сережа, только скажи, когда суд будет, — попросил Румянцев. — Я обязательно приду.

— Ну до суда еще, как до луны. — Сережа (для некоторых – гражданин майор) суеверно постучал по дереву.

На следующее утро он посовещался с начальством. В результате совещания появилось оперативное дело № 1612, которое сам майор, по аналогии со старым фильмом, называл «Делом Румянцева».

Какая рыба не клюнет на классную, аппетитную наживку? В качестве наживки была выбрана одна из сотрудниц отдела, общительная хохотушка с добрыми глазами и ямочками на щеках. Повод – томография коленного сустава, был выбран не просто так, а со смыслом. С больным коленом ходить тяжело, значит, просьба: «А нельзя ли расплатиться на месте?» – будет смотреться естественно. Не забыли и про алюминиевую трость, на которую предстояло опираться мнимой больной.

Инструкции были просты – прийти без квитанции, попросить войти в положение, если не получится – уходить, не проявляя чрезмерной настойчивости. Не получилось сегодня у одного – получится завтра у другого.

Четверо обеспечивающих операцию – два оперативника и двое понятых – сидели в коридоре, на них никто не обращал внимания.

Операция прошла без сучка без задоринки. Уговаривать доктора не пришлось, просить – тоже. Сама предложила:

— Что вы будете напрягаться, тем более – с травмой мениска. Давайте деньги мне, я их завтра в кассу сдам, когда стану отчитываться.

Деньги, как и положено, имели надпись «взятка», видимую лишь в ультрафиолетовых лучах, и были посыпаны порошком, оставляющим следы на пальцах. Пять тысячных бумажек, две по сто и две по десять. Пять тысяч двести двадцать рублей, согласно прейскуранту.

Плавному течению операции чуть было не помешал бодрый пенсионер с военной выправкой, ломанувшийся к дверям с воплем: «Мне только спросить!», но один из оперативников поймал его за руку и голосом, не терпящим возражения, предложил обождать. Пенсионер повиновался, хоть и без большой охоты.

Мнимая больная не стала лезть в «нору», как на профессиональном врачебном жаргоне называют цилиндрическую камеру, в которую помешается пациент. Рассчиталась с доктором, дождалась, пока та уберет деньги в свою сумку, и подошла к двери.

— Вы куда? — окликнула ее Аня. — Вам сюда!

— Сейчас, только мобильный мужу отдам…

В открытую дверь вошли четверо. Дальше все пошло по установленному сценарию. Демонстрация удостоверений, предложение добровольно выдать неправедно полученные деньги, изъятие, оформление.

Кто-то из коридора сунулся в дверь и услышал:

— Сегодня больше никого смотреть не будут, можете расходиться!

Саганчина попыталась изобразить обморок, но от волнения вместо обморока получилась истерика.

— Да не убивайтесь вы так, — пожалел ее один из оперативников. — Ночевать будете дома, под подпиской о невыезде. И осудят вас условно, учитывая ваше положение…

— А что будет со мной? — спросила Аня.

— Пока есть основания считать вас сообщницей.

— Но почему?

— Потому что преступление было совершено в вашем присутствии и вы этому не воспрепятствовали.

Оперативники прекрасно понимали, что любой мало-мальски толковый адвокат легко превратит Аню из сообщниц в свидетельницы (в конце концов, она могла думать, что доктор действительно внесет полученные деньги в кассу), но привычно нагоняли страху. С перепугу языки хорошо развязываются, это аксиома.

На следующий день Саганчина «села» на больничный, и было ясно, что она будет сидеть на нем до ухода в декретный отпуск. В отделении компьютерной и магнитно-резонансной томографии потеря одного специалиста переполоха не вызвала и неудобств не создала. На место Саганчиной, которую из-за беременности считали «отрезанным ломтем», заведующий загодя переманил знакомого врача из Боткинской больницы. Достаточно было позвонить и попросить перейти в Склиф на две недели раньше оговоренного.

За неосуществление надлежащего контроля приказом директора института заведующему отделением был объявлен выговор, который тот воспринял с поистине философским спокойствием. Будучи опытным администратором, он прекрасно понимал, что без выговора тут не обойтись. ЧП было? Было! Значит – должен быть и выговор. Нет наказания без вины и нет вины без наказания. Се ля ви или, вернее, а ля гер ком а ля гер.

Как и положено, заведующий отделением продемонстрировал «исправление ошибок». Собрал своих врачей и медсестер и минут пять рассказывал им о недопустимости принятия от пациентов денег и подарков. Ни под каким предлогом. Все молча выслушали, понимая, что начальство обязано откликнуться на происшествие, и разошлись.

Саганчиной никто не сочувствовал, ее в отделении не любили. Женщины – за броскую внешность, мужчины – за острый язык, и все вместе – за излишнее самомнение. Анжела Михайловна не упускала возможности подчеркнуть, что она, обладающая множеством исключительных достоинств, заслуживает куда более лучшей участи, нежели «прозябание в этой дыре». К тому же она совершенно не участвовала в частной жизни отделения – совместном праздновании дней рождения и прочих дат. Гордость не позволяла…

— Слышали про томографию? — спросила Данилова Таня. — Чувствую, одним врачом дело не закончится.

— Вчера в большом корпусе милиция трех врачей арестовала, — поделился новостью охранник.

— Склиф начали трясти сверху донизу, вся администрация ходит под подпиской о невыезде, — под открытым окном ординаторской курили и обменивались новостями два ординатора. — Ой, чувствую, будет тут шороху…

— Это правда, что вашего директора вчера арестовали? — спросил врач, шапочно знакомый Данилову по работе в «скорой». Врач привез очередного наркомана, заодно решил узнать свежие новости.

Случай с доктором Саганчиной почему-то обошли вниманием журналисты, как газетные, так и телевизионные, отчего он оброс массой невероятных подробностей. Несколько дежурств подряд Данилову пришлось отвечать на вопросы приезжавших врачей скорой помощи. В конце концов ему это так надоело, что, услышав стандартное: «А правда…», он сразу же рявкал: «Неправда!» Казалось, что все вокруг дружно играют в игру под названием «испорченный телефон», в которой исходное сообщение обычно совсем не похоже на конечное.

Глава седьмая. Аbеrrаtiо istиs[3].

Ольга Николаевна из первой «травмы» нагнала Данилова на улице, уже за пределами Склифа.

— Это все-таки вы! — удовлетворенно констатировала она, поравнявшись с ним. — Доброе утро!

— Доброе. — Данилов остановился. — А вы сомневались?

— Трудно узнать человека со спины и в штатском, если до этого видела его спереди и в халате. Вам в метро?

— В метро.

— Так пошли!

Шли они не спеша – субботнее утро и беседа не располагали к поспешности.

— Трудное было дежурство? — поинтересовался Данилов.

— Не очень, удалось поспать часа три. В два приема. А как – у вас?

— То же самое, но только в один прием. Устал бегать к вам в центральный приемник.

— К хирургам? — прищурилась Ольга Николаевна.

— Да, а как вы угадали?

— Так Федякин же дежурил. А он известный перестраховщик. Небось к каждому, кто со следами от инъекций на руках, вызывал?

— Не только, — улыбнулся Данилов. — Еще к женщине, накануне перебравшей снотворного, к бабульке, которую якобы травят сын с невесткой…

— Ну, это вечная тема. Я на такие жалобы давно внимания не обращаю. Травят-травят, да все никак не отравят, это из цикла «Хроники маразма»…

— Потому-то вы меня ни разу и не вызвали.

— Я вменяемая, — рассмеялась Ольга. — Но зато могу пригласить вас в гости на чашечку кофе…

— Прямо сейчас? — Данилов слегка опешил от неожиданного предложения. — После дежурства?

— Да, — подтвердила Ольга Николаевна. — Прямо сейчас, после дежурства. Я никогда не сплю днем – от этого напрочь сбивается весь ритм. Вы никого не обеспокоите, потому что я живу одна. И к тому же у меня есть веский повод!

— Какой же?

— Хочу похвастать наследством!

— Звучит интригующе! — Данилову никто никогда не хвастал наследством. — А почему именно мне?

— Потому что больше некому, то есть больше никто не оценит мое наследство и не позавидует! — Увидев недоумение во взгляде Данилова, Ольга Николаевна добавила: – Это скрипка. Концертная «Кремона» начала пятидесятых, сделанная еще по старинке, без искусственного ускорения сушки и полимеров. Причем в идеальном состоянии – кажется, до меня на ней никто не играл. Представляете?

— Не представляю, — признался Данилов.

— Хотите увидеть? Да не стесняйтесь, ваш визит никоим образом не скомпрометирует меня в глазах моих соседей…

— Я не стесняюсь. — Данилову и впрямь захотелось увидеть скрипку. Сам он тоже играл на чешской скрипке, но на современной. И не на концертной, а на профессиональной, представляющей собой нечто среднее между ученической и концертной.

— И правильно делаете! — обрадовалась Ольга Николаевна. — Я живу на «Алексеевской», это совсем рядом…

По дороге от метро к ее дому они незаметно перешли на «ты» и перестали хоть и редко, но вставлять в обращение отчества. И в самом деле – не на работе же, чего разводить лишние церемонии?

Попытки Данилова купить по дороге чего-нибудь сладкого к кофе были пресечены на корню.

— Из сладкого я ем только горький шоколад и сухофрукты, — сказала Ольга. — И того, и другого у меня в избытке. Терпеть не могу ходить по магазинам, поэтому покупаю сразу помногу.

— Прекрасная фраза: «Из сладкого я ем только горький шоколад…».

— По-другому и не скажешь. Кстати, мы уже пришли – вот мой подъезд.

Ольга держалась естественно и непринужденно, словно они были знакомы много лет, и оттого неловкость, вызванная неожиданным приглашением, быстро улетучилась. Усадив Данилова в кресло, Ольга вручила ему пульт от телевизора, открыла окно и сказала:

— Посиди здесь, я на кухню…

Через минуту вкусно запахло кофе. Когда Данилов вышел на второй круг переключения каналов, Ольга появилась с подносом в руках. Угощение, как и было обещано, состояло из кофе, плитки шоколада с запредельным содержанием какао и кураги, янтарного изюма и сушеного инжира.

— Были еще ананасные дольки, но я их слопала, — призналась Ольга. — Они самые полезные, помогают беречь фигуру.

О диетах женщины могут разговаривать самозабвенно и до бесконечности, поэтому Данилов перевел разговор на другую тему:

— Может, расскажешь историю скрипки? Как вышло, что до тебя на ней никто не играл?

— Родной брат моего деда был кадровым офицером, летчиком. В пятидесятые он служил в Чехословакии. Оттуда и привез эту скрипку для своей маленькой дочери. Надеялся, что она станет музыкантом. Поскольку один из моих предков до революции был профессором Московской консерватории, музыкальная тема в нашем роду пользовалась большой популярностью. Тетка скрипачкой не стала – походила год в музыкальную школу и бросила, так и не дойдя до взрослых скрипок. Скрипка лежала на антресоли в футляре, обернутом в мешковину, и ждала своего часа. Какого часа, непонятно, ведь никто в семье музыкантом так и не стал. После тетиной смерти ее сын отдал скрипку мне. На память… Поэтому-то я и называю ее наследством.

— Скрипка с семейной историей – это здорово.

— Здорово было бы, если б ее сделал сам Страдивари, — пошутила Ольга. — Тогда бы я…

— …занялась музыкой!

— Нет, продала бы ее, ушла из медицины и стала бы жить на проценты с капитала. Кстати, кофе не отравлен, его можно пить…

— Не нравится работать в медицине? — Данилов сделал глоток кофе.

— Не нравится заниматься маразмом, — поморщилась Ольга. — Лечить мне нравится. Соберешь косточку как пазл и чувствуешь себя чуть ли не богом. Но это касается травматологии как таковой. А вот все сопутствующие факторы меня сильно достают.

— Что именно? — Данилов закусил кофе инжиром и нашел, что это здорово.

— Ты еще спрашиваешь? Да все – отношение руководства, отношение больных, необходимость вечно подстраховываться, перестраховываться и переперестраховываться… Тебе ли это объяснять?

— Насчет подстраховываться и перестраховываться мне объяснять не надо, — ответил Данилов. — Больные же, они, как и люди, разные…

— Разные-то разные, но разве ты не замечаешь, что с каждым годом меняется отношение пациента к врачу? Оно становится все более требовательным и каким-то… пренебрежительным, что ли. Чуть что – сразу хамят. Вот последний пример – вчера одной из выписывающихся вызвали перевозку. Я ее предупредила, что перевозка будет в течение дня, возможно, и поздно вечером. И что же? В половине шестого она вваливается в ординаторскую и начинает орать на меня: «Что у вас за порядки?! Где перевозка?! Почему так долго едет!? Вызывайте такси за ваш счет!» Это я мягко передала суть выступления… Полчаса на нее потратила, хотелось уже послать открытым текстом, но сдержалась. И такое – каждый день. Знаешь, за все время ординатуры мне нахамили всего два раза, по одному случаю в год. Теперь же – по три раза в день!

Кофе допили в молчании.

— Хочешь еще? — предложила Ольга.

— Спасибо, мне хватит, — твердо отказался Данилов.

— Тогда пошли мыть руки! — распорядилась Ольга.

Как хирург никогда не начнет делать операцию грязными руками, так и музыкант не станет касаться инструмента, не вымыв рук. Особенно если до того ел руками сухофрукты.

Стены ванной комнаты были выложены черным кафелем с тоненькими веточками и маленькими листочками, выписанными серым. Черная раковина, черная душевая кабина, даже потолок был серым, в тон узору.

— Что – мрачновато? — поинтересовалась Ольга.

— Нестандартно, — дипломатично ответил Данилов.

— На работе устаю от обилия белой и голубой плитки, вот и захотелось контраста. Не нравится?

— Пока еще не понял, — честно признался Данилов, вытирая руки оранжевым полотенцем, совершенно выпадавшим из дизайнерской концепции…

Коллекционеры в первую очередь оценивают скрипки по внешнему виду. Скрипачи – по звуку. Звук у Ольгиной скрипки был превосходным – чистым и глубоким. Непринужденная манера исполнения только подчеркивала достоинства инструмента. Это была игра такого класса, когда слушатели забывают и про скрипача, и про скрипку, оставаясь наедине со звуками, казалось, заполняющими всю Вселенную.

Данилов слушал с удовольствием. Ольга предпочитала творчество других композиторов, нежели он. Заключительная вещь была вообще незнакома Данилову.

— Что это было?

— Инвенция для скрипки Бонпорти, — ответила Ольга. — Правда, не из тех, что приписывались когда-то Баху, а другие. На мой взгляд, это одно из самых гармоничных произведений в моем репертуаре…

— У тебя отличный репертуар, — похвалил Данилов.

— Хочешь поиграть на моей исторической скрипке? — Ольга протянула инструмент Данилову.

— Нет, спасибо. — Подобно большинству музыкантов, Данилов считал, что исполнитель у инструмента может быть только один. У каждого скрипача своя манера постановки смычка, своя сила нажатия на струны, и вообще, чужой инструмент – это чужой инструмент. — Мне, пожалуй, пора…

Данилов встал.

— Как скажешь. — Ольга заметно погрустнела, и Данилову захотелось сказать ей что-нибудь хорошее.

— Спасибо за прием, мне очень понравилось все, но больше всего твоя игра на скрипке.

— Тебе спасибо. Так приятно играть для кого-то, а не только для себя. — Ольга аккуратно убрала скрипку в футляр.

— Каждый музыкант играет по внутренней потребности, — улыбнулся Данилов, — а это значит, что он играет в первую очередь для себя. Слушатели – это всего лишь приятное дополнение.

— Смотря, какие слушатели… — Ольга подошла вплотную к Данилову и неожиданно обвила свои руки вокруг его шеи.

Данилов мягко попытался освободиться, но хрупкие на вид руки Ольги держали его крепко.

— Мне так хочется, чтобы ты остался у меня еще ненадолго. — Губы у Ольги были горячими, и слова они произносили такие же горячие, прямо – обжигающие. — Думай обо мне что хочешь, только не уходи…

«Не надо, пожалуйста», — хотел сказать Данилов, но неподвластные разуму руки уже обнимали Ольгу, а губы тянулись к ее губам.

Поцелуи с одновременным освобождением друг друга от одежды продлились не более минуты. Затем Ольга увлекла Данилова через коридор в спальню.

— Я – твоя скрипка, — сказала она, извиваясь в его объятиях, и больше ничего не говорила, только постанывала от наслаждения.

В глубине души Данилов понимал, что он поступает недостойным образом, но поделать с собой ничего не мог…

— Это называется – нечаянная радость, — сказала Ольга, когда они, наконец, утолили страсть. — Ты сердишься на меня?

— Нисколько не сержусь, — ответил Данилов и не соврал. Какой смысл сердиться на соблазнившую тебя женщину? В конце концов, им обоим было хорошо друг с другом. Ему, во всяком случае, точно было хорошо. Даже очень.

— Это хорошо. — Ольга приподнялась на локте и посмотрела Данилову в глаза. — Ты придешь еще?

— Не уверен, — ответил Данилов.

— Почему? — Тонкие брови Ольги взметнулись вверх. — Я слишком торопилась, да? Извини, просто у меня почти год никого не было… В следующий раз буду вести себя как надо. Ты оценишь.

— Да не в этом дело. — В подобной ситуации было просто невозможно не обнять Ольгу и не привлечь к себе. — Просто наши отношения бесперспективны, а в бесперспективных отношениях есть что-то угнетающее, я ведь женат…

— Знаю, — ответила Ольга, прижимаясь к нему всем телом. — Семейное положение каждого из мужчин в Склифе сразу же становится достоянием общественности. Но я же ни на что не претендую, только на встречи… Иногда.

— Сначала это будут просто встречи, потом тебе может захотеться большего, и случайно окажется так, что ты почувствуешь себя обманутой…

— Мне всегда везло на зануд, — вздохнула Ольга. — Скажу для сведения – я люблю жить одна и не собираюсь жертвовать своим одиночеством, чтобы не пришлось считаться с чужими привычками и желаниями. Когда-то я очень хотела завести ребенка, но выяснилось, что мне это не под силу, поэтому внебрачных детей от меня можешь не опасаться. Для бесед по душам и поездок на море у меня есть подруги…

— Тогда зачем тебе я? — полушутя-полусерьезно спросил Данилов.

— Для секса и редких походов на концерты в Большой зал консерватории, — рассмеялась Ольга, легонько царапая Данилова ноготками. — Если ты считаешь, что этого много, то я согласна вычеркнуть второй пункт.

«Положение то еще, Вольдемар, — сказал себе Данилов. — Щекотливей не бывает…».

Он давно вышел из того возраста, когда веришь, что секс может быть просто сексом и не влечь за собой ничего. На самом деле с секса все только начинается – и настоящие отношения, и взаимные обязательства, и осложнения с неприятностями. К тому же Данилову было отчаянно стыдно за сам факт измены. Пусть эта измена была случайной, спонтанной, в какой-то мере неосознанной, но тем не менее изменой от этого она быть не переставала…

Правильнее всего было встать, молча одеться и уйти. Навсегда. И при встречах в Склифе коротко, по-деловому здороваться, не более того.

Но подумать легко, а сделать трудно. Хотя бы потому, что подобное поведение было бы невежливым по отношению к милой, очень симпатичной и явно расположенной к нему женщине, которая пригласила его в гости, угостила вкусным кофе, развлекла игрой на скрипке и напоследок показала ему «небо в алмазах». Оттолкнуть ее и начать одеваться было невозможно. Раньше надо было отталкивать. До того, как… Но и просто лежать тоже было невозможно – чувство недовольства собой нарастало и могло спровоцировать взрыв.

«Хорошо бы, если сейчас позвонил мобильный», — подумал Данилов, но телефон не думал приходить на помощь своему владельцу. Да и кто будет звонить в субботу раньше полудня? А до полудня еще оставалось двадцать минут.

Положение спасла Ольга. Если, конечно, это можно было назвать спасением.

— Ты все же сердишься, — тихо сказала она и замолчала, то ли ожидая ответа, то ли обдумывая следующую фразу.

Данилов молчал.

— Ты больше не придешь…

— Наверное – да. — «Наверное» Данилов вставил из вежливости. — Не приду.

— Тогда я возьму от жизни все, что она способна мне дать, ладно? — Рука Ольги скользнула вниз по животу Данилова, проверяя, готов ли он к новым подвигам.

Для того чтобы немедленно встать и уйти, надо было быть святым праведником. «Семь бед – один ответ!» – рассудил Данилов и около получаса ни о чем больше не думал…

На обед Ольга разогрела в микроволновке пиццу, которую они мгновенно съели. Пришлось доставать из холодильника новую.

Данилов чувствовал себя неловко, а Ольга держалась естественно, без тени смущения. Шутила, интересовалась гастрономическими предпочтениями Данилова и рассказывала смешные случаи из жизни своего отделения.

Начала она с суеверного заведующего отделением, не выносящего идущих навстречу санитарок с пустыми ведрами, затем рассказала об одном из врачей, достававшем коллег своим поэтическим дарованием, которого на самом деле не было, и так постепенно дошла до санитаров.

— Наш санитар Юрий Ильич, который возит народ на рентген и прочие обследования, когда-то был художником. И вроде неплохим. Хорошо зарабатывал, много пил и в конце концов оказался на койке у нас в нейрохирургии. Пока лежал, присмотрел себе работу, правда, не в нейрохирургии, а у нас. Конечно же он любит, когда его благодарят – полтинником или там сотней. И как-то раз один то ли жадный, то ли выживший из ума дед отблагодарил Юрия Ильича белорусской сторублевкой, то есть по нашим деньгам дал ему рубль. Ильич обиделся и решил отомстить. Дома карандашами нарисовал полтинник, который с трех шагов, если не сильно приглядываться, можно было принять за настоящий, и на следующий день торжественно вручил его деду со словами: «Вы мне вчера много дали, вот вам сдача». Произошел скандал, в результате которого полтинник забрал себе наш заведующий, в свою коллекцию интересных вещей. Теперь все отделение пристает к Ильичу – то пятитысячную просят нарисовать, то сто долларов…

Данилов слушал, ел пиццу и, чтобы не казаться невежливым, травил в ответ свои байки – токсикологические и скоропомощные.

— Если что – заходи в гости, я буду рада, — сказала Ольга, целуя Данилова в щеку на прощание. — Можешь считать это постоянно действующим приглашением…

«Вроде абонемента», — чуть было не пошутил Данилов, но вовремя осекся, поняв, что это прозвучало бы по-хамски.

— …В одинокой жизни есть свои преимущества и свои недостатки, — после небольшой паузы продолжила Ольга. — Я привыкла к одиночеству и иногда просто смакую его, но ничего замечательного в нем не нахожу. Как будто нет нитей, связывающих меня с миром… Это я к тому, что я действительно буду рада тебя видеть.

— Спасибо, все было замечательно, — ответил Данилов.

Телефонами они так и не обменялись.

«Мальчишка! Идиот! Казанова с музыкальными наклонностями! Искатель приключений на свою голову!..» Фантазия у Данилова была хорошей. Пока ехал в метро, наградил себя доброй сотней уничижительных эпитетов. Заодно подумал о том, как объяснить дома столь позднее возвращение с дежурства.

Собственно, вариантов было два – сказать правду и правдоподобно соврать. Правдивый вариант был хорош с точки зрения правдивости как таковой и плох во всех остальных отношениях.

Ну что может подумать женщина, муж которой только что признался в измене? Какие чувства она должна испытывать? Скакать от радости, вот, мол, он у меня какой мачо? Навряд ли… Радоваться тому, что у мужа от нее нет секретов? Да – и одновременно расстраиваться от того, что муж ей изменил. Дальше начнется анализ, то есть банальное «самокопание» – почему так произошло? Ведь раньше он так не поступал? И так далее, до полного разлада в семье. А может, просто впасть в ярость и устроить скандал. Если хорошо постараться, потом стыдно будет обоим. И больно…

Короче говоря, правда правде рознь, что бы там ни утверждали Сократ и Лев Толстой. Есть такая правда, от которой ничего, кроме вреда, не дождешься.

«Это был единичный случай, — убедил себя Данилов. — Можно считать, что ничего не было, а то, что было на самом деле, лучше поскорее забыть!».

Забывать в одиночку проще, чем забывать вдвоем, поэтому следовало придумать подходящий повод для оправдания. Данилов решил не мудрить и сослаться на то, что его подвел сменщик, доктор Агейкин, опоздавший на пять часов. Версия была простой, как правда, и безопасной, как искусная ложь. Провалиться она могла лишь в том случае, если бы Елена, обеспокоенная долгим отсутствием Данилова, в первой половине дня позвонила ему на работу по одному из телефонов приемного отделения и узнала, что он ушел вовремя. Но Елена прежде всего позвонила бы на мобильный. На мобильный же никаких звонков не поступало. Значит – версию можно озвучивать, все в порядке, комар носа не подточит.

Так оно и вышло. Елена только поинтересовалась в отношении Агейкина:

— Видно, погулял хорошо накануне?

— «Хорошо» – не то слово. — Данилов запнулся, возводя напраслину на ни в чем не повинного коллегу, однако – пронесло. Больше вопросов не последовало. Данилов скинул кроссовки и отправился под душ – смывать с себя грехи. Смывал обстоятельно, долго, но чистым себя так и не почувствовал.

Для пущего правдоподобия ему пришлось съесть обед, приготовленный Еленой, — грибной суп-пюре и свиную отбивную с гарниром из цветной капусты. Причем съесть не абы как, медленно действуя столовыми приборами, а с огромным аппетитом изголодавшегося человека. Ничего – справился, только от добавки наотрез отказался, потому что для добавки места попросту не было.

— Ляжешь спать?

— Нет, полежу и посмотрю телевизор, — ответил Данилов. — У нас, часом, нет никакой новой комедии?

— Есть одна о том, как три дамы грабят банк. Я ее уже смотрела, мне понравилось. Хочешь?

— Да я просто всю неделю мечтал увидеть, как три дамы грабят банк! — пошутил Данилов. — Надо же расширять кругозор, глядишь, и пригодится. Стрельбы там много?

— Нет совсем, разве что один взрыв в самом конце…

— Не рассказывай, умоляю! Где диск?

— Скорее всего, в плеере.

Фильм оказался хорошим – что называется, весело и со смыслом. Немного удивили отсутствие счастливого конца в заключительной части, но в последних кадрах все стало на свои места – прытким особам удалось остаться при деньгах.

Где-то на середине фильма к Данилову присоединился Никита, Когда фильм закончился, Никита спросил:

— А что такое «аберрацио иктус»?

— Насколько я помню, это юридический термин, — напряг память Данилов. — Что-то вроде того, когда хочешь убить одного, а случайно попадаешь в другого.

— А я думал, это из медицины, раз латынь.

— Латынь много где используется. А можно полюбопытствовать, откуда такой интерес?

— Ну… одна из наших девочек сказала… своему парню, что встречаться с ним – это «аберрацио иктус».

Без труда можно было догадаться о том, что этим парнем был Никита. Хотя бы по его пунцовым ушам.

— Какие у вас продвинутые девочки! — удивился Данилов. — Этот термин, кроме юристов, мало кто знает.

— А что она хотела сказать на самом деле?

— То, что парень ей не нравится, наверное.

— Я тоже так подумал, — «раскололся» Никита, — только не понял, что такое «аберрацио иктус», а она объяснять не стала.

«То, что произошло со мной сегодня, это тоже ведь своего рода «аберрацио иктус», — подумал Данилов. И тут же возразил себе: – Нет, неверно. «Аберрацио иктус» подразумевает изначальное стремление совершить преступление, а у меня такого намерения и в помине не было…».

Глава восьмая. Больница при институте или институт при больнице?

Данилов поначалу не придал значения шуму, доносившемуся из смотровой. Ну, голоса и голоса, может быть, к медсестре Маше заглянул кто-то из медсестер, и теперь девушки рассказывают друг другу анекдоты. Но очень скоро разговор перешел на крик, и Данилову пришлось покинуть диван в ординаторской и пойти наводить порядок. Орать в медицинском учреждении нельзя.

В смотровой давала волю эмоциям толстуха в розовом сарафане. Стояла в бойцовской позе скандалистки – левая рука упирается в бок (заодно и висящую на плече сумку оберегает от посягательств), правая протянута вперед и то грозит указательным пальцем, то потрясает кулаком, то машет ладонью. Со стороны может показаться, что женщина играет в «камень – ножницы – бумагу».

— Да я вас всех тут!.. — орала толстуха. — Вы еще не понимаете, с кем связались! Самому Целышевскому завтра же расскажу, что у вас здесь творится! Я не семечками на базаре торгую, я в городской администрации работаю!..

Стандартный набор фраз и угроз – ничего нового. Маша благоразумно стояла в трех метрах от посетительницы, возле открытой двери, ведущей в коридор (мало ли что психопатке в голову взбредет – еще с кулаками накинется), а за порогом переминался с ноги на ногу охранник.

Судя по тому, что охраннику не было велено выставить посетительницу за дверь, Данилов предположил, что ее гнев не беспричинен.

— А это – кто?! Ваш заведующий?! — Толстуха впилась глазками в Данилова.

— Я дежурный врач приемного отделения, — представился Данилов. — В вечернее время, когда начальство отдыхает, решаю вопросы вместо заведующего. Фамилия моя Данилов. Зовут Владимиром Александровичем.

— Вы, наверное, уже все слышали?!

— Я слышал, как здесь упоминали директора департамента здравоохранения, его здесь часто вспоминают, и еще слышал, что вы работаете в городской администрации. В каком подразделении, можно узнать – в ДЭЗе, наверное?

Людей, страдающих «синдромом ба-а-альшого начальника», надо сразу же ставить на место, иначе разговора с ними не получится. По тому, как сверкнули глаза женщины, Данилову стало ясно, что с ДЭЗом он угадал.

— Тогда слушайте! — Правая рука перестала играть в «камень – ножницы – бумагу» и тоже уперлась в бок, словно женщина готовилась пуститься в пляс. — Две недели назад я положила к вам свою свекровь! Только принимал ее другой врач…

— Куда именно ее положили? — Данилов сел за стол и указал рукой на свободный стул. — В какое отделение?

— В психосоматическое. — Женщина села осторожно, словно боясь, что стул под ней взорвется или развалится. — Она у нас чудить любит, вот надумала аллохолом отравиться, съела целую упаковку…

Аллохол – желчегонный препарат. Отравиться им практически невозможно.

— На что ваша «психосоматика» похожа? Это какой-то концлагерь!

— Давайте по существу, — попросил Данилов. — Наше психосоматическое отделение, конечно, не пятизвездочный отель, но и не концлагерь.

— Там воняет!

— Специфика отделения такова, что туда попадают люди с нарушениями психики. Некоторые из них чистоплотностью не отличаются…

— Да там все засрано и зассано!

— Как вас по имени-отчеству?

— Виктория Михайловна!

— Так вот, Виктория Михайловна, если вы пришли вечером для того, чтобы обсудить со мной санитарное состояние психосоматического отделения…

— Да плевать я хотела на ваше состояние! У меня свекровь пропала! Если мы сейчас не проясним этот вопрос, я обращусь в милицию и объявлю розыск! Я не удивлюсь, если вы втихаря разобрали старуху на органы!

«Спокойствие, только спокойствие, Вольдемар!» – одернул себя Данилов и продолжил взывать к логике.

— Могу я узнать фамилию и год рождения вашей свекрови?

— Межевова Анна Ивановна, тридцать первого года рождения. Лежала в триста пятнадцатой палате.

— Скажу сразу: органы человека тридцать первого года рождения коммерческой ценности не представляют. В то, что мы тут не «разбираем», как вы выразились, на органы, вы конечно же не поверите…

— Хорошо, пусть не разбираете, но где она? Кроме меня с мужем забирать ее некому. Я ее не забирала, муж тоже. Где Анна Ивановна? Только не убеждайте меня в том, что она ушла из отделения своими ногами, она дома до туалета дорогу забывает!

— Маша, вы смотрели движение? — спросил у сестры Данилов.

— Смотрела, Межевова выписана.

— Покажите журнал.

Маша показала журнал. Действительно, пациентка, о которой шла речь, числилась в выписанных.

— И одежды ее в отделении нет, — сообщила Маша.

— А вы и в отделении уже были? — уточнил Данилов.

— Была, но что толку? Девчонки на посту сказали, что по их данным она выписана, лечащий врач сегодня не дежурит…

— Кто лечащий врач?

— Аванесова.

Маша подошла к делу ответственно – собрала всю возможную информацию.

— Подождите десять минут, Виктория Михайловна, я все выясню и сообщу вам, — сказал немного успокоившейся толстухе Данилов. — Только очень прошу – не кричите, это все же больница, а не рынок, ладно?

— Ладно, — буркнула Виктория Михайловна. — Но предупреждаю, вам не удастся…

— Давайте без угроз, хорошо? — Данилов слегка повысил голос. — Я уже пуганый, знаете ли, и не раз! И помогаю вам не потому, что боюсь каких-то последствий! Я рядовой врач, не начальник. Мне, образно говоря, кроме своих цепей, терять нечего.

Виктория Михайловна поджала губы.

Из ординаторской Данилов позвонил лечащему врачу, благо список всех телефонов врачей седьмого корпуса, как мобильных, так и домашних, висел на стене. Так положено, на всякий случай.

Доктор Аванесова сразу же вспомнила Межевову.

— А, это та бабушка, которая своими какашками на стенах пыталась рисовать. Я перевела ее в тринадцатую психиатрическую, в шестое отделение…

Данилов так и думал, что сестры ошибочно отметили Межевову в «движении» – суточном отчете о поступлении-выбытии пациентов – выписанной, а не переведенной.

— А родственникам не сообщали, Нонна Аветисовна?

— Старшая сестра должна была позвонить, забыла, наверное…

Информацию о переводе Виктория Михайловна восприняла спокойно. Данилов опасался, что она начнет качать права, выясняя, как врачи могли перевести старушку без согласия родственников, но обошлось без нового скандала.

— Спасибо, доктор. Адрес и телефон не подскажете?

— Отчего же, подскажу.

Данилов достал из ящика стола пухлый адресный справочник и, быстро найдя нужную страницу, списал на чистый лист бумаги адрес тринадцатой психиатрической больницы и телефоны ее справочной и приемного отделения.

Для полного спокойствия Данилов позвонил в приемное отделение больницы и узнал, что Межевова действительно поступила и в настоящее время лечится в шестом отделении. Коллега из тринадцатой психиатрической был столь любезен, что сообщил и номер палаты, и имена лечащего врача и заведующего отделением.

— Вы мне еще свою фамилию запишите, — попросила Виктория Михайловна, когда Данилов протянул ей лист с информацией.

— Зачем? — удивился Данилов.

— На всякий случай, вдруг я благодарность вам захочу написать…

— Жалобу не напишете, вот и будет благодарность, — пошутил Данилов, но записал не только фамилию, но и имя с отчеством. Не жалко, раз просят.

Виктория Михайловна, как оказалось, не собиралась ограничиваться одной лишь письменной благодарностью. Получив от Данилова бумажку с информацией, она взамен положила на стол другую, оранжевую. Купюру в пять тысяч рублей.

— За что? — поинтересовался Данилов.

— За помощь!

— Заберите, пожалуйста.

— И не подумаю, Владимир Александрович! — Виктория Михайловна встала и направилась к выходу.

Что делать в подобной ситуации? Пришлось Данилову с денежкой в руках догонять свою благодетельницу и чуть ли не силой возвращать ей подарок.

Незваные гости появились тогда, когда купюра еще была в руке Данилова. Гостями оказались заместитель директора института по лечебной части Ромашов и двое незнакомых Данилову мужчин. Все были в белых халатах, то есть еще находились на работе, несмотря на то, что шел девятый час вечера.

Увидев их, Виктория Михайловна ойкнула, забрала у Данилова купюру, скомкала ее в кулаке и, дробно стуча каблуками, ушла прочь.

— Что здесь происходит? — спросил Ромашов, вглядываясь в бейджик, висевший на груди у Данилова.

Его спутники дружно, как по команде, нахмурились.

— Женщина навела справки о своей родственнице, а затем попыталась заплатить мне за это.

— За справки о родственнице?

— За то, что я сказал, куда ее перевели.

— Что вы мне голову морочите! — возмутился заместитель директора. — Это не может стоить пять тысяч! Я же видел, сколько она пыталась вам дать!

— Во-первых, у меня есть два свидетеля. — Данилов указал рукой на стоявших рядом Машу и охранника. — Во-вторых, вы, Максим Лаврентьевич, видели, как я пытался вернуть деньги и вернул их. Какие ко мне могут быть претензии?

— Пока никаких, — с нажимом на слово «пока» ответил Ромашов. — Но предупреждаю, что буду к вам приглядываться.

— Ваше право. — Данилов прекрасно понимал, что означает «приглядываться» на языке начальства.

— Конечно, кто же рискнет прибрать деньги в присутствии администрации! — хмыкнул один из незнакомцев, намекая на то, что возврат денег был вызван их появлением.

— Ваши домыслы – это ваше личное дело, — вежливо сказал Данилов. — Но если вы пытаетесь обвинить меня…

— Давайте осмотрим ваши палаты! — перебил его Ромашов. — Проводите нас!

В палатах все было в порядке – пусто и чисто.

— Всего хорошего, — буркнул на прощание заместитель директора и сказал своим спутникам: – Теперь в реанимацию!

Они пошли в реанимацию, а Данилов вернулся в смотровую.

— Что это было? — спросил он у Маши.

— Контрольный обход, — пояснила она. — Чтобы мы не расслаблялись. Хорошо, что они не вошли тогда, когда деньги лежали на столе…

— Верно, — согласился Данилов. — А кто это был с Ромашовым?

— Сама не знаю, — улыбнулась Маша. — У нас так много начальства, всех и не запомнишь. Вы теперь будьте начеку, Владимир Александрович, Ромашов ничего не забывает.

— Я всегда начеку, — улыбнулся в ответ Данилов. — При моей работе иначе нельзя.

Настроение у него испортилось. Кому приятно попадать в подобные идиотские ситуации и выставляться без вины виноватым? Данилов постарался взглянуть на ситуацию со стороны – поставил себя на место заместителя директора и вынужден был признать, что и сам пришел бы к такому же выводу. Решил бы, что проявление начальства сорвало дачу взятки врачу.

Помянув про себя недобрым словом Викторию Михайловну, Данилов ушел в ординаторскую. Он не сомневался, что история с возвратом пяти тысяч будет иметь продолжение.

От грустных дум отвлекла карета скорой помощи. Привезли молодого человека, пытавшегося покончить с собой при помощи афобазола, препарата, применяющегося при лечении депрессий.

— Мать подсчитала, что он съел пятнадцать таблеток, — сообщил врач скорой помощи. — Афобазол принадлежал ей. Невропатолог выписывал. Во время промывания желудка парень пытался перегрызть зонд, но мы не позволили.

— Я все равно с матерью жить не буду! — заявил пациент, на вид человек из приличной семьи. Интеллигентное лицо, очки в недешевой оправе, глаза умные, но настороженно-недружелюбные.

— Разве для этого обязательно кончать с собой? — удивился Данилов, расписываясь в приеме. — Можно же просто переехать!

— Куда? Я студент! Мне квартиру снимать не на что!

— Значит, травиться единственный выход?

— В моем случае – да!

— Ясно, — вздохнул Данилов, присаживаясь на кушетку рядом с пациентом и разматывая манжетку тонометра. — Жалобы есть?

— Медицинских – нет!

— Отлично. Снимите, пожалуйста, рубашку. Посмотрим сперва, каково ваше давление…

Давление оказалось нормальным – сто пятнадцать на семьдесят пять. Пульс оказался шестьдесят два в минуту, сердце билось ровно, дыхание было чистое, следов от инъекций на теле не было. Ну, просто образцовый молодой человек.

Маша, заполнявшая первый лист истории болезни, к тому времени списала данные с паспорта и поинтересовалась местом учебы.

— РХТУ, — ответил пациент. — Российский химикотехнологический университет имени Менделеева. Четвертый курс.

— А факультет какой? — спросил Данилов.

— Химико-фармацевтических технологий и биомедицинских препаратов.

— Так-так… — Данилов внимательно посмотрел на молодого человека.

— Что такое? — забеспокоился тот. — Одеваться можно?

— Одевайтесь, — разрешил Данилов, вставая с кушетки.

Он сел за стол и огорошил пациента неожиданным вопросом:

— Каковы были ваши истинные намерения?

— Не понял… — Молодой человек подошел ближе к столу.

— Вы посидите на кушетке, подождите, я еще в истории писать буду, — сказал ему Данилов. — И ответьте, пожалуйста, на мой вопрос. Как говорят милиционеры в кино, не для протокола. В истории я с ваших слов напишу, что вы намеревались покончить с собой…

— Так оно и было, доктор!

— Позвольте вам не поверить. Если бы вы были студентом Плехановки или ВГИКа, то я бы еще поверил, что вы рассчитывали умереть при помощи пятнадцати таблеток афобазола. Но студент четвертого курса химико-технологического университета, да еще и фармбиофакультета… Не смешите меня!

— Я запил таблетки вином, чтобы усилить действие!

— Да хоть водкой, — отмахнулся Данилов. — Все с вами ясно – родителей шантажировали…

— Не шантажировал, а защищал свои права, — пробурчал самоубийца-шантажист.

— Каждый волен выбирать свой способ. — Данилов начал заполнять историю болезни.

Визит заместителя директора по лечебной части аукнулся уже утром.

После пятиминутки Данилова пригласил в свой кабинет заведующий приемным отделением. Марк Карлович был не в духе – хмурился, смотрел в сторону, разговаривал резким тоном, то и дело дергал себя за бороду.

— Почему вы не сказали на пятиминутке, что вчера вечером в корпус приходил Максим Лаврентьевич?

— Я не думал, что об этом надо сообщать. Тем более что никаких замечаний по приемному отделению не было.

— Так уж и не было? — усомнился Марк Карлович. — А у меня другие сведения. Максим Лаврентьевич позвонил мне вчера вечером и поинтересовался, знаю ли я, что мои врачи берут на дежурстве деньги с родственников больных.

— Все было не так…

Марк Карлович выслушал Данилова не перебивая и не задавая вопросов. Только на лице было недоверие.

— Спросите у охранника и у Маши, — предложил Данилов.

— Какой смысл, Владимир Александрович? Смена всегда в доле.

— Марк Карлович, — Данилов поморщился от распирающей голову боли, — все же видели, что я возвращал деньги!

— Ну, вы как ребенок! Что же еще вам оставалось делать? Ясное дело – возвращать! Попробовали бы вы взять их при трех свидетелях, да еще при представителях администрации института.

— Марк Карлович, я вижу, мне не удастся вас переубедить. Давайте сразу перейдем к последствиям, которые может иметь вчерашний инцидент.

— Последствий не будет, — ответил заведующий приемным отделением. — Во всяком случае официальных, ведь денег вы не взяли. Но имейте в виду, что к вам теперь станут присматриваться.

— Воля ваша. — Данилов пожал плечами.

— Не исключено, что Максим Лаврентьевич устроит вам проверку, — предупредил Марк Карлович.

— То есть провокацию, — уточнил Данилов. — Подошлет кого-нибудь с деньгами?

— Если вы действительно не берете «левые» деньги, то вам нечего волноваться. Если берете – на снисхождение не рассчитывайте.

— Я понял. У вас все?

— Все! И знайте, что больше всего я не люблю, когда за чужие грехи меня отчитывают, словно мальчишку! — сорвался Марк Карлович. Не могу я жить на работе и неусыпно следить за всеми!

— Не можете, — согласился Данилов и не удержался от того, чтобы не подпустить шпильку: – Но Максим Лаврентьевич, наверное, считает иначе.

— Идите домой, Владимир Александрович. — В устах заведующего отделением эти слова прозвучали как: «Шел бы ты, дружок-пирожок, куда подальше!».

— До свидания, — сказал Данилов и, не дожидаясь ответа, вышел в коридор.

Во дворе к нему привязалась пожилая женщина, судя по бодрости и напористости – явно родственница пациента.

— Скажите мне, молодой человек, что это такое? — Женщина произвела сморщенной рукой широкий жест, указывая на расположенные вокруг корпуса.

— Институт имени Склифосовского, — не останавливаясь, ответил Данилов.

— Я в курсе! — услышал он за спиной. — Но это больница при институте или институт при больнице?

Вопрос озадачил Данилова настолько, что он остановился и обернулся.

— А какая разница? — спросил он.

— Вы разве не понимаете?! Огромная! Если это больница, то надо жаловаться в министерство, а если это институт, то в Академию наук!

— Не мелочитесь – пишите сразу президенту! — посоветовал Данилов и ушел, не вслушиваясь в то, что кричали ему вслед.

«Сейчас еще не хватало встретить Ольгу и получить новое приглашение в гости», — подумал он и конечно же встретил.

— Привет! — Данилову показалось, что Ольга улыбается не своей обычной улыбкой, а как-то многозначительно, как сообщнику, что ли.

— Ты тоже дежурил?

— Как видишь, — не очень приветливо ответил Данилов. — А ты почему уходишь так рано?

В будние дни палатные врачи обычно остаются до обеда на работе. Совершают обход больных, решают неотложные проблемы.

— Мне отдают долг, — улыбнулась Ольга. — Вчера я подстраховала одного из наших врачей, а сегодня он отпустил меня пораньше. А ты явно не в духе. Что случилось?

Они еще не успели дойти до перехода через Садовое кольцо, как Ольга вытянула из него новость, касающуюся злосчастной пятитысячной купюры.

— Плохи твои дела, — посочувствовала Ольга, — Ромашов памятлив.

— Меня уже предупредили, — ответил Данилов. — И что теперь мне делать? Пойти и утопиться? Снявши голову, по волосам не плачут.

Они спустились в метро. Отойдя метров на десять от эскалатора, Ольга остановилась. Данилов тоже остановился и сказал:

— Ну, пока. Счастливо отдыхать.

— Не заглянешь ко мне? — Взгляд у Ольги был совершенно невинным.

— Нет, — твердо сказал Данилов. — Не загляну.

— Боишься, что стану тебя соблазнять?! — Ольге пришлось сильно повысить голос, чтобы перекричать шум подходящего поезда.

Данилов молча покачал головой.

— Тогда что же тебе мешает?!

— Давай не будем! — крикнул Данилов.

— Как скажешь! — Ольга приподнялась на цыпочках, поцеловала Данилова в щеку и поспешила на свою сторону перрона – подошел ее поезд.

Данилов проводил ее взглядом. Внезапно он поймал себя на мысли, что если бы не Елена, то его роман с Ольгой непременно имел бы продолжение.

«Получается, что я отказываюсь из-за отношений с Олей только потому, что женат? — подумал он, чувствуя, как возвращается головная боль, только недавно покинувшая его. — Наверное, побудительные мотивы должны были бы быть другими». «Какими?» – тут же спросил внутренний голос. «Не знаю, — ответил Данилов. — По-хорошему, мужчина, который живет с любимой женщиной, вообще не должен завязывать отношения на стороне, даже случайно. Если, конечно, он уже вышел из подросткового возраста».

В конце концов Данилов убедил себя в том, что секс с Ольгой был чисто физиологическим актом, порывом страсти, в котором разум не участвовал. Привыкший рассматривать любую проблему с разных сторон, он тут же упрекнул себя: «Хочешь оправдаться, свалив все на физиологию? Молодец! Очень удобно. На следующем дежурстве можно переспать с медсестрой Таней, которая давно намекает, что она совсем не против, и тоже списать это на физиологию. Отключай мозги, ни о чем не думай, сделай свое дело, а потом сошлись на то, что это всего лишь игра гормонов! И так без конца…».

Настроение испортилось вконец. Несмотря на то что ночь была довольно суматошной, заснуть после завтрака не удалось, в голову лезли ненужные, несуразные мысли.

Данилов взял наугад с полки книгу, оказавшуюся детективом из жизни Древнего Китая, и попытался отвлечься чтением. Буквы исправно складывались в слова, но слова проскакивали в уме, ничего после себя не оставляя. Ни единой мысли. Прочел страниц десять, а о чем читал, так и не понял. Отложил книгу и включил телевизор, остановив свой выбор на одном из музыкальных каналов. Это времяпровождение оказалось подходящим – ни вдумываться, ни следить за развитием действия, знай себе слушай. Так, совершено незаметно для себя, и заснул под музыку.

Он спал, безмятежно раскинувшись на постели, и снилось ему, что они с Еленой гуляют по какому-то старинному европейскому городу, им во что бы то ни стало надо подняться на какую-то башню, но у них никак не получается эту башню найти.

Судьба-искусительница тем временем плела свою сеть совпадений, ухмыляясь от предвкушения очередной подлянки, уготованной Владимиру Александровичу Данилову, прекрасному врачу и до недавнего времени не менее прекрасному семьянину.

Глава девятая. Индийское кино, или метафизика на грани фантастики.

Следующий день Данилов посвятил ремонтным работам по дому. Укрепил шатающуюся розетку на кухне, обновил слой герметика в ванной, поменял треснувший выключатель в комнате Никиты, привинтил наново плинтус, отошедший от коридорной стены. Одно время им с Еленой казалось, что раз уж они собрались менять ее квартиру, объединив ее с даниловской, по дому можно уже ничего не делать. Все равно скоро переезжать. Однако до переезда было очень далеко. Вроде бы находились подходящие варианты, но каждый раз что-то мешало. То один из цепочки передумает, и распадается вся цепочка, то у «сменщика» обнаружатся какие-то нелады в документах на квартиру, то перейдет дорогу кто-то, посуливший противоположной стороне большую доплату, то еще что-то… Постепенно обменный энтузиазм угас, и варианты теперь рассматривались не ежедневно, как раньше, а максимум раз в неделю. Сказалось и летнее затишье, когда люди больше уделяют время отдыху, чем купле-продаже недвижимости. Последний раз Елена упоминала о «более-менее интересном варианте» дней десять назад. Продолжения пока не было.

Чтобы не отвлекаться, Данилов отключил все телефоны и принялся за работу. Попутно подклеил в трех местах отставшие обои и закрепил ручку на двери Никитиной комнаты. Работалось хорошо, хотя Данилов не относился к фанатам физического труда, но дело спорилось.

Закончив трудиться, Данилов сварил себе макарон и три сосиски, пообедал, выпил кофе и только тогда вспомнил о том, что надо включить телефоны.

На мобильном его ждало сообщение о том, что семь раз, с перерывом в двадцать-тридцать минут, звонил Полянский. Данилов удивился, зачем это он понадобился своему другу среди бела дня. Обычно у них было принято болтать по телефону по вечерам или в выходные. Семь звонков подряд – тревожный фактор. Перезвонил сам.

Полянский ответил сразу после первого гудка.

— Вовка! Ну наконец-то! — обрадованно зачастил он. — Я уже думал, что ты заболел или куда уехал. Ни домашний не отвечает, ни мобильный. Лене набрал пару раз, чтобы узнать про тебя, так у нее все время занято.

— У нее часто бывает занято, — подтвердил Данилов. — Не волнуйся, я жив-здоров, просто делал кое-какие домашние работы.

— Жив-здоров – это хорошо! А вот я жив, но не здоров. То есть не совсем здоров.

Фон в трубке показался Данилову знакомым. Он прислушался и без труда опознал обыденные звуки больничного коридора. Каталку прокатили, женский голос интересуется, все ли тарелки собрали по палатам, другой женский голос сказал: «А теперь пойдемте в семьсот четырнадцатую…».

— Ты в больнице, Игорь?

— Более того, у вас, в Склифе! В первом травматологическом отделении!

— Что ты там делаешь? — Данилов подумал, что Полянский пришел навестить кого-то из знакомых.

— Лежу в коридоре с переломом надколенника, — доложил Полянский. — Врачи сказали, что операция не нужна, сделали пункцию, наложили лонгету, но домой не отпустили. Во-первых, мне нельзя вставать, а во-вторых, они опасаются осложнений.

— Как же это тебя угораздило?

— И не говори – споткнулся на лестнице, упал на колено и, как я понял, раздробил этот чертов надколенник на мелкие обломки!

— А в палатах у них мест нет?

— Сказали, что нет!

— Я еду! Через полтора часа буду у тебя. Что привезти?

— Пару бутылок с водой, зубную пасту, зубную щетку и что-то из своей ненужной домашней одежды, пару длинных футболок лучше всего. Меня же прямо с работы привезли…

— Понял! Из еды чего желаешь?

— Шоколадку привези вкусную, — совершенно по-детски попросил друг. — Больше все равно ничего не полезет, не до еды, а шоколаду хочется…

«Индийское кино какое-то! — удивлялся Данилов, роясь в своих вещах. — И надо же было Игорю упасть на колено и попасть в Склиф! И прямиком в первую травму. Метафизика на грани фантастики! Сейчас еще окажется, что врачом у него Ольга».

Он отобрал для Полянского пару футболок подлиннее, хотел было положить штаны от спортивного костюма, но передумал – на гипсовую лонгету штаны не натянешь. Больше ничего набирать не стал, решив, что возьмет у Игоря ключи от дома и завтра же привезет ему все необходимое оттуда. Бросив футболки в сумку, Данилов быстро оделся, вышел на лестничную площадку и только тут вспомнил, что забыл пропуск в Склиф. Он вернулся, взял пропуск, проверил, не забыл ли еще чего, и ушел, суеверно посмотревшись на дорогу в зеркало.

Полянский лежал на худшем из мест – мало того что в коридоре, так еще и у самого входа в отделение. Вид у него был унылый, даже страдальческий. Не спасал положение и присутствующий здесь «ангел» в белом халате, накинутом на хрупкие плечики. Изящные босоножки на высоченном каблуке были почти скрыты под синими одноразовыми бахилами. «Ангел» держал в одной руке полулитровую бутылочку с водой, а другой гладил Полянского по лысой голове. «Очередная блондинка в стиле Барби», — подумал Данилов, удивляясь быстроте, с которой Полянский меняет подружек.

— Знакомься, это Катя, самая лучшая девушка на свете, — в нарушение этикета Полянский представил даму первой, — а это Вова Данилов, мой лучший друг и замечательный человек.

— Очень приятно, — пискнула Катя, отнимая ладошку от головы Полянского и протягивая ее Данилову. — Гоша так много о вас рассказывал…

«Сомневаюсь, что он хоть раз упомянул обо мне до сегодняшнего дня», — подумал Данилов, осторожно пожимая Катину руку.

— …когда я узнала, что Гоша чуть не погиб, бросила все дела и примчалась сюда, — продолжила Катя. — Охранники не пускали меня, но я сказала, что могу не успеть проститься с любимым человеком, и они сжалились…

— У тебя перелом надколенника? — Данилов строго посмотрел на Полянского.

— Левого, — подтвердил Полянский, кося глазами на перебинтованную ногу.

Из-за жары он, как и большинство лежащих в коридоре больных, был укрыт простыней.

— Катя, от перелома надколенника не умирают, — сказал Данилов. — Самое худшее – это если Игорь какое-то время после выписки будет прихрамывать.

— Но я же не знала! — Катя закатила глаза к недавно покрашенному потолку. — Игорь по телефону сказал, что у него перелом, а перелом – это шок, это адская боль, сердце может не выдержать и остановиться или разорваться…

— Ну, наш Игорь не такая размазня, уверяю вас, — бодрым тоном заявил Данилов. — Он настоящий мужик, реальный кабан! Что такому перелом надколенника? Короче, все будет хорошо! Вот, я принес, что ты просил. — Данилов вручил Полянскому пакет, который сразу же перекочевал к Кате. — Скажи мне, кто твой лечащий врач?

— Вагин, Андрей Юрьевич, он сегодня как раз дежурит…

— Пойду пообщаюсь. — Данилов похлопал Полянского по плечу и пошел в ординаторскую.

Доктор Вагин, коренастый и большеголовый, сидел за столом и пил чай. Пил шумно, отдуваясь, с огромным удовольствием.

— Вы кто такой? — спросил он, с неудовольствием отрываясь от своего занятия.

— Я врач из седьмого корпуса, фамилия моя Данилов, зовут Владимир Александрович.

— Андрей Юрьевич, — в свою очередь представился Вагин. — А почему вы без халата, Владимир Александрович?

— Я сегодня не работаю. Пришел к вам навестить друга, Игоря Полянского.

— А, поперечный перелом левого надколенника! — сразу же вспомнил Вагин. — Да вы проходите, не стойте в дверях!

Данилов сел на диван.

— Расхождение отсутствует, обойдемся без операции, незачем скреплять куски между собой, если они срастутся сами. Я сегодня сделал пункцию сустава, откачал немного крови, назначил обезболивающие. Снимки хотите посмотреть?

— Нет, не хочу. Когда планируете его выписывать?

— Не люблю загадывать. Загадаешь – прогадаешь. Чаю хотите?

— Нет, спасибо, — отказался Данилов. — А вы пейте, не обращайте на меня внимания. У меня последний вопрос – нельзя ли найти для него место в палате?

— Мест нет! — отрезал травматолог и отхлебнул из кружки.

— Совсем? — Данилов знал: фраза «мест нет» еще не означает, что их нет на самом деле. Всегда или почти всегда можно найти какие-то «скрытые резервы».

— Хотите пари? — предложил Вагин. — Надевайте любой из халатов, — халаты висели на вешалке у двери, — и пройдемся по отделению. Заглянем во все палаты без исключения. И если где-то найдется хотя бы одно место – оно будет его. Ну, а если не найдется, с вас бутылка вискаря. Идет?

— Я воздержусь от пари, — улыбнулся Данилов. — Но нельзя ли его от дверей перевести в глубь отделения?

— Вы думаете, возле поста или у туалета ему будет лучше? — Когда доктор Вагин прищуривался, глаза его превращались в две черточки. — В палату он, конечно, попадет, но только на следующей неделе. А пока пусть потерпит. Я понимаю, коллега, что вы беспокоитесь за своего знакомого, но сделать ничего не могу. Такой вот неожиданный аврал среди лета случился…

— Спасибо, больше беспокоить не буду. — Данилов поднялся на ноги. — Завтра я дежурю, так что буду заглядывать по мере возможности.

— Да хоть все дежурство возле него просидите, мне не жалко!

Полянский по-прежнему лежал и страдал, а Катя продолжала его утешать. Только теперь гладила не по лысине, а по плечу.

— Как сходил? — поинтересовался Полянский.

— Нормально, — ответил Данилов. — Правда, доктор утверждает, ждать, пока срастется твой надколенник, очень долго. И осложнения его пугают. Проще ампутировать ногу…

— Ап… апу… ампутировать? — побледнела Катя.

— Вова шутит, — поспешно сказал Полянский. — Это специфический медицинский юмор, шутка и ничего более.

— Правда? — взмахнула ресницами Катя. — Вы пошутили?

— Конечно, пошутил, — подтвердил Данилов. — Оперировать тебя не собираются…

— Я знаю, Андрей Юрьевич сказал.

— В палатах мест нет, и в ближайшие дни у твоего доктора выписки не предвидится, так что до следующей недели придется полежать здесь. Завтра еще попробую поговорить с заведующим. — Данилов понизил голос, чтобы его не слышали на других койках. — Должна же завтра быть выписка…

— Да, Андрей Юрьевич уже сказал, что до понедельника никто не выписывается… Буду терпеть.

— Ладно, утро вечера мудренее. — Данилов присел на край кровати, слегка потеснив Катю. — Расскажи-ка, друг мой, как это тебя угораздило?

— Поднимался по лестнице, поскользнулся, упал коленом на угол ступеньки… Через два часа уже был здесь.

— Что так долго – два часа? — удивился Данилов.

— Пробки…

— Давай мне ключи, поеду к тебе и привезу все что надо.

— Спасибо, Вова, не беспокойся – Катя будет присматривать за квартирой и снабжать меня вещами.

— Да, мне совсем не трудно, — подтвердила Катя. — К тому же я работаю недалеко…

— Где, если не секрет? — Данилов предположил, что Катя может работать в Доме мод Славы Зайцева, расположенном близ метро «Проспект Мира». Внешность у нее была самая что ни на есть модельная.

— В Останкино, ассистентом режиссера, — ответила Катя. — Кстати, мы готовимся снимать сериал про институт Склифосовского.

— Видишь, нет худа без добра, — сказал Данилов, обращаясь к Полянскому. — Зато Катя сможет увидеть Склиф изнутри.

— Век бы его не видела! — ответила Катя. — Разве что по телевизору. Вот скажите мне, чем здесь так воняет?

— Пожилому джентльмену вон на той койке дали судно, — тихо сказал Данилов. — Оттого и запах. Ничего особенного, больница есть больница.

Запах усиливался. Данилов подумал о том, что завтра надо в лепешку расшибиться, но перевести Полянского в палату. В больнице вообще лежать тягостно, а в коридоре и подавно. «Прямо после пятиминутки и постараюсь переговорить с заведующим, — решил Данилов. — Может, передадут Игоря другому врачу (только не Ольге!), у которого завтра освобождаются места в мужской палате…».

— Фу… — Катя наморщила свой точеный носик и пообещала: – Завтра же привезу тебе освежитель воздуха! И попрошу у генерального, чтобы он дал мне две недели за свой счет. Как вы думаете, Владимир, двух недель хватит?

— Катя, ну зачем вам отпуск? — изумился Данилов. — Все не так страшно, уверяю вас. Игорь не нуждается в круглосуточной сиделке, достаточно просто навещать его. Тут же есть медсестры и санитарки, если их стимулировать деньгами, то все желания Игоря будут исполняться по мере их возникновения. Несколько дней он полежит, потом встанет на костыли…

— Костыли уже дали! — Полянский дотронулся рукой до костылей, прислоненных к изголовью кровати. — Вот!

— Но тебя же надо кормить… — сказала Катя. — И вообще…

Данилов понял, что он лишний, и поспешил откланяться, пообещав Полянскому зайти завтра.

Чтобы полюбопытствовать, вдруг удастся перевести Полянского в другое отделение, Данилов поднялся на восьмой этаж и заглянул во второе травматологическое отделение. Увы – и здесь в коридорах лежали люди.

— Почему у вас такой «перегруз»? — спросил он у одной из медсестер.

Та узнала в Данилове «своего» и ответила подробно:

— В сто двадцатой травму закрыли на карантин по какой-то инфекции, вроде по дизентерии, точно не скажу. В сто седьмой идет реконструкция корпуса, в котором расположена травма – они уже неделю никого не принимают. Вот и везут к нам. Отдел госпитализации как попугаи отвечают одно и то же: «Везите в Склиф!», «Везите в Склиф!». А еще ведь к нам из области люди попадают. Разными путями. Вот и получается…

Утром следующего дня Данилов попросил Марка Карловича отпустить его на полчаса по срочному делу. Просьба отдавала наглостью, поскольку все личные дела следует устраивать в промежутке между дежурствами. Заведующий отделением так и сказал. Вернее – спросил:

— Разве вам, Владимир Александрович, не хватает выходных? У вас же их втрое больше, чем рабочих дней.

— Одна из соседок все время говорила моей матери: «Ваш Володя – тунеядец. Ну что это за работа – семь-восемь суток в месяц?» На самом деле, Марк Карлович, у меня случилось ЧП. Близкий друг вчера попал в первую травму с переломом надколенника. Он лежит в коридоре, у входа, и мне хотелось бы устроить перевод в палату, ну и вообще…

— Понимаю. — Узнав о причине, побудившей Данилова отпрашиваться, Марк Карлович слегка оттаял и даже предложил:

— Хотите я позвоню Калинину?

Игорь Константинович Калинин заведовал первым травматологическим отделением.

— Спасибо, поговорю с ним сам. — Данилов не любил всякого рода посредничество в делах, которые мог устроить самостоятельно, и, кроме того, не хотел быть чем-то обязанным начальству.

— Тогда бегите и ловите его, пока он не ушел оперировать.

Заведующего следовало ловить как можно скорее, поэтому около Полянского Данилов останавливаться не стал, только подмигнул на ходу – держись, дружище, все будет хорошо.

Калинина Данилов застал в его кабинете. Игорь Константинович разговаривал по городскому телефону. Судя по часто повторяемым фразам: «сделаем все возможное» и «время покажет», речь шла о ком-то из пациентов отделения. Данилов собирался подождать в коридоре, но Игорь Константинович махнул рукой, приглашая его в кабинет, и вторым взмахом указал на один из стульев.

По сравнению с коридором в кабинете был рай. Никто не мельтешил туда-сюда, никто не стонал, и вдобавок кондиционер гнал прохладу.

Закончив разговор, Игорь Константинович сказал:

— Как объяснить народу разницу между починкой автомобиля и лечением переломов?!

Вопрос был чисто риторическим. Данилов ответил:

— Никак, все равно не поверят.

— То-то и оно. Что у вас?

Данилов представился и коротко, не растекаясь мысью по древу, изложил суть дела.

— У Вагина действительно нет выписки до понедельника, — подтвердил Игорь Константинович.

— А зачем же он тогда берет больных в коридор?

— Система такая – коридор распределяется строго по очереди, чтобы никто не чувствовал себя обойденным. И выписка тут ни при чем.

— В таком случае нельзя ли передать Полянского другому врачу? — Данилов не собирался легко сдаваться. — Или не передать, а обменять?

— Вы когда-нибудь работали «палатным» врачом?

— Нет, я работал в «скорой» и в анестезиологии.

— Тогда вы не представляете, сколько жалоб на пациентов приходится мне выслушивать каждый день. От моих врачей. Этот хамит, тот систематически нарушает режим, с тем никак не удается найти общий язык… И если я начну тасовать пациентов, переводя их из палаты в палату, я погрязну в этом, как Наполеон в снегах России. И все равно все будут недовольны – и врачи, и пациенты. Улавливаете мысль?

— Улавливаю.

— Поэтому у меня в отделении железное правило – никаких перетасовок. Пациент – это судьба! Попал он к тебе – изволь довести его до выписки.

— А исключения из вашего правила бывают, Игорь Константинович?

— Если два врача по обоюдному согласию меняются пациентами, я не возражаю. Это их личное дело, они взрослые люди. Если кто-то согласится взять вашего друга к себе – пожалуйста. Поговорите с врачами.

События и впрямь развивались согласно мелодраматическим канонам. Кроме Ольги, никого из врачей в первой травме Данилов не знал. Зато он прекрасно представлял, что пациент с высшим медицинским образованием, да еще друг-приятель одного из докторов Склифа, с точки зрения лечащего врача, далеко не подарок. Гораздо спокойнее и приятнее лечить человека со стороны, не имеющего никаких познаний в медицине, автослесаря, или менеджера. Не будет этих бесконечных: «А зачем?», «А почему именно так?», «Вы уверены?», «Вы гарантируете?», «Какова динамика?» и прочая, и прочая, и прочая… Все действия лечащего врача разбираются до мельчайших мелочей, каждое назначение приходится доказывать так, словно сдаешь экзамен, и вообще…

Подойти к незнакомому травматологу, назваться, попросить взять в свою палату Полянского и услышать в ответ более-менее вежливый отказ? Однозначно – не вариант.

Попросить Ольгу? Она вряд ли откажет, но просьба будет выглядеть продолжением отношений. Во всяком случае, именно так она может ее расценить. Нет, нет и еще раз нет! Несмотря на дружбу с Полянским. Оставить Полянского лежать до следующей недели в коридоре? Что ж, другого выхода, кажется, нет. «Несколько дней погоды не сделают», — решил Данилов. Неприятно, конечно, но что поделать? Не поспит ночь-другую, а потом привыкнет. К тому же в понедельник или, если что-то сорвется, то уж во вторник непременно его переведут в палату.

— Спасибо, Игорь Константинович.

— За что? Я же ничего не сделал.

— За информацию.

На вопрос о самочувствии Полянский ответил односложно:

— Терпимо.

— Боль еще есть?

— Кажется, немного увеличилась. Отек нарастает, наверное.

— Доктор к тебе уже подходил?

— Какое там! Они здесь носятся туда-сюда как угорелые.

— Скоропомощной стационар, что ты хочешь.

— Здравствуйте, Владимир Александрович! Вас с утра вызвали на консультацию?

Надо отдать Ольге должное: на людях она вела себя безукоризненно – дружелюбно, но строго по-деловому.

— Доброе утро, Ольга Николаевна! — На фоне больничного коридора Ольга выглядела райским цветком. А как еще может выглядеть красивая, в белоснежном халате, пахнущая свежестью и вдобавок ко всему мило улыбающаяся женщина?

— Это не консультация, Ольга Николаевна, это моего друга, тоже врача, положили в ваше отделение. С переломом надколенника.

— Здравствуйте, — расплылся в улыбке бабник Полянский, откровенно любуясь Ольгой.

Данилова это почему-то рассердило. «При Кате своей так на посторонних женщин небось не смотришь, — подумал он, неодобрительно косясь на друга, — глаза бережешь, чтобы не повыдирали».

— Здравствуйте, — ласково ответила Ольга.

— Меня зовут Игорь.

— Очень приятно. А меня – Ольга Николаевна. Вы тоже токсиколог?

— Нет, он не токсиколог, — ответил за Полянского Данилов. — Он научный сотрудник в Институте питания.

— О! — восхитилась Ольга. — Всегда мечтала иметь знакомого диетолога.

— Игорь не составляет диет. Он научно обосновывает преимущества одних продуктов питания перед другими. За деньги, разумеется.

— Не обращайте внимания, — сказал Полянский. — Владимир только играет в хама, а так он очень хороший человек.

— Я вам верю. — Ольга улыбнулась и, не удержавшись, подмигнула Данилову. — А кто вас лечит?

— Увы, доктор Вагин. — Полянский провел в коридоре неполные сутки, но уже научился вздыхать по-стариковски – смачно и с оттенком отчаяния. Дурной пример заразителен.

— Почему «увы»? — удивилась Ольга. — Андрей Юрьевич – прекрасный специалист. Оперирует, как рисует – заглядеться можно.

— Мое «увы» относилось к тому, что у доктора Вагина нет мест в палатах и на этой неделе не будет, — пояснил Полянский.

— А в палату хочется? — уточнила Ольга.

— Еще бы! — воскликнул Полянский. — Лежу, словно на Тверской, вокруг сплошное движение, крики, стоны…

— Охи, вздохи и пуки, — подсказал Данилов.

— И это тоже!

— Владимир Александрович, а ваш друг – хороший человек? — спросила Ольга. — Не скандалист? Не кляузник?

— Нет! — заверил Данилов. — Ничуть ни то, ни другое. Он мягок и покладист, как плюшевый медвежонок. Где положишь, там и лежит.

— Хорошая рекомендация, — хмыкнул Полянский.

— Главное, что правдивая, — ответил Данилов.

— Пить, пока находитесь в отделении, тоже не будете? А то больные набедокурят спьяну, а нагоняй получают доктора.

— Я вообще мало пью, — с достоинством ответил Полянский. — Так, рюмочку на Новый год, рюмочку в день рождения.

Данилов мог бы добавить еще с полсони поводов и скорректировать норму Полянского в сторону увеличения, но, разумеется, не стал этого делать.

— Это хорошо! — Ольга обрадовалась так искренне, словно собиралась выходить за Полянского замуж. — В таком случае я могу сегодня, часа в два-три, как только освободится койка, взять вас к себе. В двухместную палату с очень спокойным соседом, профессором из Академии управления.

— Правда? Вы не шутите, Ольга Николаевна?

— Не шучу.

— А сколько это будет стоить?

— Нисколько! Не выдумывайте, пожалуйста, вы же врач, да еще друг Владимира Александровича, нашего, можно сказать, постоянного консультанта.

— Спасибо, Ольга Николаевна. — Данилов вскинул левую руку и посмотрел на часы. — Мне давно уже пора возвращаться к работе, если, конечно, меня еще не уволили… В какую палату вы переведете Игоря? Я загляну к нему вечерком…

— В семьсот восьмую.

— А Андрей Юрьевич согласится? — забеспокоился Полянский.

— Конечно, согласится, ведь я забираю у него больного, а не пытаюсь всучить своего. Все будет хорошо. Мы попозже осмотрим вас совместно…

Возле седьмого корпуса не было ни одной кареты скорой помощи, в смотровой было пусто. Данилов показался на глаза Марку Карловичу, сообщил, что вопрос с другом решился наилучшим образом, и ушел в ординаторскую пить кофе. Заодно проанализировал ситуацию. Если вдуматься, то в ней не было ничего крамольного. Ну, решила Ольга Николаевна сделать доброе дело коллеге с переломом надколенника – и сделала. По своей инициативе. Он, Данилов, ее об этом не просил.

Просить-то не просил, но Ольга невзначай подчеркнула, что поступает так не только исходя из корпоративных соображений, но и ради него. Такой вот намек мимоходом. Получалось, что Данилов теперь ей обязан.

«Раз уж так вышло, то ничего не поделаешь, — решил Данилов. — В конце концов, отплатить добром за добро можно по-разному. Главное, Вольдемар, никогда и не при каких обстоятельствах не выходить за рамки, установленные самим собой».

А что-то такое манящее в Ольге все-таки было. Во всяком случае, встреча с ней оставляла послевкусие чего-то хорошего, о чем приятно вспомнить, если отбросить в сторону самокопание и самоедство.

В седьмом часу вечера Данилов предупредил Таню:

— Я на минуту сбегаю в седьмой корпус, посмотрю, как устроился мой приятель. Если что – звоните на мобильный.

— Если что – начну оформлять, — улыбнулась Таня, демонстрируя готовность прикрыть и защитить.

— Вдруг что-то экстренное…

— Для этого, Владимир Александрович, у нас есть реанимация, — напомнила Таня. — Но если что – сразу же позвоню, не беспокойтесь…

Не увидев Полянского в коридоре, Данилов обрадованно вздохнул – не подвела Ольга Николаевна, спасибо ей, и постучался в семьсот восьмую палату. Мало ли, вдруг Полянский или его сосед как раз в этот момент справляют нужду.

— Входите! — разрешил звучный женский голос, совсем не похожий на Катин лепет.

Как и положено в вечернее время – около каждого больного сидел посетитель, то есть посетительница. Возле Полянского – Катя, возле его соседа, пожилого мужчины с серебристым ежиком и загипсованной правой ногой, — элегантная дама лет шестидесяти. Дама сидела спиной к Кате, так, чтобы полностью загородить ее от своего мужа. «О, здесь разгораются страсти!» – подумал Данилов.

Поздоровавшись со всеми, он перекинулся парой слов с Полянским, выслушал Катины восторги («Как хорошо все устроилось!») и ушел, пообещав заглянугь завтра утром, после дежурства. На вопрос о том, не надо ли чего, Полянский не ответил, а просто погладил Катю по коленке. Если бы Данилов знал друга хуже, то он бы непременно решил, что холостяцкому бытию Полянского пришел конец. Но Данилов видел еще и не такое. Он помнил юных дев, разрабатывающих планы по переустройству квартиры Полянского в «наше уютное гнездышко», помнил и тех, кто озадачивался фасоном свадебного платья, помнил прыткую девицу по имени Марианна, которая перевезла со съемной квартиры к Полянскому телевизор и холодильник. Красоток (с другими эстет Полянский не связывался) было много, но всех их объединяло одно – они исчезали столь же быстро, как и появлялись. Исчезали вместе со своими планами, свадебными платьями, телевизорами, холодильниками, париками и т. п. Была девочка Верочка – и нет ее, теперь вместо нее Катенька…

На вопрос о том, сколько у него было любимых женщин, Полянский отвечал правдиво:

— Трехзначное число со скорой перспективой превращения в четырехзначное.

Елена считала, что Полянский просто-напросто запутался в своих женщинах. Данилов спорил с ней, доказывая, что запутаться можно лишь тогда, когда одновременно крутишь романы с несколькими женщинами (сейчас, правда, это называется иначе – «строить отношения»). Если женщины часто меняются, но всегда присутствуют в жизни мужчины в единственном числе, то о какой путанице вообще может идти речь? Елена начинала говорить о мнительности Полянского, о боязни длительных отношений, о нежелании брать на себя ответственность и заходила в такие психологические дебри, откуда уже не могла выбраться.

На самом же деле все было гораздо проше простого. Полянский был любителем новых ощущений и новых впечатлений. Он не столько искал свою половинку, сколько наслаждался развитием отношений с очередной пассией. Как только эти отношения доходили до определенной точки, Полянскому становилось скучно.

«Интересно, как повлияет на Катины шансы на замужество ее самоотверженное ухаживание за Игорем? — подумал Данилов. — Увеличит их Полянский вследствие признательности или уменьшит, потому что за время болезни Катя надоест ему хуже горькой редьки?».

В смотровой приемного отделения сидели и громко смеялись Таня, охранник и санитар Леня, обычно угрюмый, как большинство закодированных алкоголиков. На столе перед Таней лежала стопка бумаг. Бумаги были не первой свежести.

— Что за шум, а драки нет? — спросил Данилов.

— Читаем жалобы наших клиентов! — доложила Таня. — Леня нашел во дворе целую пачку.

— Наверное, выпала, когда несли выбрасывать, — сказал Леня.

— А может, их просто потеряли? — предположил Данилов.

— Если бы потеряли, то они были бы подшиты в папку, — резонно возразила Таня. — А они валялись врассыпную.

— Подул бы ветер – по всей территории разнесло бы, — добавил Леня.

Данилов присел на кушетку и поинтересовался, что пишет народ в жалобах.

— Лучше спросите, Владимир Александрович, чего в них не пишут. — Таня взяла в руки одну из жалоб. — Вот, например. «Вызывающее поведение медсестры Бахаревой Натальи не вызывает должной реакции ни у заведующего отделением гастроэнтерологии, ни у старшей сестры. Когда я обратился к ним с жалобой на то, что в ответ на мои совершенно невинные комплименты, имевшие целью подбодрить дежурный персонал, медсестра Бахарева Наталья в крайне резкой форме напомнила мне о моем не столь уж и преклонном возрасте. Другая медсестра (фамилии ее не знаю, зовут, кажется, Женей) добавила, что я слишком прыткий для своего возраста и мешаю им работать. Администрация отделения на мою жалобу никак не отреагировала. Замечу при этом, что обе медсестры сидели на посту и перекладывали туда-сюда какие-то бумаги. Вряд ли это можно назвать работой…» Действительно, не у станка же девчонки стоят, какая это работа?

— Ты прочитай про реанимацию, — попросила Людмила Григорьевна. — Можно в «Аншлаг» продать!

— Да уж, — согласилась Таня. — Это полный абзац! Пишет дочь больного, находившегося в реанимации. Пишет директору, тут вообще все жалобы на имя директора института: «Удивительно, но никто не обращает никакого внимания на безобразие, нет, какое там безобразие, на беспредел, что творится в реанимации. Почему в отделениях больных кормят полноценной пищей, первое, второе, компот, а в реанимации просто вставляют в рот шланг и вливают в нее какую-то типа питательную жидкость? Конечно, так проще и быстрее, но так ведь нельзя! Почему бы не разбудить человека и не покормить его нормально? Разве это так трудно? Разве у вас не хватает буфетчиц? Когда я принесла папе в реанимацию домашние котлетки, врач наотрез отказался их брать!..».

— Домашние котлетки в реанимацию – это круто! — рассмеялся Данилов. — На моей памяти тоже пытались передавать больным, находившимся на аппарате, котлетки, борщи, голубцы и даже холодец.

— «…И только после перевода в отделение мой отец смог поесть нормально! Я прошу навести порядок в реанимации и заставить персонал в приказном порядке будить больных, сажать их в постели и кормить нормально, по-человечески». Как все, оказывается, просто. Приказали – разбудил.

— Как Христос Лазаря! — вставила Людмила Григорьевна.

— Вроде того, — согласился Данилов. — Разбудил и перевел в отделение, кормиться по-человечески. Таня, там про наш корпус что-нибудь есть?

— Есть, Владимир Александрович, как же. Вот, к примеру: «Моя дочь, Шагардинская Виолетта Маратовна, находилась на лечении в отделении психосоматики, куда попала потому, что попыталась отравиться снотворным, причем не своим, а моим. За время нахождения в отделении мою дочь постоянно обрабатывала лечащий врач Аванесова, периодически к обработке подключались заведующий отделением и сомнительная личность, называющая себя «профессором», но не имеющая на то никакого морального права. Они внушали моей дочери, что ее отношения со мной, ее родной матерью, далеко не так важны, чтобы из-за них кончать жизнь самоубийством. Аванесова договорилась до того, что сказала моей дочери (цитирую дословно со слов дочери): «У вас своя жизнь, а у вашей матери своя». Кроме того, они внушили моей дочери, что я якобы не вправе вмешиваться в ее личную жизнь и давать советы по выбору будущего мужа. Но разве в двадцать лет можно полагаться только на себя? Разве можно игнорировать роль матери? Как вообще у человека, давшего клятву Гиппократа, повернулся язык сказать такое? Уму непостижимо! А чего стоит совет разъехаться со мной и зажить самостоятельно? И этот совет дал врач! Я требую официальных извинений и официального заявления, что все, внушаемое моей дочери, было неправильным. В противном случае оставляю за собой право обратиться в суд». А вот, Владимир Александрович, подлинный крик души. Слушайте: «В ответ на мою просьбу использовать вместо больничной мази при перевязках мою собственную мазь, приготовленную из экологически чистых продуктов сибирской тайги с добавлением колодного серебра…».

— Наверное, коллоидного, — предположил Данилов.

— Наверное, — согласилась Таня. — Тут вообще много ошибок, «…с добавлением коллоидного серебра, я услышала категоричный отказ. Когда я поинтересовалась причиной отказа, то услышала в ответ, что так положено. Я попыталась настоять на своем, поскольку была и остаюсь уверена в своей правоте, но в ответ услышала предложение мазать себя самостоятельно во всех местах, включая и самые интимные, но в отсутствие медсестры Валиевой. Лечащий врач посоветовал мне «не страдать фигней», а заведующий отделением даже не дослушал мою жалобу до конца и ушел, сославшись на занятость. Мне приходилось по ночам снимать повязку, тайно мазать себя моей целебной мазью и приклеивать повязку обратно. Только благодаря этому я сумела спастись от сепсиса и вообще не умереть, а выписаться живой из вашего Института Смерти имени Склифосовского. Посылаю вам мое астральное проклятие!» Вот как!

— Это тоже подойдет для «Аншлага», — сказал Данилов.

— Да тут полпачки подойдет, — фыркнула Таня. — Прочитаю еще одно и пойду ужинать. Слушайте: «Первое нейрохирургическое отделение – это филиал ада в центре Москвы. Мои соседи по палате ночью кричали, храпели, портили воздух, и никого, кроме меня, это не волновало. Вот интересно – почему в гостиницах испокон веков существуют одноместные номера, а у вас их нет? Мой сын был готов заплатить за то, чтобы я лежал один, но ему отказали. Причем в грубой форме, у вас вообще много грубят. Интересно, при Склифосовском тоже так грубили или тогда стеснялись? Я считаю, стеснялись. А сейчас не стесняются. Медсестры больше вертят попами, чем занимаются лечением. Попы у них хорошие, но разве тебя интересуют попы, когда ты лежишь в четырехместной палате? И вокруг некультурные люди, один даже ночью писал в раковину, думал, скотина, что все спят. А утром все умывались в этой раковине. И он тоже. А когда я делал замечания, меня угрожали задушить моей же подушкой. Я просил дежурных сестер вызвать милицию, потому как боялся за свою жизнь, но они смеялись. От страха, переживаний и постоянного недосыпа я похудел на семь килограмм. Мой адвокат сказал, что я вправе обратиться в суд, потому что мои гражданские и человеческие права были не просто нарушены, а грубо попраны». Дальше идет перечисление собственных заслуг на целый лист. Все. Пойду перекушу, пока тихо, а то потом могу не успеть…

Жалобы Таня оставила на столе. Когда все разошлись, Данилов уселся за стол и наугад вытащил из середины стопки несколько скрепленных скрепкой листов. Напечатанных на принтере, а не написанных от руки. Улов оказался неожиданно богатым – эту жалобу спокойно можно было положить в основу мелодраматического сериала.

«Когда моего мужа выписали из отделения неотложной торакоабдоминальной хирургии, я на радостях принесла врачам и сестрам цветы и коробки шоколадных конфет, всего на сумму две тысячи семьсот сорок два рубля пятьдесят копеек. Я не жалела этих денег, потому что думала, что они спасли мужа, то есть вернули его. Как бы не так! Мужа спасли – не спорю, но одновременно его увели от меня, увели из нашей семьи (я и сын Кирилл, которому недавно исполнилось двадцать два года). Увела моего мужа медсестра отделения неотложной торакоабдоминальной хирургии Марцышова Марина, отчества этой, простите меня, курвы я не знаю и знать не хочу. Оценив материальное положение моего мужа, который как дурак рассказывает всем, сколько он зарабатывает, она решила заманить его в свои сети. Конечно, каждой захочется иметь обеспеченного мужа. Так ты поживи с молодым, поэкономь каждую копейку, дождись, пока он начнет зарабатывать, а не соблазняй старых козлов, которые ради упругих сисек и такой же жопы готовы уйти из семьи! Они не думают о последствиях, потому что думают совсем о другом. Как мне стало известно, Марцышова производила с моим мужем действия сексуального характера еще во время его пребывания на лечении, а это – должностное преступление. Теперь он ушел к ней и говорит, что наконец-то нашел свое счастье, хотя на самом деле он нашел свою погибель, только сам еще этого не понял. Медсестра Марцышова Марина продолжает работать в отделении. Не исключено, что она высматривает новую жертву, побогаче. Также не исключаю, что заведующий отделением Кольчужников А. А. состоит с Марцышовой в интимной связи. Чем еще можно объяснить его бездействие? Когда я обратилась к нему с просьбой повлиять на подчиненную ему медсестру, он ответил, что его интересуют диагнозы пациентов, а не их частная жизнь. Горе женщины, у которой среди бела дня какая-то дешевая проститутка увела законного и венчанного супруга, его, видите ли не интересует. Подобного отношения я не ожидала. Создается впечатление, что все они в отделении – одна шайка.

Убедительно прошу вас, господин директор, в силу данных вам полномочий повлиять на медсестру Марцышову и заставить ее вернуть мне мужа, с которым я до сих пор пребываю в состоянии брака.

Уверена, что вы откликнетесь на мою просьбу, но если нет – я буду вынуждена обратиться в вышестоящие инстанции, вплоть до Страсбургского суда».

Не прочти Данилов этого собственными глазами, он ни за что бы не поверил бы, что бывают подобные жалобы. Бедная медсестра Марцышова Марина, живет и не знает, что над ее головой сгущаются тучи. Страсбургский суд – это вам не хухры-мухры. Впрочем, скорее всего дело закончится не разбирательством в Страсбурге, а лечением брошенной жены у психиатра.

Глава десятая. Умеренность – мать всех добродетелей, кроме одной.

На экране телевизора певица изливала душу:

Тhе mаn sаid 'whу dо уои thinк уои hеrе, I sаid 'I gоt nо idеа. I’m gоnnа, I'm gоnnа lоsе mу bаbу sо I аlwауs кеер а bоttlе nеаr' Не sаid 'I jиst thinк уоиr dерrеssеd, кiss mе hеrе bаbу аnd gо rеst'. Тhеу triеd tо mаке mе gо tо rеhаb bиt I sаid 'nо, nо, nо' Yеs, I'vе bееn blаск bиt whеn I соmе bаск уои'll кnоw кnоw кnоw I аin't gоt thе timе аnd if mу dаddу thinкs I'm finе Не's triеd tо mаке mе gо tо rеhаb bиt I wоn't gо gо gо.
(Человек спросил: «Как ты думаешь, почему ты здесь?» Я ответила: «Без понятия. Я теряю, теряю моего малыша, Поэтому я всегда держу под рукой бутылку». Он сказал: «Сдается мне, что у тебя депрессия, Поцелуй меня, крошка, и иди отдыхать». Они пытались уложить меня на реабилитацию, но я ответила: «Нет, нет и нет!» Да, я пребывала в депрессии, но вы узнаете все, когда я вернусь. У меня нет времени, и вряд ли мой папаша думает, что у меня все хорошо. Он пробовал уложить меня на реабилитацию, но я не пошла).[4]

Данилову нравилась Эми Уайнхаус. Он находил ее голос шикарным, бесподобным.

— Самая та песня для нас. Можно сказать, профильная. — Марк Карлович взял пульт и, не спрашивая разрешения, переключил канал. — Послушаем, что скажет нам директор…

Директор НИИ имени Склифосовского давал интервью корреспонденту Первого канала в своем кабинете. Речь шла об омоложении кадров.

— Мое мнение таково – молодые врачи должны оперировать. Должны совершенствовать свое мастерство, набивать руку под присмотром старших товарищей. А старшим товарищам надо почаще допускать молодежь к операционному столу. Человек не вечен и он должен успеть при жизни подготовить себе достойную замену. Меня, честно говоря, удивляют некоторые наши зубры-хирургии, которые и на пороге восьмидесятилетия все сложные операции стараются производить самостоятельно…

— Сам-то ты когда прекратишь оперировать? — сказал Марк Карлович.

Корреспондент, словно услышав его слова, спросил у директора:

— Георгий Калистратович, а до какого возраста собираетесь оперировать вы?

— До шестидесяти пяти лет! — твердо ответил директор. — И ни днем больше. Заявляю об этом со всей ответственностью. Через восемь лет можете прийти к нам и поинтересоваться – оперирую я или нет.

— И не жаль вам будет все бросить?

— Что значит – «бросить все»? У меня столько дел, что иной раз я неделями не бываю в операционной! Я же не говорю о том, что я уйду на покой. Если будут силы – буду работать. Не директором, так хоть консультантом.

— Скажите, Георгий Калистратович, а инициатива омоложения кадров принадлежит вам или Департаменту здравоохранения? — спросил корреспондент.

— Департаменту здравоохранения надо начать омоложение кадров с себя, — прокомментировал Марк Карлович. — Целышевскому за семьдесят, он еще до Второй мировой войны родился, его замам примерно по стольку же. Вся эта компашка в стационарах и санаториях проводит больше времени, чем на работе. Совсем как кремлевские деятели в эпоху застоя.

— А кто же нами руководит? — усмехнулся Данилов.

— Всякие помощники, советники, ассистенты и прочая шушера. Неужели вы думаете, что Целышевский вникает в смысл каждого подписываемого документа? Ой, не смешите меня. Ладно, давайте послушаем, что еще нам скажет директор…

Директор продолжал рассуждать на тему омолаживания кадров:

— Установка на молодых позволит нам предельно улучшить качество медицинской помощи, оказываемой нашим пациентам. Это касается не только тех, кто оперирует. Это касается всех сотрудников института без исключения. Среди отечественных медицинских институтов мы занимаем первое место и не собираемся кому-либо его отдавать…

— И можно не сомневаться, что все останется на словах, — продолжил комментировать Марк Карлович. — Взять хотя бы нашего завкафедрой и научного руководителя всея токсикологии. Разве такого мастодонта отправишь на пенсию или уберешь с заведования и руководства вообще? Да скорее зубы об него обломаешь!

— Почему? — полюбопытствовал Данилов.

— Потому что это мафия! — ответил Марк Карлович и ушел, потеряв интерес к директорскому интервью.

Георгий Калистратович тем временем перешел к статистике:

— Цифры говорят сами за себя! У нас девятьсот коек и около трех тысяч сотрудников. Представляете? В среднем на каждого пациента приходится три сотрудника!

— При таком соотношении смертность должна стремиться к нулю, — сказал корреспондент.

— Увы, это не так, — сразу же погрустнел директор. — Надо учитывать нашу специфику. У нас не санаторий, а главное скоропомощное медицинское учреждение страны! К нам в основном поступают в тяжелом состоянии. И тем не менее наш показатель летальности равен четырем целым двум десятым! Это ниже, чем в среднем по Москве.

— Поясните, пожалуйста, Георгий Калистратович, что означает этот показатель, — попросил корреспондент.

— Он означает, что из тысячи наших пациентов девятьсот пятьдесят восемь выписываются домой, а сорок два умирают.

— А сколько человек проходит через ваш институт за год?

— Порядка пятидесяти тысяч. Согласитесь, это серьезная цифра.

— Очень серьезная… Я знаю, что вы лечите не только москвичей…

— Мы лечим всех россиян. И не россиян тоже лечим. У нас вы можете встретить самых разных пациентов – от иностранных дипломатов до бомжей. И всем оказывается высококвалифицированная медицинская помощь в полном объеме! Вы, наверное, заметили плакаты, которые висят у нас?

— Да, заметил. Насколько помню, на одном из них было написано «Человечная медицина».

— Именно так – «Человечная медицина». Это наш девиз, наше кредо. Медицина может быть только человечной или это уже…

— Владимир Александрович, там «скорая»! — крикнула из коридора Маша.

— Извините, но мне пора, — сказал директорскому изображению Данилов, выключая телевизор.

В смотровой на каталке постанывал и трясся мужчина лет пятидесяти с капельницей, подключенной к катетеру возле левой ключицы.

— Передозировка героином, — доложил врач скорой помощи.

— Да ну? — удивился Данилов, заглядывая в сопроводительный лист. — В пятьдесят три года-то?

Столь «старых» наркоманов он еще не видел.

— Сами удивлялись, но жена сказала, что он начал колоться два года назад. Кто-то из приятелей по дури предложил попробовать. Вот и попробовал. Был сонный, но из контакта не выходил. Мы его совсем разбудили, промыли желудок, поставили «подключичку» (подключичный катетер. — Прим. автора), прокапали, полечили и привезли.

— А зачем желудок сразу стали промывать?

— Ой, забыл в диагнозе указать! — Доктор выхватил у Данилова сопроводительный лист. — Он же еще и водочкой это дело отлакировал.

Так бывает – приобретет человек новые привычки, но и от старых не отказывается.

— Так может, это сочетанное действие, а не передоз? — предположил Данилов.

— Жена не знает, сколько и чего он употребил, он тоже не говорит, поэтому все же ставлю передозировку. Вам все равно, а мне так проще лекарства списывать – мы же на него чуть ли не пол-ящика истратили.

— Кололи какую-то хрень, никакой от нее радости, — пожаловался пациент.

— Действительно, никакой, — согласился Данилов.

Отпустив «скорую», он осмотрел пациента, убедился, что в реанимации ему делать нечего, и отправил в отделение.

— Я у вас первый раз, доктор, — сказал наркоман. — Порядков не знаю.

— В отделении объяснят, — коротко ответил Данилов.

В обязанности врача приемного покоя не входит информировать пациентов о режиме и правилах, по которым живет отделение. Этим занимаются лечащие врачи. Да и какой смысл рассказывать что-то наркоману, еще не вышедшему из состояния опьянения?

В ординаторской надрывался местный телефон.

— Владимир Александрович?

Данилов без труда узнал Ольгин голос.

— Он самый. Добрый день.

— Если он действительно добрый. — Ольга явно была не в духе. — Мне надо с вами поговорить по поводу вашего друга…

— Что-то случилось? — От недоброго предчувствия у Данилова заныло под ложечкой.

— Случилось, — подтвердила Ольга. — Состояние его не ухудшилось, но есть проблема психологического, что ли, плана.

— Он напился?

— Нет, тут другое.

— Я сейчас подойду к вам…

— Лучше не надо, Владимир Александрович. Я через час освобожусь и подойду к вам сама. Так будет лучше. И, пожалуйста, пока не наводите справок у Полянского. Не суетитесь раньше времени. Я сама вам все объясню.

«Что ж там могло случиться?» – подумал Данилов и сказал:

— Жду вас с нетерпением, Ольга Николаевна.

В трубке раздался смешок, сменившийся короткими гудками. Лишь положив трубку, Данилов понял, что последняя, сказанная им фраза могла быть истолкована двояко. «Про нетерпение можно было и не упоминать», — укорил себя он…

У Ольги Николаевны выдался тяжелый день. С утра – сложная операция. Закрытый оскольчатый перелом средней трети правой бедренной кости со смещением отломков – это не подарок. Как для пациента, так и для врачей. Не обошлось и без локального скандала. Пациент был госпитализирован в реанимационное отделение, где сделали блокаду места перелома новокаином, полечили от шока и наложили скелетное вытяжение – то есть, грубо говоря, провели через мыщелки бедра спицу, подняли ногу и привесили к спице груз в семь килограммов.

Сутки спустя пациент стабилизировался и был переведен в первое травматологическое отделение.

— Там вас сразу и прооперируют, — сказал на прощание заведующий реанимацией.

Без операции и впрямь было не обойтись, но больной умудрился простудиться, пока лежал в реанимации, и операцию пришлось отложить.

— У вас температура, а с температурой оперировать рискованно, — убеждала Ольга Николаевна.

— Я все понимаю – раз денег не даю, то ищете отговорки, чтобы не оперировать, — в открытую заявлял больной. — Но я вам ничего давать не буду! А жалобу в прокуратуру напишу!

Соседи по палате молча выражали солидарность.

— О деньгах нет и речи! — Ольге Николаевне порой хотелось взять в руки что-нибудь тяжелое и шандарахнуть хамоватого придурка по голове – а ну как поумнеет. — Разве кто-то говорил вам про деньги? Я же объясняю, что с температурой тридцать восемь и два оперировать не стоит. Вам же будет хуже! Вас лечат, вам колют антибиотики… Как только температура нормализуется, мы вас прооперируем. Лежите спокойно!

— Я-то лежу! — следовал многозначительный ответ, а назавтра все повторялось снова. Как по нотам.

Открытая репозиция – это когда делают широкий разрез (травматологические операции требуют пространства) и сопоставляют костные отломки и осколки. Затем отломки-осколки скрепляют какой-нибудь подходящей металлической конструкцией, например пластиной.

Сказать просто, а сделать трудно. Это вам не пазл на столе собрать. Пока все отломки вытащишь (осторожно, чтобы не поранить мягкие ткани и не повредить нервы или сосуды), пока сопоставишь, пока пластину прикрепишь… Оперируют как минимум два врача (один расширители растягивает, доступ обеспечивает и придерживает, что потребуется, а другой кость восстанавливает), а то еще и ординатора на подхват поставят. Лишние руки могут пригодиться, если, конечно, они умелые.

Операция шла ни шатко, ни валко. Пару раз возникали непредвиденные осложнения, но их удалось быстро устранить. После операции, единственной на сегодня, Ольга Николаевна побежала на обход, а когда вернулась в ординаторскую, к слову, никогда не запиравшуюся, то застала там Катю, любимую женщину своего пациента Полянского. Застала как раз в тот момент, когда Катя прятала в свою огромную пустую сумку историю болезни Полянского.

Ольга Николаевна ходила с историями болезни только на совместные обходы – профессора или заведующего отделением. Обычно она просматривала их до обхода на предмет ознакомления со свежими анализами и данными исследований, а после обхода писала дневники и новые назначения.

— Что вы здесь делаете?! — возмутилась Ольга Николаевна. — Кто вам разрешил?!

С видимым сожалением Катя положила историю болезни, которую не удалось украсть, обратно в папку и попыталась молча, вроде как по-английски, уйти.

Уйти без объяснений не удалось – Ольга Николаевна решительно заступила Кате дорогу и повторила свой вопрос:

— Что вы здесь делаете?

Главная причина крылась в том, что девочка Катя была дурой. Это не мешало ей работать ассистентом режиссера (в конце концов, делать, что сказали, может и цирковая лошадь), но жизнь периодически осложняло. Порой очень сильно.

Вчера Катя присутствовала на съемках сюжета в ЦИТО, Центральном институте травматологии и ортопедии. Пока снимался сюжет, она успела свести знакомство с молодым аспирантом. Аспиранту нравились хрупкие гламурные блондинки с сочными губами, а Катя никогда не упускала возможности произвести впечатление.

Аспирант пытался произвести впечатление своей крутизной, и в некоторой мере ему это удалось. Катя прониклась и рассказала новому знакомому о том, что ее «любимый и единственный» лежит с переломом надколенника в институте имени Склифосовского.

— Склиф! — презрительно скривился аспирант. — Да разве это институт? Так, шарага. Вот у нас институт, сами понимаете…

И сразу же, змей подколодный, рассказал Кате несколько выдуманных историй о том, как люди попадали в Склиф с пустяковой проблемой, а выходили оттуда инвалидами первой группы. Чего только не сделаешь, чтобы произвести впечатление на понравившуюся девушку.

«Перелом надколенника у «единственного и любимого» – это здорово, — думал коварный аспирант. — Это, можно сказать, никакого секса, кроме орального по усеченной программе. Ничего, пока он будет лечиться, я успею…».

— Ой, а мне показалось, что там не так уж и плохо, — попыталась возразить Катя.

— Людям, не посвященным в тонкости нашей профессии, Склиф может понравиться, — согласился обольститель и рассказал еще одну историю. О том, как неправильно леченный в институте имени Склифосовского перелом надколенника привел не только к тому, что нога вообще перестала сгибаться и разгибаться, но и к импотенции.

— Неужели?! — испугалась Катя.

— В организме все взаимосвязано, — ответил аспирант и предложил принести ему рентгенснимки Полянского. Якобы для консультации, а на самом деле для того, чтобы еще раз встретиться с Катей и «закрепить знакомство».

Катя была дурой и потому решила вдобавок к снимкам прихватить и историю болезни. Консультировать так консультировать. «Я сегодня Гошину историю тихонечко возьму, а завтра так же тихонечко на место верну, — рассудила она. — Никто и не заметит».

И надо же было Ольге Николаевне припереться в самый ответственный момент! Не могла еще на минуту задержаться на обходе!

— Я хотела посмотреть… — пискнула Катя. — Ознакомиться…

— У вас есть медицинское образование? — сурово спросила Ольга Николаевна.

— Нет, но я беспокоюсь за Игоря…

— И поэтому вы хотели украсть историю его болезни? Для чего?

— Я не украсть…

— Не делайте из меня дуру! Я все видела!

— Что вы видели?

— Видела. Как вы пытались запихнуть историю в сумку! Она у вас, кстати, до сих пор расстегнута!

— При чем тут моя сумка?

— Объясните, для чего вам понадобилась история болезни, или пойдемте к заведующему!

— Никуда я не пойду! И вообще – позвольте мне выйти!

— Не позволю, пока вы не объясните, зачем…

— Вы не имеете права!

— А вы имеете право входить в ординаторскую и красть документацию?!

— Я ничего не крала!

— А что же вы здесь делали?! Макияж обновляли?!

На шум собрался народ – заведующий отделением, постовая медсестра и буфетчица тетя Люся, катившая мимо ординаторской тележку с пустой посудой. Тетю Люсю Ольга Николаевна отправила катить свою тележку по назначению, медсестре велела возвратиться на пост, а заведующего отделением ввела в курс дела.

— Объясните же, зачем вам понадобилась история болезни? — потребовал Игорь Константинович. — Или я аннулирую ваш пропуск.

Угроза сработала. Катя рухнула на диван, залилась слезами и, заламывая руки, поведала, что история болезни любимого человека была ей нужна для консультации в ЦИТО.

— Вы нам не доверяете?! — возмутился заведующий отделением.

Катя зарыдала пуще прежнего. Конечно же она доверяет, но очень беспокоится, как бы самый дорогой для нее человечек не стал импотентом.

— Вы в своем уме? — Порой Игорю Константиновичу не хватало деликатности. — Какая связь между потенцией и надколенником?

— Доктор, а не знаете, что в организме все взаимосвязано! — упрекнула Катя.

Заведующий отделением вышел из себя и порекомендовал Кате уйти из ординаторской немедленно и очень-очень далеко. Слова он использовал, быть может, неприличные, но смысл сводился к этому.

Катя не ушла, а убежала, оставив после себя аромат дорогого парфюма и чувство недоумения.

— Нет, Константиныч, ты только представь, — между собой заведующий и Ольга были на «ты», как-никак восемь лет работали вместе, — захожу, а она у меня историю тырит.

— Чью?

— Полянского из семьсот восьмой. Это его краля.

— Проконсультироваться на стороне решила или тебе насолить?

— За что ей мне солить? Мы не конфликтовали. За то, что я ее друга поспешила из коридора в палату перевести, да еще в маленькую?

— Вот-вот! — Игорь Константинович назидательно поднял вверх указательный палец. — Поэтому я и против всех этих обменов больными! Попал он к Вагину – значит, судьба так хочет. Ты вмешалась, перетянула его к себе – и у тебя сразу проблемы пошли! На ровном месте!

— Нельзя быть таким фаталистом, Константиныч!

— Я не фаталист, просто понимаю взаимосвязь причин и последствий. Вот иду вчера на операцию к Ефимову, а мне навстречу тетя Люся с пустым ведром чешет. Я ей говорю: «Вы бы хоть чего-нибудь туда положили или подождали бы, пока я пройду». И что ты думаешь? Желудочковую аритмию выдал на столе Ефимов! Обошлось все, слава богу, но понервничать пришлось! Ты поговори с Полянским, он же врач, должен понимать, что так не делается. Если хочет сюда консультанта пригласить – да ради бога, хоть самого Загорского! Хочет снимки кому-то показать – выдадим под расписку. Но так вот, тихой сапой историю тырить…

— Поговорю с его приятелем, он у нас в токсикологии работает, доктор Данилов.

— Он подходил ко мне по поводу Полянского. А почему с ним?

— Ну ты же знаешь, как я не люблю разборки с пациентами! Да еще делать это в палате, при Журбинском. А коллеге я могу выложить все начистоту.

Ольга Николаевна слегка, самую малость, кривила душой – разборок с пациентами она действительно не любила и всячески старалась их избегать. Но, кроме того, встреча с Даниловым была ей приятна сама по себе.

— Поступай как знаешь, — сказал Игорь Константинович. — А ты сегодня Полянского смотрела?

— Только что. Жалоб у него не было, только на скуку. Отек спал, все идет как должно…

— Хорошо, завтра посмотрим Полянского вместе, заодно и выясним его намерения.

Перед тем как уйти домой, Ольга Николаевна, словно невзначай, заглянула в сто восьмую палату. Кати не было, Полянский читал книгу, его сосед спал.

Данилов принимал больного, поэтому Ольге Николаевне пришлось с четверть часа поскучать в коридоре, пока он не освободился и не увел ее в ординаторскую. Взгляд у Данилова был встревоженный.

— Что у вас там случилось? — спросил он сразу же, как только закрывшаяся дверь отделила их от посторонних ушей.

— Случился прикол…

Они сели на диван, и Ольга рассказала, ничего не меняя и не приукрашивая.

— Как мне это расценивать? — спросила она, закончив рассказ. — Получать такой сюрприз от коллеги-врача, да еще твоего приятеля? Это не то чтобы неприятно – это оскорбительно. Я так считаю.

— Игорь тут ни при чем, я уверен! — Данилов говорил то, что думал. — Если бы у него возникли какие-нибудь… задние мысли по поводу лечения, то он бы в первую очередь поделился бы ими со мной. Как-никак, а в роли его «опекуна» в Склифе выступаю я. Это инициатива его подружки, а по ней нетрудно заметить, что она дура. Он вообще падок на смазливых и пустоголовых, такой уж у него вкус.

— Но как она могла без его ведома?..

— Да запросто! — хмыкнул Данилов. — К тому же Полянский хоть и диетолог, но прекрасно должен понимать, какой переполох вызывает пропажа истории болезни. А Катя что понимает?.. Небось решила выслужиться, заработать себе побольше очков и проявила инициативу. При переломе надколенника без смещения для консультации разве нужна история болезни? Мне кажется, что достаточно одних снимков.

— Тогда скажи, что мне теперь делать?

— А ничего не делать. Спасла историю и радуйся. Если Катя будет молчать, а это наиболее вероятно, то Игорю я расскажу все позже, после выписки, чтобы не нагнетать обстановку. Ему же скоро выписываться?

— Скорее всего. Я, честно говоря, опасаюсь, как бы эта идиотка не наломала дров… Ведь есть у нее какая-то неудовлетворенность процессом, раз она где-то еще консультируется? Эта неудовлетворенность легко может трансформироваться в жалобу…

— Если вдруг она выкинет такой фортель, то Игорь сразу же напишет, что все было хорошо и у него претензий нет.

— Это не решит проблемы.

— Что значит «не решит»? Он же твой пациент, если он доволен, то все – проблем нет!

— Напрасно ты так думаешь, Владимир! В прошлом году лежал у нас мужчина с переломом бедра. Мужчина нормальный, адекватный, а жена у него была отъявленная скандалистка. Он еще лежал в отделении, когда она после скандала с буфетчицей написала во все инстанции – от министерства до газеты «Московский сплетник»! Муж отписался по всем адресам, что у него нет претензий и что сведения, сообщенные его женой, носят ложный характер, но кого это волновало? Разве что корреспондент из газеты не стал писать статью. А так – все получили выговоры. И наш заведующий, и лечащий врач, и старшая медсестра… Знаешь же принцип: «Дыма без огня не бывает»?

— Ладно, сегодня же поговорю с Полянским, — решил Данилов. — Жаль, что он пока в коридор не выходит…

Разговаривать на щекотливую тему при соседе Игоря ему не хотелось.

— Скоро начнет, на костылях.

— Я поговорю, Оля, обещаю.

— Спасибо, а то понимаешь же – не хочется лишних проблем.

— Это тебе спасибо. И извини уж, я не мог предположить, что Катя такая дура…

— Само собой, она же не твоя девушка, — улыбнулась Ольга.

— Меня по жизни больше к умным тянет, — сказал Данилов.

— Это радует. — Ольга встала. — Счастливо отдежурить.

— И тебе счастливо. — Данилов поднялся и галантно открыл дверь, выпуская Ольгу в коридор.

— А вообще-то с тебя причитается. Не находишь?

Дожидаться ответа Ольга не стала – ушла.

«Это с Полянского причитается, — сердито подумал Данилов. — Сказано же, что мы в ответе за тех, кого приручили. Вот пусть и отвечает. Любишь дурочек, так контролируй их, чтобы самому потом стыдно не было. А если бы она смогла украсть историю?..».

Пропажу истории болезни из отделения скрыть невозможно. Хотя бы потому, что вначале, после того, как все папки с историями просмотрены несколько раз, начинается опрос всех, кто мог бы взять историю и не вернуть ее на место. Круг «подозреваемых» велик – медсестры, дежуривший накануне врач, сотрудники лаборатории, рентгенологи, «узисты», физиотерапевты, ординаторы, сотрудники кафедры… Всех причастных перечислять долго. В результате очень скоро все-все, включая и руководство, знают, что в таком-то отделении «посеяли» историю такого-то больного.

Заведующий отделением и лечащий врач получают нахлобучку, чаще всего не только устную, но и письменную – в виде выговора, а затем следует увлекательный процесс по восстановлению истории болезни. Не по заведению новой, а по восстановлению. Хорошо, если ведение медицинской документации в стационаре компьютеризировано полностью или хотя бы частично. А если нет?

Ведь надо не только внести по новой все записи – от описания при приеме пациента дежурным врачом до консультаций, но и подклеить копии всех сделанных анализов и результаты проведенных обследований. Короче говоря, два «веселых» дня лечащему врачу обеспечены. Вкупе с испорченным настроением.

Ну а если какой-нибудь умник напишет в своей жалобе, что врачи потеряли его историю болезни умышленно, желая тем самым спрятать концы в воду, то есть – избавиться от ответственности за неправильное лечение, тогда просто караул! Как ни оправдывайся – не оправдаешься. Как ни отмывайся – не отмоешься. В общем, получишь свое по полной программе, еще и с «бонусом» в виде жирного креста на карьерном росте.

Перед тем как идти проведывать Полянского, Данилов позвонил ему на мобильный, чтобы узнать – сидит ли в палате Катя или уже ушла. Вообще-то в девять часов медсестры должны выпроваживать всех посетителей, кроме тех, которые постоянно ухаживают за больными. Таким, если они адекватны и не мешают работать, с ведома заведующего отделением дозволяется остаться на ночь.

— Чем занимаешься? — спросил он.

— Беседуем с соседом о политике, — ответил Полянский.

— Особо не увлекайтесь, — посоветовал Данилов, — не расшатывайте нервную систему. Лучше о женщинах поговорите.

— Нельзя же сутки напролет только о женщинах да о женщинах…

Времени было мало. Данилов сел на край кровати, вручил Полянскому гостинцы – пакет с красными сладкими яблоками – и сразу же перешел к делу.

— Ты в курсе, что Катя пыталась стащить из ординаторской твою историю болезни, а Ольга Николаевна не дала ей этого сделать?

Данилов говорил тихо-тихо, едва слышно, чтобы не делать случай достоянием общественности. Часть слов Полянскому приходилось угадывать по губам.

— Нет, — так же тихо ответил Полянский. — Ни сном ни духом.

— Она ничего не говорила?

— Нет.

— Она, случайно, не клептоманка?

— Не замечал. Ой, как стыдно. Что Ольга Николаевна обо мне подумает?

— Я убедил ее в твоей невиновности. Не мог поверить в то, что Катя действовала с твоего ведома…

— Спасибо.

— Поговори с ней, пожалуйста, не откладывая этого разговора, а то Ольга Николаевна опасается, что Катя подложит ей еще какую-нибудь свинью.

— Завтра же поговорю. Вот удружила…

— Есть такое дело. Ольга Николаевна на тебя не в обиде, она все понимает, поэтому к ней с извинениями и объяснениями не приставай, веди себя так, словно ничего не произошло. Твоя задача – нейтрализовать Катю.

— Нейтрализую, — пообещал Полянский. — Так нейтрализую, что она на цыпочках ходить будет.

— Пусть хоть на четвереньках ходит, лишь бы не вредила. Ну пока, мне пора.

— До свидания. Ну, Катерина…

«Услужливый дурак опаснее врага», — вспомнил Данилов строчку из басни Крылова, ставшую крылатым выражением.

— А сколько, если не секрет, длятся ваши отношения? — полюбопытствовал он.

— Два месяца, — ответил Полянский. — А что?

— Ничего, так просто…

Выйдя из лифта, на первом этаже Данилов столкнулся с заместителем директора по лечебной части. Тот холодно кивнул, но спрашивать, что Данилов делает в клинико-хирургическом корпусе, не стал. Решил, наверное, что вызывали на консультацию.

— У меня такое впечатление, что Ромашов никогда не уходит домой, — сказал Данилов Тане, листавшей в смотровой толстый глянцевый журнал «Караван событий».

— Так ведь к нам полчаса назад какую-то шишку из мэрии привезли, после покушения, — ответила Таня. — Потому-то Максим Лаврентьевич и здесь. Вы разве корреспондентов в центральной приемной не встретили?

— Я через приемное не проходил, — ответил Данилов. — И откуда только, Таня, вы сразу все узнаете?

— Слухами земля полнится. — Таня улыбнулась, продемонстрировав безукоризненно ровные зубы. — А еще наследственность обязывает, у меня папа в Комитете государственной безопасности служил, до подполковника дослужился. Очень переживал до самой смерти, что я на врача учиться не стала, а застряла в медсестрах.

— А почему вы не стали учиться?

— Не до учебы мне было, — вздохнула Таня. — Да и вообще-то, если честно, я долго работать не собиралась. Думала, что скоро выйду замуж, нарожаю детей и буду вести домашнее хозяйство. Вы, Владимир Александрович, даже не представляете, как я веду домашнее хозяйство! И как готовлю! Зашли бы разочек в гости, а?

«И эта туда же!» – подумал Данилов.

— Я верю вам без проверки, — ответил Данилов. — Вы работаете хорошо, а у кого работа спорится, у того и все остальное хорошо получается.

— Вот так и пропадают мои таланты, в том числе и кулинарные. — Таня снова улыбнулась, но уже не так широко. — Для самой себя стараться неохота, да и вообще фигуру надо беречь. Как говорили древние: «Умеренность – мать всех добродетелей».

— Кроме одной.

— Какой же?

— Любви. Умеренность и любовь несовместимы.

— Это верно, — согласилась Таня. — Как поет Розенбаум: «Любить так любить…».

С улицы послышался шум подъезжающего автомобиля. Вот он остановился, хлопнула дверь, потом другая, третья…

— К нам или в реанимацию? — вслух подумала Таня.

— К нам, — уверенно сказал Данилов.

— Почему вы так решили?

— Двери хлопнули три раза. Это значит, что вышел водитель, тот, кто сидел рядом с ним, и тот, кто сидел в салоне. Если бы больной был тяжелым, реанимационным, то двери хлопнули бы дважды, потому что в таком случае оба – и врач, и фельдшер – сидели бы в салоне.

— Вы как Шерлок Холмс! — похвалила Таня.

— Я просто долго проработал в «скорой», — скромно ответил Данилов.

— Женщина, двадцать три, суицид, отравление нитразепамом, — сказал один из мужчин в синей скоропомощной форме, заводя каталку в смотровую.

— Там всего шесть таблеток, — добавил второй.

По фонендоскопу, висевшему на шее, Данилов угадал в нем врача.

— Пять, — поправила пациентка, приподнимаясь с каталки, — одна таблетка под диван закатилась.

Глава одиннадцатая. Ограбление по-склифосовски.

— Как же я ненавижу вымогателей! — сказала Елена.

Если жена вечером ни с того ни с сего заявляет нечто подобное, это может означать только одно – ей есть что рассказать. Данилов захлопнул «Руководство по клинической наркологии», которое раскрыл пятью минутами раньше, и уточнил:

— У тебя вымогали? Или кто-то из твоих подчиненных отличился?

— Подчиненные, кто же еще. — Елена в сердцах швырнула щетку, которой перед сном расчесывала волосы, на трюмо. — Причем не просто из моего региона, а с моей подстанции. И угадай, у кого они вымогали взятку? Ни за что не угадаешь!

— У Целышевского? — предположил Данилов.

— Бери немного ниже, — прищурилась Елена.

— У вашего Гучкова?

— У Рудловского!

— Ты не шутишь?

Рудловский был главным врачом Первой клинической больницы.

— Не шучу. — Елена села на кровать, скрестила ноги и начала рассказывать: – Взяла я недавно мужичка из Омска. Пятнадцать лет в «скорой», первая категория, высшую профукал, вроде бы с понятием и без признаков алкоголизма. Сам понимаешь, что первым делом, еще во время собеседования, я сказала насчет «левых» денег. Чтобы даже и не думал. Он божился, что калымить не в его правилах, я ему сдуру поверила. Взяла его, дала постоянного фельдшера. Толковую женщину, которой полностью доверяю. И что же? Вчера, на третьем по счету дежурстве, едет он на «авто» – столкнулись на светофоре две машины. Одной из машин управлял Рудловский. Этот перец на месте оценил ситуацию, отправил фельдшера к водителю другой машины…

— Всего двое пострадавших было?

— Да, и оба легкие, сотряс, несколько ссадин. Так вот, отправил, значит, фельдшера, а сам занялся Рудловским. И пока обрабатывал его ссадины перекисью, сказал, что если Рудловский заплатит, то попадет в приличную больницу, где его быстро обследуют и отпустят домой. А если нет – то его отвезут в Первую клиническую, где пьяные коновалы промурыжат его в приемном до утра и ничего не сделают!

— Ляпнуть такое Рудловскому? Это же просто анекдот! Если бы кто другой рассказал, а не ты, — не поверил бы!

— Ты знаешь, я бы сама не поверила бы, если б Рудловский на следующее утро не позвонил бы Гучкову, а тот – мне. Вот уж было радости!

— А куда он его отвез в итоге?

— В Первую клиническую. Рудловский не стал прямо там скандал устраивать, просто сказал: «В Первую так в Первую».

— А в приемном Первой клинической этот твой доктор из Омска не понял, кого он привез?

— Понял, наверное. Если сам не понял, то фельдшер подсказала, но что это меняет? Дело сделано, слово не воробей…

— Расскажу на работе, представляю, как народ повеселится. Выговор дала?

— С выговором не так все просто. Я пока разговаривала с ним только по телефону, он все отрицает. Уперся на том, что ничего не было, и все. Мало ли что на фоне свежего сотрясения мозга померещится… Завтра будем общаться лицом к лицу. Но я ему уже сказала, что в любом случае он в Москве в «скорой» больше работать не будет. Такие уроды никому не нужны. Не напишет по собственному – будет уволен по инициативе работодателя…

Подобные ситуации Данилов видел не раз. Не сознался сотрудник в одном проступке, так администрация найдет у него множество других нарушений (кто ищет, тот ведь всегда найдет), навешает выговоров и уволит по статье. Наверное, в каких-то случаях это и правильно, но все равно как-то нехорошо. Сам Данилов так поступить не смог бы. Гнобить административно – не его стихия. Вот набить морду нехорошему человеку он считал возможным, иногда даже полезным действием.

— …Я только одного понять не могу: как можно рисковать хорошо оплачиваемой работой в Москве ради двух-трех тысяч рублей?!

— Может, он надеялся, что Рудловский ему пятьсот евро отвалит? — пошутил Данилов.

— Почему только пятьсот? Тогда уж штуку! Вот скотина, а?

— Да не убивайся ты так, — посочувствовал Данилов. — Дураков много. Я могу привести несколько примеров, когда врачи, уходившие из казенного здравоохранения на хорошие, высокооплачиваемые места, теряли работу по своей глупости и жадности. Придет такой, к примеру, в Британский медицинский центр на зарплату в восемьдесят тысяч рублей и спалится на вымогательстве двух-трех тысяч. В рублях, разумеется.

— А за что можно вымогать в Британском медицинском центре?

— Как и везде – за так называемое «индивидуальное» отношение к проблемам пациента. Поэтому не надо так расстраиваться, вымогательство и медицина у нас связаны накрепко. Увы!

— Ты разве не понимаешь? Получается так, что пока я была исполняющей обязанности, я старалась, а как только меня назначили директором, я сложила ручки и стала почивать на лаврах!

— Ну кто может так подумать? — скривился Данилов. — Не говори ерунды. Все же понимают, что в душу каждому на собеседовании не заглянешь, мысли не прочтешь…

— Все равно – это мне минус, — возразила Елена. — Меня просто трясло сегодня…

— Тебя и сейчас слегка трясет, — сказал Данилов. — Кстати, я знаю один хороший способ снятия стресса.

— Раньше их у тебя было два. — Елена встала, подошла к выключателю и выключила свет. — Еще можно было гадать, что ты имеешь в виду – секс или выпивку. А теперь все сразу ясно. Никакой интриги.

— Я непременно придумаю еще какой-нибудь способ снятия стресса, чтобы тебе было из чего выбирать, — пообещал Данилов, обнимая жену. — Без интриги жить скучно.

— Я переживу, — ответила она. — Главное, к старому способу не возвращайся.

— Не вернусь, — заверил Данилов. — У меня теперь все другое – и мысли, и привычки, и приоритеты…

Как и подобает настоящему заведующему отделением, Марк Карлович заботился о просвещении своих подчиненных.

— Почитайте на дежурстве, — сказал он, передавая Данилову черную пластиковую папку. — Это отчетный доклад департамента за прошлый год. Полезно для общего развития.

То, что полезно одному человеку, полезно и другому, поэтому Данилов устроил в смотровой публичное чтение отчета. В качестве публики выступала медсестра Маша. Ей тоже было интересно.

— Оказывается, в Москве сто сорок пять стационаров с коечным фондом в восемьдесят одну тысячу коек, — Данилов читал не все подряд, а только самое, на его взгляд, интересное.

— Мне казалось, что стационаров больше, — откликнулась Маша. — А сколько поликлиник?

— Четыреста девяносто одна. И еще есть тридцать пять санаториев, правда, взрослых из них всего два.

— Один из этих двух я знаю, — кивнула Маша. — Санаторий «Снежана», рядом с нашим домом. Только одно название, что санаторий, а на самом деле – настоящий бордель. Со всеми атрибутами – сауной, бассейнами, всеми видами эротического массажа и так далее. У меня подруга туда администратором хотела устроиться, так ей прямо сказали: «Нам нужны послушные девочки, готовые на все ради ублажения клиентов. Знание английского языка и скорость набора текста нас не интересует, к языкам у нас вообще совсем другие требования».

— Хорошо хоть сразу предупредили.

— Да, честные ребята, простые, как три копейки. Один прямо на собеседовании за ляжки лапал. Но зато и деньги обещали хорошие…

— Так подруга согласилась?

— Нет, конечно. Решила, что лучше менеджером в гипермаркет, чем подстилкой в «Снежану». Ничего, пока довольна. Кстати, а про зарплаты в вашем отчете что-нибудь сказано?

— Должно быть. — Данилов перевернул несколько листов. — Ого, как интересно. Оказывается, средняя заработная врача по Москве – сорок пять с половиной тысяч рублей…

На новой работе с учетом ночных часов и кое-каких надбавок Данилов получал больше, но, с другой стороны, он знал врачей, чей месячный заработок по ставке не дотягивал до тридцати тысяч. Все относительно, это видно даже по отчету – участковые врачи зарабатывают в среднем тридцать семь тысяч, а выездные врачи скорой помощи – почти на двадцать тысяч больше. Опять же в общей массе учитываются зарплаты руководителей, так и получается цифра в сорок пять тысяч пятьсот рублей.

— А что про сестринские заработки?

— В среднем – тридцать две с половиной тысячи.

— Ничего себе! — Маша даже присвистнула от изумления. — Получается, что я с ночными часами и совмещением не вырабатываю даже средней зарплаты по Москве? Непорядок! Завтра же возьму старшую сестру за жабры!

— Старшую сестру брать за жабры бесполезно, — сказал Данилов. — Она всего лишь исполнитель, хоть и с расширенными правами. Лучше начните с директора института.

— До него не дотянусь, — пригорюнилась Маша. — Больно уж высоко сидит. Я его и живьем видела всего два раза.

— Неужели? — не поверил Данилов, знавший, что Маша работает в Склифе уже пятый год.

— А что тут удивительного? На конференции я не хожу, а к нам сюда он не заглядывает. И слава богу, хватит нам и Ромашова! Правильно говорят – лучше быть подальше от начальства и поближе к кухне. Правда, кухня у нас не ахти, до ресторанной далеко.

— Но в целом вроде сносно кормят, — заметил Данилов.

— Вы послушайте Людмилу Григорьевну, она с девяносто четвертого года здесь работает и такого может рассказать…

— Спасибо за совет, но ужастиков я и сам много знаю, — ответил Данилов. — Какая разница, что было раньше? Главное, что сейчас все нормально.

— Тогда вообще бардак был, Григорьевна рассказывала, что однажды администрация что-то не поделила с электриками, так Склиф почти на сутки от кабеля отключили. Хорошо, что здесь своя автономная резервная система питания есть, а то представляете, что было бы?

— Даже и представлять не хочу, — ответил Данилов.

Однако представил, как гаснет свет в операционных, в реанимациях, в палатах. Как останавливается вся не снабженная аккумуляторными батареями аппаратура… Со всеми вытекающими последствиями. Жуть!

— Что вы тут меня склоняете? — со шваброй наперевес в дверях показалась Людмила Григорьевна.

— Маша цитирует по памяти ваши воспоминания, Людмила Григорьевна, — серьезно сказал Данилов.

— Да уж, есть что вспомнить. — Санитарка оперлась на швабру и с удовольствием приготовилась рассказывать. — Помню, лежал у нас артист… как его… эх, память… Ну подскажите, его же все знают, он дураков всегда играет!

— Вот если бы он умных играл, Григорьевна, мы бы тебе подсказали, умных у нас мало, даже в кино. А дураков навалом.

По утрам Маша неизменно пребывала в хорошем расположении духа, а к ночи, как уставала, становилась раздражительной.

— Ладно, шут с ней, с фамилией… Лежал он всегда в первом отделении, у Валерия Вячеславовича. Постоянный клиент, можно сказать, чуть ли не раз в два месяца из запоя выводился. Но ложился не сам, а жена его клала, когда надоедало на его «художества» смотреть. И вот однажды стали в отделении замечать, что артист этот под мухой ходит. Под небольшой такой мухой, но откуда ему водки взять, если его из отделения не выпускают, а передачи ему только жена носит? А сам он, конечно, не сознается, посылает всех куда подальше и говорит, что из него остаточный алкоголь выходит. И кто же его на чистую воду вывел? Я! Шла как-то ближе к вечеру мусор выносить, еще светло было, гляжу – по стене грелка коричневая ползет, с первого этажа на второй. А внизу мужчина стоит, голову вверх задрал и на нее смотрит. Но я же понимаю, что грелки сами по себе не ползают, тем более снизу вверх…

На входе загремели каталкой врач и фельдшер скорой помощи, обломав Людмиле Григорьевне все удовольствие от рассказа. Какой же это рассказ без финальной развязки?

— Вы только сразу не ругайтесь, а сперва выслушайте… — с порога начал врач скорой помощи.

Данилов вспомнил, как несколько раз он сам начинал общение с врачами приемного покоя с этой фразы. Что греха таить, в некоторых стационарах предпочитают разворачивать бригаду вместе с больным с порога, совершенно не желая вникать в суть дела. Не работать всегда проще, чем работать. Как говорится, лучше за рубль лежать, чем за два бежать.

— Я всегда сначала выслушиваю, а потом ругаюсь, — ответил Данилов. — Давайте радуйте меня, не стесняйтесь.

— У нас бомж. Взяли возле Ленинградского вокзала. Предположительно – отравление суррогатами алкоголя…

«Предположительно» в отношении бомжа настораживало. Что тут можно предположить? Анамнез у этой публики не очень-то и соберешь, амбулаторную карту не почитаешь, у родственников, ввиду полного отсутствия таковых, ничего не узнаешь, а кореши ничего толкового не скажут.

— Почему «предположительно»? — спросил Данилов.

— Лежит бледный, говорит, что «все нутро жжет», рядом бутылка из-под водки валяется. Ни для кого не секрет, что бомжи покупают по дешевке паленую водку…

— Завозите, посмотрим, — перебил Данилов.

Он сразу почувствовал, что коллега из скорой помощи не выводит логическим путем диагноз, а подгоняет ситуацию под первое, что пришло в голову. А «отравление суррогатами алкоголя» поставил для того, чтобы везти недалеко – в Склиф, не первый день работает, понимает ведь, что с этим диагнозом другого места не дадут.

Запах пришел в смотровую первым. Не просто плохой запах, а убийственная вонь в сочетании с перегаром и еще чем-то. Стараясь дышать неглубоко и как можно реже, Данилов достал из ящика стола одноразовую маску и надел ее. Маша тоже закрыла лицо маской, а Людмила Григорьевна негромко выматерилась и сказала:

— Я пока в ординаторской протру.

— Надолго не пропадай, — предупредила Маша. — Его же раздевать и мыть придется…

Бомж был одет не в лохмотья, а в довольно приличные камуфляжные брюки и коричневый двубортный пиджак, еще не успевший обтрепаться и залосниться. Портили впечатление только кроссовки, казалось, состоящие из одних дыр.

Бледный, потный, тощий. Страдальческое выражение на заросшей физиономии, взгляд в потолок, руки сложены на груди. Сразу видно – человек собрался помирать.

— На что жалуемся? — спросил Данилов.

— Жжет внутри, — поморщившись, ответил страдалец.

— Давно?

— Третий день…

— Вы распишитесь, пожалуйста, — засуетился врач скорой помощи. — Нам некогда…

— Ждите, я его еще не принял, — ответил Данилов. — Маша, перчатки, пожалуйста…

Спрашивать у врача скорой помощи, осматривал ли он больного, Данилов не стал. И так было ясно, что ответ будет утвердительным, никто же в здравом уме не признается, что привез больного в стационар не осматривая. Хотя, скорее всего, просто закинули в машину и повезли.

Надев перчатки, Данилов первым делом осмотрел голову бомжа, ища вшей, но, к великому своему удивлению, их не нашел.

— Помогите раздеть, — попросил он бригаду.

Те без особой охоты помогли снять с бомжа пиджак, кроссовки и приспустить штаны. Причем даже не надевая перчаток. Небрезгливые люди.

— Водкой не мог отравиться? — спросил Данилов, накладывая на руку бомжа манжетку тонометра.

— Не знаю, — ответил тот. — Ничего не знаю. Хреново мне…

— Поноса не было?

— Не помню…

Славно поговорили. Вот и весь анамнез.

Давление у бомжа было низким – сто на семьдесят. Пульс не частил. Дышал он размеренно.

— Маша, дайте, пожалуйста, влажные салфетки…

— Сколько вы еще будете нас держать?! — Чувствуя, что дело запахло керосином, врач скорой помощи попытался покачать права. — Мы же не работе!

— Я тоже! И занимаюсь, как вы видите тем, что должны были сделать вы! Спасибо. — Данилов взял у Маши салфетки и стал протирать ими грудь, запястья и лодыжки бомжа, то есть те места, на которые накладываются электроды кардиографа.

Интуиция не подвела – на пленке обнаружился трансмуральный инфаркт миокарда.

— Запрашивайте место в кардиологию, я его не принимаю. — Данилов протянул кардиограмму врачу скорой помощи. — Отравления здесь нет, а вот инфаркт точно есть.

Тот взял кардиограмму, заглянул в нее и попытался вернуть Данилову со словами:

— А почему я должен запрашивать место? Я к вам привез больного, вы определились с диагнозом, вот и переводите его сами!

Такой наглости Данилов не ожидал.

— Вы что, идиот? — совершенно серьезно спросил он. — Или ваш фельдшер сегодня вам на голову ящик уронил? Какое, к черту, «определились с диагнозом»? Я снял кардиограмму, которую обязаны были снять вы, и отказал вам в приеме больного, потому что вы привезли его не по профилю.

— Я не идиот! — возмутился оппонент. — Я пятнадцать лет работаю на «скорой»!

— Умные хвастаются достижениями, дураки – стажем! — ответил Данилов. — Проработать пятнадцать лет и пытаться спихнуть инфаркт под видом отравления – это уметь надо!

— А нечего издеваться! Я не буду его забирать! Пошли, Денис!

Кардиограмма полетела на пол к ногам Данилова.

Данилов почувствовал горячее желание перейти от слов к делу, но пока держался в рамках культурной дискуссии.

— Минуточку, доктор!

— Ну чего еще? — обернулся тот с порога.

— Вы думаете, что это пройдет без последствий? — Данилов не любил кляуз, но подобных уродов стоило проучить. Я переведу его сам и, как только освобожусь, позвоню на Центр. Я не забуду и не пугаю. Подумайте просто – оно того стоит?

Данилов взял со стола сопроводительный лист.

— Сначала позвоню, потом напишу докладную на имя нашего директора, ксерокопию вашей сопроводиловки к ней приложу. Доктор Выходов, так? А моя фамилия Данилов. Можете сами расписаться за меня в карточке – все равно не поможет. Оттрахают вас за подобное самоуправство по полной…

«Слова, слова, — подумал Данилов, — какой от них толк? Приложить бы его мордой об стену пару раз, быстрее бы понял».

То ли слова все же возымели свое действие, то ли взгляд Данилова сверкнул недобро, но идиот с пятнадцатилетним стажем пошел на попятный.

— Денис! — крикнул он в коридор. — Давай заберем ханурика!

Сопроводительный лист Данилов положил на каталку, рядом с головой бомжа, так и лежавшего раздетым. За кардиограммой нагибаться не стал – кто бросил, пусть тот и подбирает.

Кардиограмму подобрал вернувшийся Денис.

— Имейте в виду, коллега, — Данилов снял перчатки и маску, — я сейчас предупрежу наше приемное, поэтому без запроса места туда лучше не суйтесь, они будут проверять…

— От таких, как вы, ничего хорошего ожидать не приходится! — огрызнулся доктор Выходов.

— Ясное дело, — согласился Данилов и ушел в ординаторскую – умыться и продышаться.

Звонить и предупреждать он не собирался. Просто напугал, на всякий случай.

Вспомнился доктор Бондарь с родной подстанции. Этот зачастую вообще не заморачивался сдачей больных в приемное отделение. Загрузит больного на каталку, положит сопроводительный лист на грудь или под голову и вкатывает в приемник. После чего разворачивается и исчезает. Прочтет с бейджика фамилию врача приемного покоя – хорошо, не прочтет – напишет от балды какую-нибудь распространенную, например Петров или Кузнецов. И сходило ведь с рук, правда, Бондарь постоянно ходил «под выговором», но выговоры эти были ему до лампочки вместе с премиями, которых он лишался. Во-первых, не в деньгах счастье, а во-вторых, деньги и на вызовах вымогать можно.

Ну, а если госпитализация выпадала у Бондаря на конец смены и отвертеться от нее было невозможно, то осуществлялась она так стремительно, словно происходила на каком-то всемирном чемпионате бригад скорой помощи, где все решало время. Пациент, подбадриваемый криками «Скорей! Скорей!» запихивался в машину, не успев толком собраться, и доставлялся в ближайшую больницу даже и тогда, когда отдел госпитализации давал место в другую, подальше. Если пациент был более-менее ходячим, то ему вручали сопроводительный лист и высаживали у больничных ворот – дойдет до приемного сам, ничего с ним не случится. Если же пациент самостоятельно передвигаться не мог, он вкатывался в приемный покой и лежал до тех пор, пока там на него не обращали внимания. Зато переработок у бригады, возглавляемой Бондарем, никогда не было. Ну почти никогда.

«Что-то заработался я в приемном покое, — подумал Данилов, созерцая привычный дворовый пейзаж. — Надо бы напомнить о себе в отделении, скоро уже осень. Что они там думают со своей реорганизацией?» Против временной работы на приеме Данилов ничего не имел, но только против временной, а не постоянной. Постоянно торчать, как выражалась Елена, «в диспетчерах» ему не хотелось. В отделении интереснее…

Как начнешь дежурство – так его и проведешь. Сегодняшние сутки определенно выходили какими-то дурными. До вечера привезли еще трех человек «не по делу», то есть с несоответствием диагноза.

Молодого врача, непонятно с какого перепугу поставившего отравление угарным газом женщине с гипертоническим кризом, Данилов пожурил мягко, поскольку видно было, что парень старался, не филонил, просто пришел к ошибочным выводам.

— Если человеку стало плохо во время мытья в ванной, коллега, то в первую очередь надо все же думать о давлении, а не об отравлении угарным газом…

— Там была газовая колонка, — вздохнул коллега, — вот я и подумал…

— А давление померить нельзя было?

— Я мерил, но ведь при отравлении угарным газом наблюдается гипертензия…

— Умеренная, до ста пятидесяти на девяносто, не более. И время нужно, чтобы угарным газом отравиться, а вам пациентка ясно говорит – включила колонку, залезла в ванную, намылилась, и тут ей стало плохо. Считанные минуты…

— Это я виновата, — подала голос пациентка. — Сама решила, что угорела от колонки, и доктора с толку сбила.

— Вы по образованию кто? — поинтересовался Данилов.

— Полиграфист. Колледж окончила.

— Так вам простительно заблуждаться в этих вопросах. Везите ее в терапию, коллега.

— А может, лучше домой? — с надеждой спросила женщина.

— Нельзя, — ответил врач скорой помощи.

— Почему, доктор?

— А как мне время оправдать, если я вас не госпитализирую? Два часа – это вам не сорок минут…

Чем закончилось дело, Данилов не узнал, потому что разговор продолжился за пределами смотровой.

Три следующие бригады привозили пациентов строго по делу. Тех, кому положено находиться в «отраве». Данилов успокоился и даже подумал о том, что толковых врачей все же больше, чем бестолковых. Разумеется, через каких-то десять минут судьба послала ему очередное испытание.

От этого случая за версту несло «левыми» деньгами. Чем иначе объяснить доставку наркомана в ломке, то есть в состоянии героиновой абстиненции, в отделение острых отравлений с совершенно «липовым» диагнозом передозировки.

— Какая тут может быть передозировка? Зрачки расширены, потный, дерганый, в полном сознании? — Врач скорой помощи ничего не ответил, поэтому Данилов обратился к наркоману: – Как давно был последний укол?

— Вчера был, — признался тот. — Уже двенадцать часов прошло.

— Везите в наркологию. — Данилов вернул врачу сопроводительный лист. — У нас ему делать нечего, мы абстиненциями как таковыми не занимаемся, мы острые отравления лечим.

— Нельзя мне в наркологию, — заскулил наркоман. — Меня там знают…

— Ваши проблемы, — резко ответил Данилов.

Врач задержался, пока фельдшер не увел наркомана обратно в машину, и, покосившись на дверь, как бы кто не вошел, предложил:

— А если я поделюсь, то положите? Ему действительно ни в одну из наркологий нельзя, там проблемы какие-то.

— Думайте, прежде чем что-то делать, — посоветовал Данилов. — А я денег не возьму. И хмыря этого тоже.

— Жаль. — Врач покинул смотровую с видом оскорбленной невинности.

Постороннему наблюдателю могло показаться, что Данилов его чем-то обидел, причем незаслуженно.

Ближе к полуночи «скорая» привезла молодую женщину с диагнозом «отравление грибами». Вроде бы все как полагается, бледность кожных покровов, слабость, тошнота, рвота, употребление соленых грибов домашнего приготовления накануне в гостях.

Когда Данилов поинтересовался наступлением последних месячных, то услышал в ответ:

— Что-то сбилась я с ритма в последнее время, наверное от жары.

— Так когда же все-таки?

— Больше месяца задержка, — после небольшой паузы ответила женщина.

Данилов отпустил «скорую», положил пациентку к себе для наблюдения и первым делом, после назначения всех положенных анализов, пригласил на консультацию гинеколога.

— До утра нельзя подождать? — спросил незнакомый женский голос.

— Это сильно затянет решение вопроса, — ответил Данилов, — потом утром вы все равно ее смотреть не придете, у вас другие дела будут…

— Ладно, сейчас приду, — пообещала собеседница.

Пришла, диагностировала беременность, дала рекомендации и ушла. Женщина обрадовалась и собралась вызывать такси, для того чтобы ехать домой, но Данилов ее отговорил.

— Беременность может служить причиной всех ваших жалоб, — сказал он. — Но грибочки вы все-таки вчера ели. И не шампиньоны, а грузди. И еще вопрос – только ли одни грузди? Грузди, к вашему сведению, условно съедобный гриб. Их перед засолкой по двое суток в семи водах положено замачивать. Так что полежите до утра, а там, если все будет хорошо, мой сменщик вас отпустит. Если нет причин задерживать – мы не задерживаем.

Уговорил – осталась.

— Вам не кажется, Владимир Александрович, что сегодня какой-то сумбурный день? — спросила Маша.

— Кажется, — ответил Данилов. — И боюсь, что ночь будет не лучше. Навезут нам беременностей, инфарктов, астму для полноты впечатления…

«Полноту впечатления» Данилов ощутил на рассвете.

Вначале все шло, как говорится, путем. Данилову привезли тридцатилетнюю женщину, отравившуюся доксепином. Доксепин – довольно сильное антидепрессивное средство. Женщине по имени Светлана его назначил невропатолог. Для купирования невротических тревог.

— Я в клинике неврозов два раза лежала, — сообщила она. — И дома лечусь постоянно. А если не лечиться, то с ума сойти можно. Такой страх появляется, что хоть в окно прыгай…

Схема передозировки была самой обычной – поссорилась с мужем и приняла сразу несколько таблеток. А до этого была выпита бутылка пива, а после, пока еще не тянуло в сон, Светлана полечилась двумя рюмками водки…

— Я бы мог оставить ее дома, — сказал врач «скорой», — желудок промыли, она стабильная, но с одной стороны, у меня инструкция – госпитализировать все подобные отравления, а с другой – муж очень настаивал на госпитализации. Сам, между прочим, с ней не поехал, остался дома…

— Да отделаться он от меня хотел, кобелина! — разъярилась Светлана. — Чтобы девок домой без оглядки водить!

Светлана оказалась женщиной без комплексов. За какие-то пять минут рассказала Данилову, Маше и томившемуся от бессонницы охраннику незамысловатую историю своей семейной жизни, причем рассказ ее изобиловал откровенными, если не сказать интимными, подробностями. Под конец она попросила отпустить ее. Под расписку.

— Куда вы сейчас пойдете? — воззвал к благоразумию Данилов. — Ночь же, транспорт не ходит, да и машин мало.

— У меня сестра на Гиляровского живет, тут пешком идти пять минут. У нее и переночую.

— Точно решили?

— Точно!

В пятом часу утра в приемное отделение седьмого корпуса явился капитан милиции Воскобойников. Показал охраннику удостоверение, велел разбудить дежурную смену и по очереди допросил Данилова и Машу.

Оказалось, что Светлана, уйдя из приемного отделения седьмого корпуса, отправилась прямиком в центральное приемное отделение, куда проникла через окно. Довольно высокое – до земли все три метра будут. В окно Светлана полезла с преступным умыслом, намереваясь прибрать к рукам то, что плохо лежит.

Плохо лежали сумка одной из медсестер, два мобильных телефона и одна электронная книжка-читалка. В тот момент, когда Светлана покидала место преступления тем же путем, провидение наказало ее. Воровка поскользнулась или оступилась, короче говоря – упала на асфальт с трехметровой высоты, причем весьма неудачно. Ударилась головой и потеряла сознание.

Обнаружила ее одна из медсестер, решившая, вопреки строгому запрету, покурить на рабочем месте, высунувшись в окно.

Увидев безжизненно раскинувшееся на асфальте тело, медсестра подняла тревогу. По добыче, валявшейся рядом со стонущей Светланой, восстановить ход событий не составило труда. Светлану перегрузили на носилки и доставили в реанимацию нейрохирургии с диагнозом закрытой черепно-мозговой травмы. Попутно вызвали милицию, к приезду которой Светлана уже пришла в себя.

Запираться она не стала, да и какой смысл был запираться, если взяли с поличным.

— Какой сволочной народ пошел, — сказала Маша после ухода капитана. — Мы их спасаем, а они нас же и обворовывают. Гадина! Хорошо еще, что у нас ничего не украла. Так вот полежит в реанимации, а потом и их обворует.

— Одно слово – сучка! — поддержала Людмила Григорьевна. — Непонятно только, почему ее сразу в тюремную больницу не забрали? Или в сто двадцатую, где для таких особое отделение имеется.

— Может быть, с нее просто подписку о невыезде взяли, — предположил Данилов. — Дело-то простое, к тому же уже раскрытое, ущерб небольшой, если только мобильник при падении разбился…

— Но это надо додуматься! — не унималась Людмила Григорьевна. — Увидеть окно, сообразить, что там никого нет, залезть… Ой, чувствую, профессионалка она! Рецидивистка!

— Ты еще скажи, Григорьевна, что она нарочно отравление симулировала, чтобы в Склиф попасть! — возразила Маша. — Мне кажется, что все гораздо проще. Шла, увидела окно, заглянула, влезла… она же явно наркоманка, а эта публика только и ищет, где бы чем поживиться. Это нам тут наврала с три короба. Типичное ограбление по-Склифосовски, разве у нас можно сумки и мобилы без присмотра оставлять? Я на работу вообще без сумки хожу, а ключи, деньги и мобилу ношу при себе, — Маша потеребила висевший на шее шнурок от нагрудной сумки. — Так спокойнее.

— Ой, тут такие мастаки попадаются – трусы с тебя снимут, а ты и не заметишь, — рассмеялась Людмила Григорьевна. — Помнишь, как в прошлом году раздевалку в психосоматике обчистили? Все свои шкафчики на замок запирали, да разве помогло? И ведь так и не нашли, кто это сделал!..

— Я пойду посплю часок, если дадут, — сказал Данилов и сразу же услышал шум подъезжающей машины. — Все ясно, дома высплюсь…

На утренней пятиминутке криминальная история стала главной темой для обсуждения. На врача, попытавшегося внаглую оставить бомжа с инфарктом в приемном отделении токсикологии, Данилов кляузничать не стал. В итоге ведь тот забрал больного, вот если бы оставил… Просто сообщил, что был отказ в госпитализации, и объяснил причину, не вдаваясь ни в какие подробности.

— Вот откроют в Москве второй центр отравлений, будем всех бомжей туда отсылать, — пошутил Марк Карлович, возвращаясь вместе с Даниловым в отделение.

— Кстати о птичках, — ухватился за тему Данилов. — Как там открытие второго центра? Каковы перспективы?

— Перспективы более чем туманные. Все готово, дело только за оборудованием. Пока, насколько мне известно, закуплены только койки.

— А в чем заминка?

— Откуда я знаю, Владимир Александрович! Может, откат никак не согласуют, может, денег на все не хватило. Но до нового года центр откроется по-любому, установка свыше такая – чтобы открыть в этом году. Кстати, если вы вдруг надумаете остаться работать в приемном, то я буду рад.

— Спасибо, Марк Карлович, но меня больше тянет в отделение.

— Тогда ждите, как только народ уйдет в новый центр, вы пойдете в отделение. Но имейте в виду – на первых порах, пока я не наберу врачей, вам придется по очереди дежурить у меня. Вдобавок к дежурствам в отделениях. Но не пугайтесь, это не больше чем на месяц.

— Ничего страшного, — ответил Данилов. — Подежурим. Дело привычное.

До конца года оставалось всего каких-то пять месяцев.

— Вот мне, например, непонятно, почему вы хотите уйти из приемного, — сказал Марк Карлович, останавливаясь возле своего кабинета. — У нас хоть и суетно, но в целом спокойнее. Никакой палатной рутины, этих ежедневных обходов, график суточный, да и вообще…

— Кому как, — дипломатично ответил Данилов. — А в обходах есть своя прелесть…

Глава двенадцатая. Самая известная больница в мире.

В отделении неотложной хирургической гастроэнтерологии Данилов встретил однокурсника, Вадика Везломова, ныне, разумеется, уже не Вадика, а Вадима Евгеньевича:

— Жена постоянно спрашивала: «Ну почему именно Склиф? Неужели больше негде работать? Разве нет в Москве больниц поспокойнее?» Я пытался объяснить, у меня ничего не получалось, трудно объяснить не врачу, почему ты работаешь в том или ином медицинском учреждении. В конце концов, я плюнул на все объяснения и ответил: «Потому что это самая известная больница в России. Только Склиф знают во всем мире!».

Это Данилов мог по старой памяти называть Вадиком солидного представительного мужчину в белом халате. Они сразу же одновременно узнали друг друга, удивились тому, что раньше не встретились («виноват» в этом был Вадик, который вначале повышал квалификацию на курсах, а потом почти сразу же ушел в отпуск), и после дежурства уселись поболтать и вспомнить былое «за рюмкой чая» у Вадика в ординаторской. Воскресное утро как нельзя лучше подходит для неспешных бесед, если, конечно, ты уже отдежурил – кругом тихо и спокойно.

Впрочем, «тихо и спокойно» – понятия весьма относительные, а в Склифе и подавно. Взорвется где-то бомба, упадет с моста автобус, даст утечку резервуар с ядовитым газом, столкнутся поезда или произойдет еще какая чрезвычайная ситуация – и нет уже никакого спокойствия в Склифе. Начинается аврал.

— Сработало?

— Сработало. А что, реально. Сам проверял. Где за границей ни скажи, что в институте имени Склифосовского работаешь, все говорят: «О, знаем, знаем!» Нас же в новостях то и дело показывают! Во Франции знают, в Германии, в Чехии, а в Анталии вообще был прикол – менеджер из отеля лежал у нас. Не здесь, правда, а во второй травме. О как!

Годы работы в Склифе превратили Вадика в местного патриота.

— А самый главный показатель знаешь какой? Бомбилы в Склиф дорогу никогда не спрашивают. Знают, где находимся! А попроси их в Первую клиническую отвезти, или в Кардиоцентр, или, скажем, в «Вишенку» (Институт хирургии имени А. В. Вишневского. — Прим. автора), так девяносто процентов сразу спросит: «Дорогу покажешь, брат?» Ты уже успел проникнуться?

— Честно говоря, нет, — признался Данилов. — Может, из-за того, что пока работаю не там, где хотел бы, а может, и потому, что Склиф очень большой. Подстанция или поликлиника – другое дело, они такие… камерные, к ним быстро привыкаешь. А Склиф…

— Склиф – это масштаб! — развел руками Вадик. — За это я его и люблю! Выхожу из оперблока, весь выжатый как лимон, иду по коридору, ногами шаркаю, а в душе – радость. Оттого, что настоящее дело делаю, Смерть от человеков пинками отгоняю, а не фурункулы зеленкой мажу в поликлинике!

— А при чем тут фурункулы? — Данилов не понял связи.

— Да был у нас один кадр. — Вадик скривился и презрительно махнул рукой, давая понять, что «кадр», о котором идет речь, его уважением не пользуется. — Кандидатскую защитил и ушел в газпромовскую поликлинику. Знаешь такую?

— Наслышан.

— Зарплата высокая, работа спокойная, и от дома пять минут на машине ехать. Все вроде бы хорошо, даже очень, а встретил я его однажды, так он мне в жилетку плакаться начал. Это несмотря на то, что, когда он здесь работал, отношения между нами были несколько напряженными. «Скучно мне, — говорит, — тоска, а не работа. Уходишь домой и вспомнить нечего, а рассказать – тем более». Обратно перейти, однако, не пытался. Стыдно. Уходил гоголем, а вернется мокрой курицей? Да и место уже занято было. Такие дела… Со временем ты сам все почувствуешь.

Данилов пил чай, а Вадик чередовал его с коньяком. Довольно скоро его настроение превратилось из мажорного в минорное.

— Одно лишь меня угнетает, — пожаловался он. — Отсутствие перспектив карьерного роста.

— Какие-то перспективы всегда есть, — заметил Данилов. — Вопрос в том, насколько они велики.

— У меня сложный случай. — Вадик налил себе еще коньяка. — Двойная непруха, если можно так выразиться. С одной стороны, по прямой расти некуда – все места плотно заняты, а на пенсию у нас рано не уходят. С другой – у меня нет шансов расти «вбок», потому что меня не любит Ромашов. А если тебя не любит Ромашов, на карьере можно ставить крест. Жирный такой крест, основательный.

— Сочувствую. Представь себе – у меня с Ромашовым тоже не сложилось…

Данилов рассказал случай с «получением взятки».

— Это фигня! — утешил Вадик. — Ты просто чуть было не попался на «горячем», такое бывает не так уж и редко. У меня все запущено – имел неосторожность поспорить с Ромашовым на пятиминутке и принародно доказать свою правоту. Дело было так. Поступил к нам мужик с острым гастродуоденальным язвенным кровотечением…

— Можно без подробностей? — попросил Данилов. — Я же не хирург, ты мне самую суть скажи…

— Суть в том, что Лаврентьич попытался доказать мне и заведующему, что мы действовали не совсем так, как надо. А я доказал обратное, да еще вякнул, что сам я, к примеру, никогда не стану лезть в дебри сосудистой хирургии, поскольку разбираюсь в ней слабо. Это был прямой бросок камнем в Ромашова, ведь он начал свой взлет к заоблачным высям как раз из сосудистой хирургии. Может, и не стоило этого говорить, но сказанного уже не вернешь. С тех пор у нас с Ромашовым «холодная вендетта».

— А тебя что больше привлекает – Склиф или карьера?

— Сам понять не могу. Пока вроде бы больше Склиф. Но к пятидесяти годам хочется уже подняться на ступенечку-другую. Хотя бы для самоуважения, ну, и материальная составляющая тоже играет свою роль. Иногда думаю – может, и правда надо было в Смоленск уехать?..

— А что в Смоленске? — Насколько Данилов помнил, Вадик был москвичом в бог весть каком поколении, ни чем не связанным со Смоленском. — Или жена твоя оттуда?

— Жена у меня из Коломны, оттого и рост у нее метр восемьдесят два. Настоящая «коломенская верста». А в Смоленске есть скоропомощная больница на восемьсот коек. Не какая-нибудь захолустная богадельня, а нормальный стационар, который во многом можно сравнить со Склифом. С тамошним замом по хирургии мы вместе в ординатуре учились. Он сам из Смоленска, после ординатуры вернулся домой и не прогадал – карьера в регионах куда легче делается. Приглашал меня на заведование, лапароскопическое отделение сулил, но я отказался. Может, и зря. Тем более что Смоленск не так далеко – всего четыреста километров, можно на каждые выходные в Москву приезжать, семью не перевозить…

— У тебя прослеживается прямая связь между приоритетами и напитками, — пошутил Данилов. — Пока ты пил чай – был патриотом Склифа. Как только начал налегать на коньяк – задумался о карьере. Из этого следует, что в глубине души тебя все же больше привлекает карьера, а не престиж того места, в котором ты работаешь.

— Наверное, — рассмеялся Вадик. — Это вечная человеческая проблема – и невинность соблюсти, и капитал приобрести.

— Я уже заметил, что все часто поминают Ромашова и почти никто и никогда – директора, — сказал Данилов.

— Директор института осуществляет общее руководство и попутно оперирует, чтобы не терять квалификацию. Следить за порядком ему некогда, да и незачем. Его дело – стратегия, и надо признать, справляется он с этим неплохо. Не то что его предшественник. А поначалу столько визгу было и воплей: «Как так можно – ставить руководить Склифом человека, всю жизнь проработавшего в плановой хирургии? Он же ничего в экстренной медицине не смыслит!» Я так считаю – у кого есть голова на плечах, тот во всем хорошо смыслит. А если вместо головы кочан капусты, то сам понимаешь…

Данилов вспомнил Гучкова, главного врача Московской станции скорой и неотложной помощи. Тот ни дня в жизни не работал в «скорой», что скоропомощные демагоги и критиканы неукоснительно ставили ему в вину. Однако, как считал Данилов, и не только он один, при Гучкове московская скорая помощь заметно изменилась в лучшую сторону. Данилов, как природный анархист, не испытывал никакого пиетета к начальству как таковому, но всегда старался смотреть на вещи объективно.

— Слушай, а что у вас так подозрительно спокойно? — спросил Данилов. — Мы с тобой полтора часа сидим в ординаторской, и никто сюда не зашел, в том числе и твой сменщик…

— Так сегодня дежурит наш заведующий. Он в своем кабинете сидит, все истории туда забрал… Что ему в ординаторской делать?

— Сам заведующий дежурит? — удивился Данилов.

Заведующие отделениями обычно не дежурят. И по должности не полагается, и спать дома приятнее, и вообще, как говорится, не царское это дело – горшки обжигать.

— А куда ему деваться? Летом половина народа в отпусках, те, кто остался, дежурят сутки через сутки или сутки через двое. При таком напряженном графике если кто-то заболевает, то затыкать дыру приходится своим руководящим телом. Да и вообще хирургу в любом случае надо дежурить, чтобы не расслабляться, не отрываться от народа и не скатываться в абстрактный идеализм.

— Абстрактный идеализм?

— Ну, это когда видишь действительность в оттенках розового цвета, — пояснил Везломов. — Сам понимаешь, что ночью все не так, как днем. Днем народу вокруг море, начальство на местах, поэтому порядка больше. А ночью все не так. Да что тебе объяснять, сам понимаешь… Поэтому когда начальство видит ночную жизнь своими глазами, оно задает утром меньше вопросов. В том числе и глупых.

— Это точно, — согласился Данилов.

Из гастроэнтерологии он отправился в первую травму к Полянскому.

С Полянским творилось неладное. Не столько с коленом, сколько с головой. От своего соседа по палате, пожилого профессора, он набрался мнительности и начал каждый день вываливать на Ольгу Николаевну новую порцию жалоб, по большей части надуманных. Злосчастное колено то болело, то чесалось, то, как казалось Полянскому, начинало отекать… А еще его волновал прогноз, в том числе и вопрос – будет ли левая нога вообще гнуться в колене? Данилов не исключал, что Катя могла подливать масла в огонь, охая и ахая над каждой жалобой Полянского.

Объяснения Ольги Николаевны и прямые призывы взять себя в руки, исходившие от Данилова, на Полянского действовали плохо. Он страдальчески морщился и говорил:

— Но я же ничего не выдумываю…

На самом деле он как раз только этим и занимался.

Во время пятничного обхода Ольга Николаевна сообщила, что в понедельник, во время совместного обхода с заведующим отделением, они решат вопрос о выписке Полянского на амбулаторное лечение. Сама она планировала выписать его в среду. Если, конечно, не произойдет ничего экстраординарного.

— Доброе утро всем! Ну как, уже научился бегать на костылях? — спросил Данилов, заходя в палату.

— Доброе утро, — ответил сосед-профессор, на секунду отрываясь от газеты.

— Привет! — улыбнулся Полянский. — Со вчерашнего дня никаких изменений. Спал, как суслик.

— Ты здесь набрал килограммов восемь, — оценил Данилов. — На казенных харчах.

— На казенных ничего не наберешь, наоборот – потеряешь. Это меня Катя кормит. Приносит каждый день кучу еды и очень расстраивается, если я чего-то не съедаю. Она такая заботливая.

— Ах ты мой маленький лялечка! Как же о тебе, таком бедненьком и несчастненьком Буратино, не заботиться? Как же не скрасить котлеткой твое страдание?

— Я прошу простить меня за вмешательство в вашу беседу, — сказал профессор, — но вы напрасно иронизируете по поводу котлет, которые готовит Катя. Мне посчастливилось попробовать разные варианты – куриные, рыбные и из телятины, и могу вас заверить, что это настоящий кулинарный шедевр. А какие у нее пирожки!

— Как она только успевает, работая и ежедневно просиживая по нескольку часов около тебя, еще и пирожки печь? — удивился Данилов.

— Любовь толкает еще и не на такие жертвы, — назидательно заметил Полянский.

— Любовь – это хорошо! — Данилов присел на кровать к Полянскому и предложил: – Нет желания прогуляться? До лифта и обратно?

Полянский все понял и ответил, что желание есть. Выйдя за пределы отделения, Данилов остановился, подождал, пока Полянский для пущей устойчивости привалится к стене, и сказал:

— Тут такое дело, Игорь, очень деликатное. С Ольгой Николаевной у меня чуть было не завязался роман…

— Нетрудно было догадаться, — улыбнулся Полянский.

— Почему? — опешил Данилов.

— Ну, хотя бы по тому, как ласково она на тебя смотрит.

— Ну ты и глазастый…

— Скажем так – не слепой, — скромно поправил Полянский.

— Угу-м… Так вот, мне бы, честно говоря, не хотелось бы ходить у нее в должниках, понимаешь меня.

— Понимаю, Вова, признательность чревата…

— Вот-вот. Поэтому я хотел бы просить тебя…

— Я все понял, можешь не беспокоиться. В должниках ты не останешься. Я в полной мере оценил доброе отношение и терпение Ольги Николаевны, особенно с учетом Катиной выходки, и в долгу не останусь. И тебя в долгу не оставлю. Сколько с меня причитается?

— Да ты все не так понял, Игорь! Вот не надо перебивать и домысливать. Я имел в виду, что тебе стоит поблагодарить ее перед выпиской за все хорошее, цветы преподнести, конфеты, ну, может, вина какого… Чтобы выглядело все так, что она сделала тебе доброе дело, а ты поблагодарил. Чтобы это было ваше дело, а не мое.

— Чтобы тебе не пришлось вместо меня ее благодарить.

— Вот-вот! Договорились?

— Договорились. А она очень милая. Если бы у меня не было бы Кати…

— Полянский, ты неисправим! — Данилов шутливо погрозил другу пальцем. — Катя делает такие вкусные котлеты…

— А у тебя есть Лена, которая тоже, как я помню, неплохо готовит, — парировал Полянский. — Но это же не означает, что тебе нельзя любоваться красотой других женщин. А с Ольгой Николаевной у тебя что-то было или просто предпосылки складывались?

— Хорошая сегодня погода, — ответил Данилов, переводя взгляд на потолок. — Солнце светит в синем небе, птички поют, луга колосятся. Чувствуешь, какой свежий воздух?

— Чувствую, — ответил Полянский. — Дышу полной грудью. И не надо лезть в бутылку, я просто задал вопрос.

— Давай вернемся в палату и полюбуемся видом из окна, — предложил Данилов.

Двери одного из лифтов раскрылись, выпуская Катю. В правой руке она держала пакет с провизией.

— О, какая встреча! — обрадовалась она, звучно чмокая Полянского в небритые щеки.

Данилову досталась дежурная улыбка. И то хлеб.

— Что вы тут стоите? Ты не устал? Ой, у тебя весь лоб мокрый! Ты вспотел! — Катя с ходу начала проявлять заботу. — А почему ты не в палате?

— Нам пришлось уйти, — ответил за Полянского Данилов.

— Почему?

— Профессор пригласил к себе девушку и попросил нас погулять полчаса, — продолжил Данилов, незаметно для Кати подмигивая Полянскому.

— Как это «погулять»? Он что, с ума сошел?! — возмутилась Катя.

— Осталось всего пять минут, — посмотрев на часы, сказал Данилов. — Давайте уж подождем, не будем портить человеку удовольствие.

— Хорошо, — нехотя согласилась Катя. — А что за девушка?

Полянский держался хорошо, во всяком случае сохранял серьезное выражение лица.

— Обычная девушка по вызову, — пожал плечами Данилов и добавил: – Профессор очень радовался тому, что она не стала требовать надбавки за визит в больницу. Согласилась по обычной цене…

— Он и мне предлагал, — вступил в розыгрыш Полянский. — В складчину. Но я отказался.

— Я тебя понимаю, — кивнул Данилов. — С Катей ее и сравнивать нельзя!

— Еще чего не хватало – сравнивать меня с какой-то проституткой! — возмутилась Катя. — А профессор ваш тоже хорош! На вид такой интеллигентный…

— Не судите его строго, — вступился за ни в чем не повинного профессора Данилов, — ему же надо как-то бороться с застоем в малом тазу. А то ведь это чревато разными нехорошими осложнениями!

— Старый развратник! — Катя не желала менять гнев на милость. — Он женат! Вот пусть бы с женой и лечил свой застой! И в малом тазу и в большом! О, неужели все мужчины такие?!

Пакет мешал картинно заламывать руки, поэтому Катя опустила его на пол.

— Игорь – не такой! — вставил Данилов, внутренне содрогаясь от смеха. — Совсем не такой.

— Да, я знаю, что он меня любит. — Катя немедленно вознаградила Полянского серией поцелуев. — Он не станет приглашать девочек по вызову. Я права, Гоша?

— Не стану! — эхом откликнулся Полянский, перекидывая костыль из правой руки в левую, чтобы можно было обнять Катю.

— Осторожней, Гоша! — снова заволновалась она. — Не упади!

— Пожалуй, нам можно вернуться в палату, — сказал Данилов еще раз, для правдоподобия бросив взгляд на часы. — Время истекло.

Он уже собирался уходить и мог бы спуститься вниз прямо сейчас (Катя спокойно справилась бы с сопровождением Полянского до палаты), но ему хотелось взглянуть на сцену встречи профессора с Катей.

Обратный путь занял вдвое больше времени, потому что Катя постоянно путалась под ногами (точнее, под ногами и костылями) у Полянского. У двери в палату она остановилась и обернулась к Данилову:

— Владимир, посмотрите, пожалуйста, ушла ли эта… особа.

Данилов вошел в палату и сделал приглашающий жест рукой – заходите, не помешаете.

При появлении Кати профессор оживился, расплываясь в улыбке:

— Здравствуйте, Катюша! Рад вас видеть! Вы – добрая фея нашей палаты.

— Здрссссс… — по-змеиному прошипела Катя, избегая глядеть в сторону «старого развратника».

Данилов посмотрел на обескураженного профессора и закатил глаза к потолку – мол, не в духе девушка. Профессор едва заметно кивнул в ответ и привычно отгородился от мира газетой.

— Ну мне пора, — сказал Данилов. — До среды. Если все сложится хорошо и тебя выпишут – приду помахать ручкой. Если нет – просто навещу.

— Я думаю, что Гоша вполне может лечиться амбулаторно, — авторитетно, словно какое-нибудь светило травматологии и примыкающей к ней ортопедии, заявила Катя. — Тем более что я буду рядом!

— Разумеется, — согласился Данилов.

Если раньше Катя убеждала Полянского не спешить с выпиской и «полечиться как следует», то сейчас ей явно не хотелось, чтобы ее дорогой и любимый Гоша надолго оставался в компании развратного соседа. Со «старого развратника» станется, еще втянет Гошеньку в какую-нибудь оргию!

Ради этого Данилов и сымпровизировал свой розыгрыш. Если Катя не будет поддерживать Игоря в его заблуждениях, вся мнительность быстро исчезнет.

На прощание Данилов незаметно для Кати погрозил Полянскому кулаком – смотри, не выдавай, не вздумай признаться Кате, что ее разыграли! Полянский движением век показал, что все понял.

На улице было малолюдно. «Если ты выспался на дежурстве, то идти домой в воскресенье просто глупо», — подумал Данилов и позвонил жене.

— Я стою на Сухаревской площади, — сказал он после обмена приветствиями, — и думаю – а не закатиться ли нам куда-нибудь? Погулять, и вообще… У меня романтическое настроение.

— У меня тоже романтическое настроение, — ответила Елена. — Пять минут назад мой сын сказал мне, что я ничего не понимаю в современной музыке и вообще отстаю от времени.

— Ты попросила его немного потише слушать Тимати? — предположил Данилов.

— Хуже, я сказала, что мне не нравится Пинк. Хорошо, что хоть старухой не назвали…

— Во время прогулки можно наломать подходящих веток, — предложил Данилов.

— Зачем?

— Будут розги.

— Это хорошая идея! — одобрила Елена. — Так ему и скажу – ушла за розгами… Пусть помучается.

— Глядишь, и раскается, — поддержал Данилов. — Где тебя ждать?

— Давай у «Макдоналдса» на Сухаревской.

— Тогда лучше на Чистых прудах у памятника. Пока ты приедешь, я неспешно прогуляюсь.

— Хорошо, на Чистых прудах так на Чистых прудах…

Мимо Данилова, воя сиренами, пронеслись одна за другой четыре машины скорой помощи. По тому, что соседнее с водителем место во всех машинах пустовало, Данилов сделал вывод, что «скорые» ехали не на вызов, а с вызова – везли пациентов в Склиф. Причем пациентов тяжелых, требующих внимания в пути, иначе какой смысл всей бригаде ехать в салоне.

— В Склиф повезли! — сказал один из прохожих.

«Самая известная больница в мире», — вспомнил Данилов слова Везломова.

Глава тринадцатая. Дипломатическая миссия.

По поводу выписки Полянского было у Данилова какое-то неясное предчувствие. Как-то не верилось ему, что Полянский может выписаться домой без сюрпризов.

Когда выписка перенеслась со среды на пятницу (во вторник вечером Полянский упал в палате, и ему пришлось задержаться для того, чтобы сделать контрольный снимок), Данилов решил, что вот он – сюрприз, и успокоился.

В пятницу Данилов тоже дежурил – доктор Агейкин попросил поменяться с ним сменами, а потом мог отдыхать целых пять дней. Прямо мини-отпуск.

Где-то около полудня Данилов забежал в первую травму, пожелал Полянскому счастливого пути и пообещал в воскресенье навестить его дома – принести чего-нибудь сладкого и отметить выписку.

— Катя звонила, уже едет, — доложил Полянский.

Он уже собрался в дорогу – пакет с вещами стоял возле тумбочки.

Перевозку, которая приедет неизвестно когда, Полянский ждать не собирался. Катя, злоупотребив служебным положением, организовала ему микроавтобус, на котором обычно разъезжала съемочная группа. Поскольку микроавтобус был выделен строго по времени, а ехать предстояло далеко, Катя очень торопилась.

Розовым смерчем влетела она в отделение, заскочила в ординаторскую, где, рассыпаясь в благодарностях, истекая признательностью и раскаиваясь в своих необдуманных поступках, вручила Ольге Николаевне цветы, конфеты и бутылку коньяка Неnnеssу, а затем помчалась в палату. По дороге высмотрела в коридоре санитара и наняла его для срочной доставки Полянского к микроавтобусу, заплатив вперед сто рублей.

В палате облобызала Полянского, помогла ему усесться в кресло-каталку, которое следом за ней вкатил санитар, сухо попрощалась с профессором (про розыгрыш Полянский так и не раскололся) и покинула палату в авангарде процессии.

В суматохе зацелованный до асфиксии Полянский напрочь позабыл о таких вещах, как выписка из истории болезни и больничный лист. Катя, упивавшаяся важностью и ответственностью своей миссии, тоже о них не подумала. В результате где-то через час после отъезда Полянского Ольга Николаевна позвонила в приемное отделение токсикологии, попросила к трубке Данилова и сообщила:

— Наш Полянский забыл взять выписку и больничный лист. Что будем делать?

Что можно сделать в такой ситуации? Позвонить Полянскому, чтобы тот вернулся, или забрать больничный лист и выписку, чтобы завтра, после дежурства, отвезти ему? Откладывать нельзя – Полянский должен продолжать лечение по месту жительства, а задним числом ему там никто больничный не отметит.

— Я к вам забегу, — пообещал Данилов. — Только историю оформлю…

Пока он оформлял одну историю болезни, «скорая» привезла нового пациента.

— Мы вчера отмечали пятидесятилетие нашего шефа, и я, кажется, отравился грибами…

— Давайте начнем с жалоб, — сказал Данилов. — А заодно снимем рубашку и приспустим джинсы…

Когда бригада скорой помощи ждет твоего ответа «принял – не принял», расспросы лучше совмещать с осмотром. Ради экономии времени.

— Жалобы у меня на слабость, рвоту и понос.

— Язык покажите, пожалуйста… Когда что началось?

— Вырвало вчера вечером, два раза подряд, я сначала не придал значения, подумал, что просто объелся… Люблю, знаете ли, покушать…

— Это заметно, — сказал Данилов, пальпируя живот, возвышавшийся подобно холму. — Здесь болит?

— Нет.

— А здесь?

— Покалывает.

— Что ели? Перечисляйте по порядку.

— Много чего… Нарезки разные, винегрет, оливье, грибочки…

— Какие?

— Соленые, как называются, не знаю, грибы они и есть грибы.

— Хорошо, если соленые, то уже ясно, что не шампиньоны. Что еще?

— Селедку ел, семгу, курицу-гриль…

— Вот здесь, когда нажимаю, больно?

— Немного… Доктор, можно прерваться? Мне надо…

— Таня, проводите, пожалуйста, товарища, — попросил Данилов.

Таня увела мужчину в туалет.

— Доктор, мы не можем столько ждать, — сказал врач скорой помощи. — Он там, может, сорок минут просидит…

— В подобной ситуации обычно управляются быстрее, — ответил Данилов. — А подождать вам придется. Сами виноваты – привезли в токсикологию пищевую токсикоинфекцию под видом отравления грибами.

— Я покурю пока. — Фельдшер вышел.

— Давайте присядем и все обсудим, — предложил Данилов.

Врач нехотя сел рядом с ним на кушетку.

— Первое – здесь нет тяжелого отравления токсинами, так ведь?

— Ну, это как сказать…

— Мужик в сознании, состояние средней тяжести, понос, слабость… Почему вы уцепились за грибы? Он же перечислил такое количество продуктов… Да от этого «ассорти» желудок сам по себе расстроится! Мел все подряд…

— Вот вы говорите так, а привезешь в инфекцию, они уцепятся за грибы и начнут вопить: «Вези в Склиф!».

— А вы аргументируйте! — посоветовал Данилов. — И потом – я вам напишу отказ, вы на меня сошлетесь и никаких претензий к вам не будет!

Доктор вздохнул и ничего не ответил.

Сам больной обрадовался тому, что его не взяли в Склиф. Его можно было понять – отравление грибами звучит куда как более грозно, нежели «пищевая токсикоинфекция». Его еще не успели увезти, как приехала очередная карета скорой помощи и привезла женщину, попытавшуюся после ссоры с мужем отравиться таблетками имована. Пациентка оказалась не из приятных – отчаянно истерила, не желала госпитализироваться, угрожала, умоляла и довела всех до белого каления, а Данилова – до головной боли.

Следом за истеричкой в приемное явилась женщина, заявившая, что хочет поговорить с дежурным врачом с глазу на глаз. Данилов, вызванный охранником, заявил, что с глазу на глаз он обычно беседует с женой, а на работе предпочитает общаться при свидетелях. Свидетелями были охранник и Таня. Вести разговор при них таинственная незнакомка не пожелала. Фыркнула, развернулась и ушла по направлению к кардиологическому корпусу.

— Голимая подстава! — высказался вслед ей охранник.

— Вопрос – чья? — вслух подумал Данилов.

— Как «чья»? — удивился охранник.

— Владимир Александрович не понял, кто это так развлекается, — пояснила более догадливая Таня, — наша администрация или ребята в погонах.

— Какая разница? — пожал плечами охранник. — Отфутболили, и все дела. С утра мужик подходил, интересовался, нельзя ли у нас лекарства купить. Я его в аптеку отправил…

Разжиться в Склифе лекарствами желающих хватает. Кто-то пытается сделать это по старой памяти, ведь в 90-е годы, как утверждает молва, в некоторых отделениях торговали учетными препаратами почти в открытую. Некоторые сотрудники даже закупали пользующиеся спросом лекарства на стороне и продавали их на работе – как пациентам Склифа, так и посторонним: «Деньги не пахнут». Некоторые считают, что в таком большом учреждении, как Склиф, списать пару упаковок того или иного препарата не составляет труда. В общем, народная тропа, будучи протоптанной, уже не зарастает.

Данилов совсем забыл о Полянском и его больничном листе. А тут еще один за другим в реанимацию поступила бригада сантехников из трех человек, отравившаяся метаном, и врачи реанимации попросили Данилова помочь, потому что у них буквально не хватало рук.

Сантехники пострадали по своей вине – легкомысленно пренебрегли правилами безопасности. Не обследовали предполагаемое место работы специальным прибором, выявляющим наличие опасных газов, и не взяли с собой противогазы. В результате двое потеряли сознание прямо на рабочем месте, а один успел выбраться наружу и, прежде чем отрубиться, позвал на помощь.

— Когда люди научатся думать головой, а не попой, мы останемся без работы! — сказал в сердцах один из реаниматологов.

— Не беспокойтесь, — «утешила» его одна из сестер. — На наш с вами век работы хватит!

«Печально все это, — подумал Данилов, устанавливая подключичный катетер одному из сантехников. — Еще четыре часа назад это были здоровые, полные сил мужики. У каждого имелись свои планы как на ближайший вечер, так и на всю оставшуюся жизнь. А что теперь? Еще не факт, что вообще придут в себя. Кому это надо? Как все глупо…».

Подобные мысли о несовершенстве бытия приходили к нему давно, еще со времен работы в скорой помощи. Когда-то, еще в студентах, Данилов склонен был верить в то, что окружающий мир устроен разумно и логично. По мере взросления и накопления опыта, особенно врачебного, он все больше и больше убеждался в том, что никакой логики в устройстве мира нет. Есть только хаос и определенные причинно-следственные связи, большей частью – неподвластные разуму.

Самое стройное и грамотное, на даниловский взгляд, объяснение придумали индусы. Поступки, совершенные в прошлой жизни, влияют на все, что творится в этой. Гениальное решение, особенно с учетом того, что о прошлой своей жизни, если таковая вообще была, никто ничего не помнит. Связей не проследить, до первопричин не докопаться, а значит, и опровергнуть нельзя.

«Индус бы сказал, что все четверо в прошлой жизни изрядно грешили, всячески пачкая свою карму, и за это несут наказание, — подумал Данилов. — Интересно, а реанимация в Индии есть?».

Когда Данилов собрался идти за больничным листом Полянского, на часах было без двадцати восемь. В надежде на то, что Ольга Николаевна может дежурить, Данилов позвонил в первую «травму» и узнал два огорчительных факта. Ольга Николаевна не дежурила и не оставила перед уходом ни дежурному врачу, ни дежурным сестрам ничего для передачи.

Сегодня дежурил доктор Вагин, который вошел в положение и дал Данилову номера домашнего и мобильного телефонов Ольги Николаевны.

Прежде чем беспокоить ее, Данилов позвонил Полянскому. Вдруг тот вспомнил про больничный и отправил за ним Катю?

Увы, про больничный и выписку Полянский вспомнил только с подачи Данилова.

— Блин! Как же это я? Совсем из головы вылетело! Что же теперь делать? Мне же в травмпункт надо! Катюша, ты сможешь завтра подъехать в Склиф?

— Завтра суббота, — напомнил Данилов.

— А мне ведь завтра в травмпункт…

— Что, не могли тебе до понедельника больничный продлить?

— Не знаю, что они там могли, но Ольга Николаевна сказала, что в травмпункт на следующий день после выписки…

— Ладно, жди, — распорядился Данилов. — Я тебе перезвоню.

Помянув про себя недобрым словом забывчивого Полянского и его шебутную подругу, Данилов позвонил Ольге Николаевне.

— Мой грех! — повинилась она, совершенно не удивившись звонку Данилова. — Я сунула выписку с больничным в сумку, чтобы не пропали, да так и утащила домой… Совсем про них забыла. Извини меня, пожалуйста…

— Это наш общий грех, — ответил Данилов. — Ты завтра, случайно, не дежуришь?

— Нет.

В разговоре возникла пауза.

— У меня сейчас просто нет сил снова выходить из дома, — призналась Ольга. — Я из отделения ушла всего час назад. Сейчас лежу трупом и собираюсь с силами, чтобы приготовить ужин. Давай я завтра встану пораньше и к восьми подвезу тебе эти проклятые бумажки, а?

Последняя фраза была сказана с такой надеждой на то, что слишком рано вставать не придется, что только конченая сволочь могла сказать: «Хорошо, привози утром».

Данилов не был сволочью, тем более конченой. Поэтому он ответил:

— Не стоит так утруждаться, я могу сам зайти после дежурства, если это удобно.

— Конечно, удобно. Заходи.

— Тогда напомни адрес…

Затем Данилов сделал еще два звонка – обрадовал Полянского и предупредил Елену, что завтра вернется домой ближе к вечеру.

Положив трубку, он задумался: случайно ли Ольга унесла домой документы Полянского или же сделала это намеренно? Решил, что, скорее всего, случайно, не дети же, в конце концов, чтобы прибегать к подобным уловкам.

В первом часу ночи к Данилову «самотеком» явился не кто иной, как доцент Холодков с кафедры клинической токсикологии. Приехал, как сам сказал, на такси. Взъерошенный, небритый, с трясущимися руками и бегающим взглядом, воняющий перегаром на всю смотровую.

Данилов вначале не поверил своим глазам, даже хотел ущипнуть себя, думая, что видит сон.

— Меня надо уложить и полечить. — Холодков распоряжался в приемном отделении как на кафедре. — И чем скорее, тем лучше…

— Положим, Владимир Самсонович, — ответила за Данилова Таня. — Кардиограмму снимать будем?

— Будем! — кивнул доцент.

— Тогда вы пока раздевайтесь… — сказала Таня, указывая Данилову глазами на дверь.

— Иногда бывает такое, Владимир Александрович, — сказала она в коридоре. — Мы ему сейчас глюкозу прокапаем, витаминчиков сделаем, снотворного дадим, а утром посмотрим. Он больше чем на два дня не залеживается…

— Где? — спросил Данилов.

— У нас, в приемном, — как само собой разумеющееся ответила Таня. — Историю мы на него не заводим, лекарства списываем на кого-нибудь другого.

— Разве так можно?

— Все в курсе, Владимир Александрович, — успокоила Таня. — Не стану же я вас обманывать. К вам не будет никаких вопросов, вот увидите. Ни у кого, ни у нашей администрации, ни у институтской. Что ж теперь поделать, если у человека слабость к этому делу. Не чужой ведь… Вы можете идти в ординаторскую, а я сама с ним займусь.

— Нет уж, займусь я им сам! — твердо ответил Данилов. — Оформлять, так уж и быть, не стану, но осмотреть осмотрю.

Холодков осмотру не сопротивлялся, на вопросы отвечал охотно и вообще держался дружелюбно. Данилов поймал себя на мысли о том, что пьяный доцент нравится ему гораздо больше трезвого. Никакой заносчивости, никакого апломба, никакого негатива по отношению к окружающим. Напротив – сплошной позитив.

— Спасибо вам, Сережа. — Холодков упорно называл Данилова Сережей или Сергеем Ивановичем. — Я сейчас пойду отдыхать, но если вам потребуется моя помощь – будите, не стесняйтесь. Даже если просто совета спросить…

— Золотой вы человек, Владимир Самсонович, — улыбнулась Таня.

— Когда выпью – да! — подтвердил Холодков. — Спокойной ночи, Сережа!

— Спокойной ночи, — ответил Данилов, думая о том, как будет весело, если сейчас к нему в приемное нагрянет линейный контроль департамента здравоохранения.

Линейный контроль департамента здравоохранения – это не местная администрация. Это люди, четко нацеленные на поиски нарушений. У линейных контролеров есть свой негласный план, и в каждом месте, куда их заносит нелегкая, они непременно что-нибудь находят. Ибо как не существует человека без недостатков, также и не существует учреждения без нарушений.

«Ладно, отбрешусь как-нибудь, — решил он. — Капельница долго стоять не будет, скажу, что сотрудник кафедры заработался, не успел уехать домой и попросился переночевать в приемном на свободной койке. За это много не нагорит, ну, напишут в журнал замечание, и ладно. Наши поймут».

Каждое учреждение здравоохранения должно иметь особый журнал для замечаний линейного контроля. Пронумерованный, прошнурованный и опечатанный. О визите линейного контроля дежурный врач докладывает на пятиминутке во время отчета и предъявляет руководству журнал. Руководство знакомится с выявленными недостатками и немедленно их устраняет.

График посещений того или иного учреждения линейным контролем зависит от множества самых разных причин. Предсказать, хотя бы ориентировочно, появление линейного контроля практически невозможно. Могут и год не появляться, а могут на неделе два раза нагрянуть. Существует только одно неизменное правило – линейный контроль всегда приезжает некстати. «Не ждали?» – довольно потирают руки контролеры и начинают делать свое дело. Хорошо зарекомендовавший себя контролер (иначе говоря, тот, кто способен, образно говоря, найти лед в кипятке) может рассчитывать на хорошую должность в системе, уже не разъездную, а, если так можно выразиться, стационарную.

Беспокоился Данилов напрасно, на сей раз судьба оказалась к нему благосклонна. Послала ночью кучу «скорых», не без этого, а линейный контроль отправила куда-то в другое место. Наверно, туда, где в нем больше (или – меньше?) нуждались.

Утром спящий крепким и безмятежным сном праведника доцент Холодков был передан под наблюдение доктору Рымаревой. Данилов быстро привел себя в порядок при помощи бритвы и холодного душа и отправился к Ольге Николаевне.

«Мой визит будет чисто деловым, — решил он. — Нечто вроде дипломатической миссии. Никаких сладостей к чаю и прочих гостевых атрибутов. Зайду, дальше прихожей проходить не стану, возьму выписку с больничным и поеду к Игорю. Ох уж надеру я ему уши, не посмотрю, что инвалид!».

Нужный дом нашел по памяти, а номер квартиры на всякий случай все же сверил с тем, что был записан, чтобы не разбудить по ошибке кого-нибудь из Ольгиных соседей.

— Как ты вовремя! Молодец! — похвалила Ольга, открывая дверь.

Из квартиры тут же потянуло запахом свежей выпечки, к которому примешивались ваниль и корица.

Несмотря на ранний час, Ольга была не в халате, как ожидал Данилов, а при полном домашнем параде – кремовая трикотажная блузка, светло-коричневые бриджи с завязками на поясе, легкий, естественный, без ярких красок макияж.

— Я на минуточку. — Данилов остановился в прихожей, неплотно притворив за собой дверь. — Заберу и сразу поеду к Игорю…

— Я испекла сметанный кекс с изюмом, — придав голосу заговорщицкий оттенок, словно речь шла о чем-то запретном и оттого еще более желанном, сообщила Ольга. — Можешь считать, что старалась я к твоему приходу. Так что ты просто обязан попробовать.

— Я спешу. — Данилов попытался воспротивиться соблазну.

— Это недолго. Съешь кусочек-другой и поедешь к своему Игорю. — Ольга потянула его за руку. — Пошли…

Кекс, стоявший посреди стола, уже успел остыть до той кондиции, когда его можно есть.

— Чай? Кофе?

— Чай, и, пожалуйста, покрепче, — попросил Данилов.

— Что, ночка выдалась не очень? — Ольга насыпала в стеклянный чайник заварку.

— Рабочая выдалась ночка.

— А я вчера под вечер замоталась. — Ольга залила заварку кипятком и несколькими взмахами ножа нарезала кекс на дюжину совершенно одинаковых кусков. — В три часа почти всем моим больным стало плохо. Прямо вот одновременно. У кого боли появились, у кого зубы заболели, а у одного так вообще камень в мочеточнике застрял. Прикинь!

— Прикидываю. — В Склифе нет урологического отделения, поэтому урологические проблемы решать сложнее, чем кардиологические. — Переводить пришлось?

— Пришлось. Вызвала уролога, тот рекомендовал наблюдение в условиях урологического стационара… Закончилось тем, что Вагин сказал, что дежурный врач сегодня он, и буквально пинками выгнал меня из отделения.

— Добрый человек.

— Очень, у нас вообще все незлые. Есть вредные, есть не очень, но таких цепных собак, как, например, Тишакова, у нас нет. Знаешь Тишакову, заведующую гинекологией?

— Имел честь общаться по дежурству. Не самая приятная особа.

— Это еще мягко сказано. Я в первый год своей работы в Склифе сдуру подошла к ней с личной проблемой. Проконсультироваться хотела. Так она меня отшила, представляешь? Хотя знала, что я врач из травмы. Посоветовала в женскую консультацию по месту жительства обратиться.

— И правильно сделала, — улыбнулся Данилов. — Незачем у таких консультироваться. Я для себя давно сделал вывод – дрянной человек хорошим, врачом быть не может…

Незаметно для себя Данилов слопал почти весь кекс. Ольге досталось всего два кусочка, но она не была в претензии.

— Я так радуюсь, когда моя стряпня кому-то нравится, — сказала Ольга. — Иногда накатит, испеку что-нибудь и несу утром на работу, народ угощать. Хлопот на копейку, а удовольствия на миллион.

— В следующий раз когда что-то принесешь, не забудь и меня пригласить, — пошутил Данилов.

— Я тебя уже пригласила заглядывать на чашку чая, когда захочется. Тебе в этом плане повезло.

— Ну, домой это, может, не совсем удобно…

— Чаю еще хочешь?

— Полчашки.

— Мужчины такие странные… — Ольга налила Данилову чаю, отставила чайник в сторону. — Почему неудобно приходить в гости, если хозяйка приглашает? Почему нельзя получить максимум удовольствия от общения, если хочется? Почему, если нет никаких осложнений, их надо придумывать?

— Ольга, давай не будем трогать эту тему…

— Не хочешь – не будем, — легко согласилась Ольга. — Желание гостя – закон. Рассказать тебе, как я ездила на экскурсию в Новоиерусалимский монастырь?

— Расскажи, конечно. — Данилов подумал, что Ольга решила «сменить пластинку», но вскоре понял, что ошибся.

— Это было летом, два года назад, — начала Ольга. — Стояла ужасная жара, и, разумеется, большинство экскурсантов были одеты очень легко. В монастыре к нам сразу же привязался поп, толстый, наглый, ну, прямо вылитый браток, и, не очень-то выбирая выражения, начал нас, «блудниц», как он выразился, стыдить. Я набралась смелости и поинтересовалась, а разве Богу не все равно, в чем ходят люди? Адам и Ева в раю, насколько известно, поначалу голыми ходили и наготы своей не стеснялись. Он мне в ответ: «Ваш непристойный вид братию в соблазн ввергает». И тогда я спрашиваю: «А разве видеть соблазн и не податься ему – это не более достойно, нежели просто соблазнов не видеть?» Он так и ушел, ничего на это не ответив.

— Знаешь что, Ольга, если ты хочешь, чтобы мы остались друзьями, не возвращайся все время к соблазнам и всему, что с ними связано. Для меня лично дело не в соблазнах, а в определенных моральных принципах, как бы выспренно это ни звучало. — Данилов был спокоен, потому что на женщину, пекущую к твоему приходу такие вкусные кексы, сердиться было невозможно. — К тому же я не ребенок и прекрасно понимаю, что как не бывает дыма без огня, так же не бывает и романов без последствий. Сравнение я привел неуклюжее, но ты понимаешь, что я хотел сказать.

— Знал бы ты, как приятно соблазнять серьезных мужчин с моральными принципами! — рассмеялась Ольга. — Даже если известно, что ничего не получится, сам процесс увлекает и развлекает. Да ладно, не хмурься, тебе не идет суровость, ты и без нее красивый. Допивай чай и ступай к Полянскому, а то опоздаешь.

Последняя фраза Ольги была буквально пропитана сарказмом, но Данилов предпочел его не заметить. Допил, как ему и было велено, чай, забрал больничный лист и выписку и поехал к Полянскому. Прощание с Ольгой ограничилось только словами – без объятий и поцелуев. В целом можно было считать, что визит удался.

Одно лишь был непонятно – зачем Ольга рассказала о своем диспуте с монахом. Уж не потому ли, что уловила в глазах Данилова неоднократно вспыхивавшие проблески желания, которые он сразу же подавлял волевым усилием.

Глава четырнадцатая. День дурацких вопросов.

На пятиминутке заместитель директора по лечебной части сообщил об одном пациенте:

— Диагноз при поступлении: «Сочетанная и комбинированная травма: ожог пламенем II степени двадцати процентов поверхности тела: головы, шеи, груди, верхних конечностей; термоингаляционная травма легкой степени; ожоговый шок средней степени тяжести; закрытый косой перелом костей правой голени в средней нижней трети со смещением отломков; закрытая черепно-мозговая травма, сотрясение головного мозга; острый трансмуральный инфаркт передней стенки миокарда; сахарный диабет второго типа…».

— Куда везти с таким набором, если не к нам? — сказал кто-то в зале.

— Если не к нам, то только в переулок Хользунова! — ответили ему.

Послышались негромкие смешки. В переулке Хользунова находится известный на всю Москву судебно-медицинский морг номер два. Сам Хользунов, в честь которого назван переулок, к моргу не имеет никакого отношения – он был военным летчиком тридцатых годов прошлого века, одним из «сталинских соколов», как тогда было принято выражаться.

Заместитель директора по лечебной части постучал авторучкой по столу, призывая сидевших на пятиминутке к порядку.

Данилов представил себе последовательность событий. По каким-то причинам – от непогашенной сигареты, горящей свечи или, например, от забытого на гладильной доске и невыключенного утюга – в квартире возник пожар. Мужчина попытался его погасить подручными средствами – при помощи воды и одеял (включенный в сеть утюг, конечно, водой лучше не поливать), в процессе получил ожоги, надышался горячего дыма, а когда понял, что не справится, бросился из квартиры на улицу. В спешке упал с лестницы, сломал ногу, ударился головой и в завершение, на пике отрицательных эмоций вкупе с болями, получил инфаркт. Сахарный диабет способствует развитию атеросклероза. Вот и вся картина, приведшая к столь длинному и сложному диагнозу. Очередной повод задуматься на тему «Что такое «не везет» и как с этим бороться?».

Заслушав отчеты дежурных врачей, перешли к происшествиям.

В центральном приемном отделении произошел очередной скандал с родственниками доставленного по «скорой» больного. Лишь самые громкие, самые резонансные, самые масштабные и конечно же наиболее чреватые последствиями скандалы с родственниками удостаиваются высокой чести быть упомянутыми на пятиминутках.

Проникающее ножевое ранение, при котором нож не задел жизненно важных органов, а только проложил канал, соединяющий брюшную полость с окружающим миром, — не то ранение, при виде которого весь Склиф должен становиться на уши. Видали и посложнее. Родственники, сопровождавшие раненого, так не считали. Родственников было трое, и все добры молодцы как на подбор, здоровые бугаи лет тридцати – тридцати пяти. Молодцы в кругу другой родни отмечали в ресторане день рождения раненого (тогда он еще не был раненым) и невзначай поцапались с компанией, гулявшей в соседнем зале. То ли кто-то на кого-то не так посмотрел, то ли кто-то кому-то закурить не дал, то ли просто чья-то морда не понравилась. В результате именинник получил «перо в бок» и был вынужден отправиться в Склиф.

Такое ответственное дело, как выгрузку родственника из машины и сдачу его в стационар, доверить бригаде скорой помощи было нельзя. Оттерев в сторону врача и фельдшера (довольно субтильных, надо сказать, женщин), бугаи вытащили носилки с родственником из машины, погрузили их на стоявшую у пандуса каталку, которую привезла для своего пациента другая бригада «скорой», и повезли в приемное. Двое везли каталку, а один шел впереди, распахивал двери и расчищал дорогу. Расчищал своеобразно – расшвыривая в стороны всех, мешающих движению. Охранник, первым попытавшийся навести порядок, получил перелом нижней челюсти плюс сотрясение головного мозга и выбыл из строя.

С воплями «Где здесь операционная?! Нашего брата срочно зашить надо!» добры молодцы носились взад-вперед по приемному покою до тех пор, пока не были скручены охранниками, и прибывшим по вызову нарядом милиции. В суматохе раненый упал с коляски на пол, на него упал еще кто-то… В результате к ножевому ранению добавился закрытый перелом левой ключицы.

Случай внушал опасение – пациент мог подать в суд на институт, в приемном отделении которого получил серьезную травму. Не важно, что пострадал он в результате неправомерных действий своих родственников. Травму получил в приемном отделении института имени Склифосовского? Значит, виновата администрация, не принявшая должных мер к обеспечению порядка на подведомственной ей территории.

— Подобные инциденты надо пресекать в самом начале! — сказал Ромашов, грозно поигрывая бровями. — Иначе сами видите, к каким осложнениям они могут привести.

«Можно подумать, что кроме тебя этого никто не понимает, — с неприязнью подумал Данилов, — охранник сунулся «пресекать в самом начале» и получил по зубам. В таком месте, как Склиф, особенно в приемном, охрана должна быть посерьезнее. И многочисленнее…».

В сущности, что делают охранники при мало-мальском обострении ситуации? Вызывают милицию, а ожидая ее, стараются как можно меньше вмешиваться в происходящее. Вот какую-нибудь старуху, перепутавшую часы посещений, вывести за ворота или студентов облаять – это мы можем. Если последствий не будет, то отчего же власть не употребить?

По дороге в приемный покой Данилов случайно услышал разговор двух медсестер.

— Вчера в супермаркете слышала, как одна из сотрудниц жаловалась другой, что из-за кефира исколола себе все руки, а подруга советовала ей наперсток из дома прихватить. И все думаю – а какая связь между кефиром и иголкой?

— Наверное, они иголкой просроченную дату меняют на нормальную, — предположила подруга.

— Все гораздо проще, — сказал Данилов. — Вздувшиеся пакеты с кефиром и прочими жидкостями прокалывают иголкой перед тем, как выставить на полки в торговом зале.

— Спасибо, — поблагодарила первая медсестра. — Будем знать.

— А вы когда-то в торговле работали? — предположила вторая.

— В скорой помощи, — ответил Данилов. — Видел изнанку жизни во всех ее ипостасях…

Дело было в одном из супермаркетов возле станции метро «Рязанский проспект». Две сотрудницы, одна – москвичка, а другая – приезжая из Волгограда, поспорили-поспорили да и подрались. Москвичка, как более крупная, начала побеждать в схватке. Тогда бывшая жительница Волгограда достала из кармана длинную толстую иглу, называемую мешочной, или цыганской, и воткнула ее в ухо сопернице. Приехавший по вызову Данилов полюбопытствовал, зачем сотруднице магазина иметь при себе иглу, не швея же она, и ему объяснили зачем. Люди привыкли к тому, что доктору надо говорить правду.

— Владимир Александрович, можно вас на пару слов? — Данилова нагнал Марк Карлович. — Если вдруг еще когда-нибудь в ваше дежурство заявится Холодков, не кладите его в отделение, отправляйте прочь. Я с ним самим поговорил, объяснил, что не стоит злоупотреблять нашим терпением, и теперь предупреждаю всех врачей. Приватно, чтобы не выглядело так, будто я начинаю конфронтацию с кафедрой… Договорились?

— Распоряжение начальства – закон для подчиненных, — улыбнулся Данилов.

— Вот и хорошо. Кстати, слышали последние сплетни из сто двадцатой больницы?

— Нет, а что там случилось?

— В одночасье слетел со своего места главный врач Кашурников. В этом нет ничего странного и необычного, дело житейское, одного сняли, другого назначат, но повод, повод!

— Вы меня заинтриговали, — рассмеялся Данилов. — Поводов обычно три. Нарушение финансовой дисциплины, недостаточный контроль, алкоголизм.

— Тут другое. — Глаза Марка Карловича, завзятого сплетника, загорелись в предвкушении интересного рассказа. — Кашурников расстался с должностью из-за убийства в его больнице!

Разумеется, Марк Карлович не был бы самим собой, если бы не сделал после этих слов паузу для усиления эффекта.

— Кто кого убил?

— Родная мать утопила в сортире новорожденного младенца! — выпалил Марк Карлович.

— Вы меня не разыгрываете? — Данилов даже остановился от удивления.

— Не разыгрываю. — Марк Карлович взял его под руку и увлек за собой. — Пойдемте, нас ждут великие дела по приему страждущих. Дело было так: положили к ним в роддом на сохранение одну молодую дамочку, кажется двадцатилетнюю. Она спокойно лежала в патологии. Когда у нее ночью отошли воды, она никому об этом не сказала, а пошла в туалет, где вскоре благополучно родила без посторонней помощи. Тихо так, можно сказать, келейно. Не знаю точно, но склонен думать, что роды были не первыми…

— Пожалуй, да, — согласился Данилов. — Первородящая вряд ли бы родила быстро и тихо.

— А потом она утопила малютку в унитазе! Его не спасли.

— Ничего себе мамаша! Нелады с психикой?

— Не иначе. Может, наркоманка. А может, детей не хотела.

— До такой степени, чтобы топить в унитазе? Нет, это уже голова не в порядке должна быть. Могла отказаться от ребенка прямо в роддоме…

— Согласен. Но имеем мы то, что имеем. В результате мамашу-убийцу арестовали, Кашурникова моментально сняли, заведующего патологии беременных тоже сняли, а вот заместитель по акушерству и гинекологии остался сидеть на своем месте. Представляете?

— Неисповедимы пути господни, — усмехнулся Данилов. — Вполне возможно, что в департаменте имелась подходящая кандидатура в главные врачи и в заведующие отделением, а на место зама по акушерству никто не претендовал.

— Не исключено.

— Вообще, если вдуматься и придраться, то можно обвинить в халатности дежурную медсестру, — продолжил Данилов. — Она обязана следить за порядком в отделении и по идее должна была обратить внимание, что кто-то надолго задержался в туалете… Хотя мало ли что бывает, может, запор у человека? На помощь не зовет, жалоб не предъявляет, пусть себе сидит. Но как главный врач или заведующий отделением могли бы воспрепятствовать подобному? Ума не приложу.

— Формальная логика такова – заведующий не обеспечил своевременное выявление психических нарушений и негативного отношения к еще не родившемуся ребенку. А главный врач плохо организовывал и контролировал заведующих. Вот и все дела. Помню, лежал у нас в сосудистой хирургии мужчина, полностью здоровый на голову, как утверждал лечащий врач. Восстанавливался после операции, готовился к выписке, как вдруг ему сообщили, что его дочь – студентка – разбилась в аварии. Насмерть. Мужик, не перенеся такого горя, положил мобилу на тумбочку и буквально на глазах у соседей по палате выбросился в окно. С двенадцатого этажа. Кто мог это предвидеть? Никто. Однако же и заведующему отделением, и лечащему врачу нервы потрепали изрядно. Правда, обошлось без увольнений – в итоге оба получили по строгому выговору. Врачи – они же как, они всегда виноваты…

— Аксакалы от медицины утверждают, что когда-то все было иначе, — сказал Данилов.

— Да, когда-то во мнении общества врачи были просто святыми, — согласился Марк Карлович. — Я сам из врачебной семьи и наслышан о том, как оно было. Но что толку в прошлом? Живем-то мы настоящим! Я что-то забыл, а у вас родители врачи?

— Нет, но зато жена врач.

— Это хорошо, — одобрил Марк Карлович. — Приятно, когда супруги понимают специфику работы друг друга.

— Был у нас на подстанции доктор, — вспомнил Данилов, — жена которого работала врачом в больнице восстановительного лечения. Так она все никак понять не могла, почему ее муж валится с ног после дежурства. Она-то на дежурстве у себя просто отдыхала, разбудят один раз за ночь, и то не всегда. Так что и врач врача не всегда поймет…

По приемному отделению расхаживало пятеро мужчин. Одеты они были по-разному, кто в костюме, кто в джинсах и рубашке навыпуск, но угадать в них сотрудников контролирующих органов не составляло труда.

«Наркоконтроль», — решил Данилов. Логика его размышлений была проста. Версия о милиции отпадала сразу – не произошло ничего такого, что могло послужить причиной для ее появления. Тем более в таком количестве.

Отдел по борьбе с экономическими преступлениями сначала должен взять с поличным, а уже потом разворачиваться и начинать работу по оформлению. Значит, наркоконтроль, или, если официально, Федеральная служба Российской Федерации по контролю за оборотом наркотиков. Больше некому. Неопытный человек мог бы принять незваных гостей за какую-нибудь комиссию из департамента, но хотя бы половине этой комиссии положено состоять из лиц куда более старшего возраста.

Марк Карлович, как заведующий отделением, был удостоен беседы сразу с двумя гостями, а Данилова, предварительно осведомившись, есть ли у него минутка для разговора, увел в ординаторскую лысый, невнятно представившийся мужик. Удостоверение он раскрыл ровно на то время, которое дало Данилову возможность сличить фотографию с оригиналом, не более.

В ординаторской лысый по-хозяйски уселся за стол, а Данилов намеренно не стал садиться напротив него – предпочел в вольной позе, закинув ногу на ногу, усесться на диване. Не на допросе как-никак, а в своем отделении. Можно сказать, дома.

— Только давайте в темпе, — предупредил Данилов. — Я на дежурстве, как поступит больной – должен сразу принимать.

— Я понимаю, — кивнул лысый и выдал первый вопрос: – Если предположить, что в вашем корпусе имеет место преступный сговор, имеющий целью незаконный оборот наркотических и сильнодействующих средств, то кто, по-вашему, мог бы в нем участвовать?

— Не знаю и гадать не буду, — ответил Данилов, проглотив нагловатое «вам надо – вы и предполагайте».

— У вас никогда не было пропаж медикаментов, в которых вы подозревали кого-нибудь из сотрудников?

— На моей памяти нет.

— Можете отличить имитацию вашего почерка от настоящей записи, сделанной вами?

— Разумеется.

— Не сталкивались вы с подменой медицинской документации?

Вопросы вылетали из лысого, как из автомата. Ни эмоций, ни запинок: вопрос – ответ – еще вопрос… «Профессионал», — усмехнулся про себя Данилов. Впрочем, черт его знает, может, такая методика оправдывает себя. Расслабится человек, отвечая на кажущиеся ему глупыми вопросы, и скажет что-нибудь интересное. Или это просто одна из методик «вербального сканирования», где имеет значение не что ты отвечаешь, а как быстро или с каким выражением лица.

— Нет, не сталкивался.

— Вы доверяете всем вашим товарищам по работе? — Да.

— Расскажите, пожалуйста, как именно происходит списание наркотических средств?

— Пожалуйста… — Глядя в глаза собеседнику, Данилов почти дословно процитировал соответствующую инструкцию.

Допуск к работе с наркотическими средствами и психотропными веществами у Данилова был оформлен, бюрократическую волынку, сопровождающую каждое назначение этих самых средств, он знал досконально и за все время работы в приемном отделении еще ни разу никому их не назначал. Не было в том необходимости. Принимал в начале дежурства ампулы, которые хранились в сейфе, стоявшем здесь же, в ординаторской, а в конце их сдавал. Точнее, принимались и сдавались ключи от сейфа, а ампулы только осматривались.

— Давайте повторим процедуру назначения наркотиков, — попросил лысый, дослушав до конца. — Итак…

— Итак, я осматриваю больного и прихожу к выводу, что по его состоянию показано назначение наркотического препарата, подлежащего предметно-количественному учету… — Данилов рассказал об инструкции.

Следующий вопрос откровенно повеселил его:

— У вас нет впечатления, что кое-кто из ваших коллег живет не по средствам?

— Нет у меня такого впечатления.

— Среди ваших родственников есть наркоманы?

— Нет.

— Ваши коллеги никогда не выглядели подозрительно? В смысле употребления наркотиков?

— Не замечал.

— Как часто проводятся инвентаризации? А внеплановые бывают? Полные или, скажем, частичные?

— Это вам лучше спросить у заведующего отделением или у старшей сестры.

— Мы спросим, — пообещал лысый. — А вы в хороших отношениях с вашим начальством?

— В рабочих, не более того.

— А с товарищами по работе вы в хороших отношениях?

— Тоже в рабочих.

— Как происходит сдача-прием смены?

— Передаем, обязательно проверяем и расписываемся. Если что не так – немедленно доводим до сведения администрации.

— Не было ли на вашей памяти жалоб на то, что сделанная инъекция наркотического средства не оказала должного действия?

— Не было.

— Ключи от сейфа вы во время дежурства всегда носите с собой?

— Да, в кармане. — Данилов достал ключи, продемонстрировал их лысому и убрал обратно. — И никогда не расстаюсь с ними во время дежурства.

— И медсестрам не даете?

— Разумеется. Сам открываю сейф и сам закрываю.

«Привезли бы кого поскорей, что ли, — уныло подумал Данилов. — А то так до вечера просидим. Товарищ явно не торопится…».

Как назло, никто не поступал.

— Металлической решетки на входе у вас нет. — Лысый неодобрительно покачал головой. — Не помешало бы…

— Во-первых, этот вопрос меня не касается, установкой решеток я не занимаюсь.

«Еще не хватало того, чтобы мы на дежурстве решетку то и дело открывали да запирали», — подумал Данилов.

— В ординаторской хранится всего лишь суточный запас наркотиков, — продолжил он, — что относит ее к четвертой категории помещений. А для этих помещений решетки на входе не требуются, достаточно надежного сейфа. Обратите внимание – он, как и положено, прикручен к полу.

— Прикручен, — согласился лысый. — Спасибо, у меня больше вопросов нет.

— Вот и хорошо.

Данилов вышел в коридор следом за ним и направился в смотровую, на свой, так сказать, боевой пост. Сидеть в ординаторской ему не хотелось.

В кармане халата запищал мобильный. Прежде чем ответить, Данилов взглянул на дисплей и удивленно присвистнул. Звонил Рябчиков, рентгенолог из двести тридцать третьей поликлиники.

— Здорово, дружище! — сказал Данилов. — Сколько лет, сколько зим…

После его ухода из поликлиники они виделись всего лишь однажды.

— Привет светилам токсикологии, — ответил Рябчиков. — Вот, решил узнать, как твои дела. А то пропал, как в воду канул…

— Быт заел напополам с работой, — повинился Данилов. — А дела нормально. Дежурю вот.

— Тогда я позвоню тебе завтра…

— Не беспокойся, пока у меня есть время для разговора. — Данилов уселся за стол в смотровой. — Как ты? Все там же?

— Да, пока все там же. Слушай. Мне все-таки неудобно отвлекать тебя на дежурстве, может, мы встретимся на днях и пообщаемся?

— Да хоть завтра, — ответил Данилов. — Ты завтра в какую смену?

— В первую.

— Вот и хорошо. Я отдохну после дежурства и в половине четвертого буду ждать тебя в нашей любимой чебуречной.

— Давай лучше к четырем.

Данилову показалось, что Рябчиков был чем-то взволнован. Ему было свойственно волноваться по каким-нибудь пустячным или надуманным поводам.

— Вова, а тебе никогда не доводилось участвовать в пижамных вечеринках?

— Нет, а что? — О пижамных вечеринках Данилов слышал первый раз в жизни.

— Да нет, ничего. Это я так, спросить. Пока, до завтра…

Рябчиков отключился.

— Вы не в курсе, что такое пижамная вечеринка? — спросил Данилов у вошедшей в смотровую Маши.

— Сегодня какой-то день дурацких вопросов! — Маша картинно схватилась за голову. — Сначала наркоконтроль, потом вы, Владимир Александрович… Извините…

— Да ничего, — не стал обижаться Данилов. — Если эта тема вам неприятна, замнем ее.

— Да нет, я просто удивилась. — Маша присела на край стола, за которым сидел Данилов. — Пижамная вечеринка – это новомодное развлечение офисных девушек бальзаковского возраста.

— Только девушек? — уточнил Данилов. — Или мальчиков тоже?

— Исключительно девушек! — отрезала Маша. — Пижамная вечеринка – это возвращение в розовое сопливое детство. Какие тут могут быть мужчины? На пижамных вечеринках тетеньки переодеваются в пижамы, жрут мороженое и попкорн, смотрят фильмы, дерутся подушками и занимаются прочей фигней. Потом все вповалку укладываются спать на полу в обнимку со своими плюшевыми мишками или хорьками, у кого что осталось с детства…

— А почему на полу? — удивился Данилов. — В этом есть какой-то смысл?

— Чтобы вечеринка удалась, в ней должно участвовать хотя бы пять человек. И спать положено в одной комнате, типа в детской. Если, конечно, все поместятся на кровати – то пожалуйста, это смотря какая у кого кровать. А вопрос можно?

— Нужно, — разрешил Данилов.

— С чего это вы, Владимир Александрович, пижамными вечеринками заинтересовались?

— Да так, сейчас позвонил один друг и спросил, не участвовал ли я в пижамных вечеринках…

— Продвинутые у вас друзья! — оценила Маша. — Респект!

— Принимайте отравление! — раздалось с порога.

— Вы бы хоть раз внематочную беременность привезли или инфаркт! — пошутила Маша, выходя навстречу врачу «скорой».

— Вы все шутите… — неодобрительно ответил тот и посторонился, пропуская вперед парня, одетого в спортивный костюм и шлепанцы-вьетнамки. — Садитесь сюда, сейчас доктор вами займется…

— Диагноз? — спросила Маша и протянула руку за сопроводительным листом.

— Отравление нитратом стрихнина. Суицид. — Кроме сопроводительного листа Маша получила паспорт пациента и его полис обязательного медицинского страхования. — Выпил десять ампул нольоднопроцентного раствора.

— Откуда взяли стрихнин? — спросил Данилов, подходя к кушетке, на которую сел парень. — Вы медик?

— На лекарственном складе работаю, — глядя куда-то в сторону, ответил несостоявшийся самоубийца.

— Компания «Проток-фармацевтика», — добавил врач «скорой». — Слышали, небось?

— Слышал, — ответил Данилов. — Известная фирма. Что сделали, коллега?

— Желудок промыли, дали активированный уголь и привезли.

— Десять ампул – это довольно много, — вслух подумал Данилов. — Один грамм…

— Он позавтракал как следует, а потом уже заперся в ванной и начал пить стрихнин. Мать вломилась за ним. Увидела ампулы и сразу нас вызвала. Я думаю, что ничего не всосалось толком…

— Жалобы есть? — спросил Данилов. — Например, на тошноту или судороги?

— Как же тут не будет тошноты после этой садистской процедуры? — окрысился парень. — Вам когда-нибудь желудок промывали?

— Я понимаю, что это неприятно, — согласился с ним Данилов. — Но что поделать, сами ведь напросились. Зачем надо было пить стрихнин?

— Затем… — Парень демонстративно отвернулся и попытался изобразить отсутствие интереса к происходящему.

— Оставляйте, — сказал Данилов. Врач получил даниловский автограф и ушел.

— Раздевайтесь, пожалуйста.

— Для чего?

— Для осмотра.

— Нечего меня смотреть! Дайте подписаться, где там у вас положено, и я уйду!

Парень по-прежнему глядел куда-то в угол.

— Отпустить я вас не могу, — мягко сказал Данилов. — Вы совершили попытку самоубийства и подлежите обязательной госпитализации.

— Где это написано?

— Если я покажу вам соответствующий приказ, то что от этого изменится? Разденьтесь, пожалуйста, я вас осмотрю и отправлю в отделение.

— Если вам нечего делать, осмотрите свою сестричку! — заявил непокорный пациент. — У нее есть на что посмотреть и что пощупать!

— Каз-з-зёл! — обиделась Маша, заполнявшая титульный лист истории болезни.

— Спокойствие, только спокойствие, — предостерег Данилов, — молодой человек нервничает, это закономерно. Не каждый же день выпадает с жизнью прощаться, а потом в больницу ложиться. Давайте будем благоразумны…

— Вам надо – вы и будьте! — ответил наглец, не меняя позы. — Если девочки не интересуют, разденьте бычару, который у вас дверь сторожит, чтобы не убежал!

— Маша! — Данилов повернулся к медсестре. — Вы не хотите подышать свежим воздухом?

Понятливая Маша тут же встала и вышла. Данилов сел на кушетку рядом с парнем и также дружелюбно сказал:

— Между прочим, этот бычара умеет не только сторожить дверь, но и учить хорошим манерам. Мне, честно признаюсь, совершенно безразлично, молодой человек, почему вы решили отравиться и отчего вы не в духе. Я должен осмотреть вас, записать осмотр в историю болезни и отправить вас в отделение. И будьте уверены, я это сделаю, независимо от вашего желания и вашего настроения. Ваши желания в настоящий момент, увы, никого не интересуют. Вы как человек, совершивший попытку самоубийства, подлежите недобровольной госпитализации…

— Принудительной…

— Это одно и то же, только термин «принудительной» обычно применяется к тем, кто совершил преступление. Но суть едина. Закон «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании» гласит, что лица, предоставляющие непосредственную опасность для себя или окружающих, подлежат недобровольной госпитализации. Вы меня поняли?

Парень молча кивнул.

— Если вы больше не намерены хамить, я приглашу медсестру вернуться и продолжить свою работу. Если же вам еще хочется хамить, то я приглашу сюда охранника и оставлю вас с ним минут на пять. У нас есть несколько травматологических отделений, два нейрохирургических, так что не бойтесь – найдем куда вас потом положить…

— В морг!

— Ну это уже крайности, — укоризненно сказал Данилов. — Мы тут все гуманисты. Плакат «Медицина – это сострадание и человечность» в коридоре видели?

— Нет.

— Напрасно. Обратите внимание, когда пойдете в отделение.

Парень начал расстегивать рубашку.

Данилов открыл дверь и пригласил стоявшую в коридоре Машу вернуться к своим обязанностям. По глазам медсестры было ясно, что она подслушивала под дверью.

— Вам бы педагогом работать, — сказала Маша, оставшись наедине с Даниловым.

— Вот уж к чему никогда не тянуло, так это к педагогике, — ответил Данилов, — несмотря на то, что мать моя была учительницей. Задатков нет.

— Не скажите, — покачала головой Маша. — Я думала, вы его тумаками в чувство приведете, а вы словами своего добились. Тихо и вежливо.

— Я его, в сущности, запугал, а не убедил. Вот если бы я его убедил, тогда бы можно было подозревать у меня педагогический талант.

— С такими только так и надо! — нахмурилась Маша. — Пощупать меня! Еще чего!

— Ну это был комплимент, пусть даже и неуклюжий, — рассмеялся Данилов. — Вот скажи он, что вас смотреть и щупать неинтересно…

— Пусть бы попробовал! — взвилась Маша. — Да я ему тогда глаза бы выцарапала!

— Вот видите, все, можно сказать, сложилось наилучшим образом…

Глава пятнадцатая. Плох тот рябчик, который не мечтает стать страусом.

Подошедшая официантка приняла скромный заказ (чебуреки и зеленый чай) и попросила подождать минут десять-пятнадцать.

— Мы не разогреваем, а сами готовим, — извиняющимся тоном, словно признаваясь в чем-то не совсем приличном, добавила она.

— Мы не торопимся, — заверил ее Данилов. — И полчаса подождем.

— Могу чай сейчас принести, — предложила официантка.

— Вместе с чебуреками, пожалуйста, — попросил Рябчиков.

— Как скажете…

— Рудольф, я со вчерашнего дня гадаю – зачем ты интересуешься пижамными вечеринками? — спросил Данилов у Рябчикова. — Как объяснила мне одна сведущая особа, это чисто женская забава…

— В этом ты уверен?

— Ну не на сто процентов, конечно, — замялся Данилов, — но на девяносто точно. Я даже в Интернете сегодня порылся немного…

— Там везде одно и то же, — пренебрежительно скривился Рябчиков. — Пижамы, сплетни, мороженое, игрушки…

— Вернемся к нашим пижамам, — сказал Данилов. — Так чем вызван твой интерес?

— Юлией, — вздохнул Рябчиков. — С недавних пор она каждую пятницу отправляется на пижамную вечеринку. Они проводят их по очереди, то у одной соберутся, то у другой. У Юлии дома собирались в прошлую пятницу. Я, разумеется, провел эту ночь у себя, в одиночестве.

— Развлекаются девочки – и ладно. Почему тебя это так волнует?

— Хотя бы потому, что она категорически отказывается брать меня на эти вечеринки, говорит, что это девичник…

— Так оно и есть.

— Если так оно и есть, то зачем брать с собой на девичник самую откровенную из пижам?! — разволновался Рябчиков. — Видел бы ты эту пижаму – она насквозь просвечивает!

— Женщинам всегда хочется выглядеть соблазнительно. Пусть даже и в компании подруг. Хотя нет, что это я говорю? — спохватился Данилов. — Не «пусть даже», а наоборот! Именно в компании подруг и надо выглядеть наиболее соблазнительно! Пусть завидуют!

— Твоими бы устами да мед пить. Посмотрел бы я на тебя, если бы твоя жена начала бы устраивать такие девичники!

— Да пожалуйста, хочется порезвиться с подружками – я не возражаю!

— Я тоже не возражаю…

«Попробовал бы ты возражать», — подумал Данилов.

— …но мне как-то неуютно, — продолжил Рябчиков. — Я начинаю подозревать, ревновать, и чем дальше, тем труднее мне сдерживаться. Раньше мы проводили выходные вместе, а теперь… Эх! Вот я и подумал, а вдруг ты…

— …соблазнял чью-то жену на пижамной вечеринке! — смеясь, закончил фразу Данилов. — Рудольф, не морочь голову себе и людям! Ну придумали девочки такой вот прикол, возвращающий их в детство…

— Они там дерутся подушками…

— Тебя это угнетает? — прищурился Данилов. — Или есть какой-то детский комплекс, связанный с подушками?

— Комплексов нет, но когда я предложил Юлии устроить сражение на подушках, она не захотела.

— Ничего удивительного, Рудольф. Что хорошо в компании подруг, не слишком годится наедине с любимым мужчиной. Ты видишь, как поникло лимонное дерево в кадке?

— Вижу, его плохо поливают.

— Нет, Рудольф, оно поникло от твоего нытья, — строго поправил Данилов. — Закрываем тему пижамных вечеринок и переходим к обмену новостями. Как жизнь в поликлинике?

— Как и было! — Рябчиков хмыкнул и пожал плечами. — Что может измениться в нашем сонном царстве? На твоем месте работает какая-то пенсионерка, которая говорит «ложить» вместо «класть» и «полюс» вместо «полис», а главного врача подхалимски именует «наша дорогая Надежда Семеновна»…

— Метит в замы? — улыбнулся Данилов.

— В замы она уже по возрасту не проходит. Просто характер такой. Что еще нового? Ну, окулист новая, очень похожа на прежнюю. Если не присматриваться, то разницы не заметишь… А, вот новость! Два месяца назад были разборки по поводу пропущенного вторым отделением туберкулеза легких, так теперь просто всех подряд ко мне шлют. Не важно с чем. Некоторые так и говорят: «Что-то сдурели наши доктора, пожаловался на то, что живот часто пучить стало – направили на флюорографию…» Цирк! Через месяц кто-то пропустит опухоль толстой кишки, и про рентген наши доктора дружно забудут, начнут поголовно слать всех на колоноскопию в сто пятнадцатую. Головой никто думать не хочет…

— Тут ты не прав. Некоторые все же думают.

— Таких единицы. Другая новость – Башкирцева, хирурга нашего, прооперировали по поводу прободной язвы, теперь мы и без уролога и без хирурга… А в остальном – все так же. Дни мелькают, как в кино, а вспомнить нечего.

— Уходить не собираешься?

— Думаю, — как-то не очень уверенно ответил Рябчиков. — Юлия тоже думает, но ничего приличного пока не нашла. А ты как?

Юлия работала в одной поликлинике с Рябчиковым. Кадровиком и одновременно секретарем главного врача.

— Нормально, пока работаю в приемном отделении, как только произойдет реорганизация, которой все ждут, перейду в палатные врачи.

— Доволен?

— Пока да, — осторожно ответил Данилов. — Пора уже где-то пускать корни. Сколько можно мотаться с места на место? Да и Елену мои переходы уже начали нервировать…

— Надо же! И сильно начали? — посочувствовал Рябчиков.

— Да так, не очень… Один раз крупно поговорили на эту тему и больше пока ее не поднимали. Да нормально все! Я, если честно, немного побаивался, что не смогу себя перебороть и вернуться в настоящую медицину, но, тьфу-тьфу, вроде все хорошо. В приемном покое торчать надоело, если честно, но это же временно…

— Ты молодец! — сказал Рябчиков. — Решил – сделал. Ушел из этого гадюшника…

— Ну, ушел я, положим, не по своей воле, — заметил Данилов, — это была блажь нового главного врача… сам знаешь…

— Все равно я тобой восхищаюсь! Мне вот не хватает решимости вот так взять и резко изменить свою жизнь…

На столе появились долгожданные чебуреки.

— Смысл жизни не в том, чтобы ее менять. — После трех чебуреков Данилова потянуло развить тему перемен, на сытый желудок философствовать всегда приятно. — Смысл в том, чтобы жить так, как тебе хочется. Если тебя в целом устраивает твоя работа, тебе незачем задумываться о переменах…

— Но все дело в том, что она меня не очень-то устраивает…

— Когда она реально перестанет тебя устраивать, ты быстро найдешь себе новое место! И не спорь, пожалуйста. Все мы, когда припрет, действуем, суетимся, бьем лапками. А когда все хорошо – чего напрягаться? Так что расслабься и получай удовольствие от жизни. И от работы. Хотя бы потому, что работаешь вместе с Юлией.

— Вместе с Юлией я буду работать недолго. Она твердо решила уйти в отдел персонала какой-нибудь крупной фирмы и расти там. В поликлинике расти некуда.

— Ну и хорошо. А ты тоже собрался расти?

— Нет, а может и да… не знаю. Но перемен хочется.

— Сильно хочется? — уточнил Данилов.

— Сильно!

— Хочешь, прощупаю почву у нас в Склифе?

— Спасибо, пока не надо, — отказался Рябчиков.

— Вот видишь, — упрекнул Данилов. — Если не надо, то, значит, и не очень-то хочется. Непоследовательно как-то получается…

Поеживаясь под ироничным взглядом Данилова, Рябчиков съел очередной чебурек.

— Ладно, так уж и быть, — начал он, разливая по чашкам успевший настояться чай, — доверю тебе мою тайну. Я уже почти нашел себе новое место, дело только за главврачом, который на той неделе выходит из отпуска.

— Вот оно как! — Данилов чуть не поперхнулся чаем. — И куда же ты намерен уйти?

— В восьмую туберкулезную больницу.

— Куда?

— В восьмую туберкулезную больницу, — повторил Рябчиков. — Разве не знаешь такую? На «Красносельской», две минуты от метро идти.

— Как не знать? Просто удивительно…

— Что удивительно?

— Да вроде как не самое лучшее место для работы. И какие там могут быть перспективы?

— Перспектив по-любому больше, чем в поликлинике, — оживился Рябчиков. — Хоть карьерных, хоть научных. И рентгенологией там заведует Жора Клименко, с которым мы учились в одной группе. Он-то, если хочешь знать, и предложил мне место в своем отделении. С возможностью совмещения… И вообще работа интересная. Большой стационар он, как ни крути, поинтереснее поликлиники. Чему ты улыбаешься?

— Да так, своим мыслям…

— А все же?

— Ты такой мнительный, Рудольф, а там палочка Коха в воздухе так и витает. Не боишься?

— В наше время на улице и в метро палочек Коха не меньше, чем в туберкулезной больнице. А потом я же не собираюсь целоваться с больными и есть с ними из одной посуды. Не нагнетай!

— Да я не нагнетаю, — смутился Данилов. — Так, подумал… Имеет же человек право сказать то, что думает?

— Имеет, — согласился Рябчиков. — Я уже встречался с замом по лечебной работе, кажется, мы друг другу понравились, но она сама ничего не решает. Врачей принимает на работу главный врач. Жора меня убеждает, что собеседование у главного врача – это чистая формальность. Если завотделением согласен, главный обычно не возражает.

— Тебе там может оказаться скучно, — предупредил Данилов. — Средний возраст отечественных фтизиатров, насколько я слышал, близится к шестидесяти годам. Общаться будет не с кем – кругом одни пенсионеры.

— Прежде всего на работу ходят, чтобы работать, а не общаться, — ответил Рябчиков. — Как будто в поликлинике я много с кем общаюсь. Как ты ушел – и поговорить не с кем.

— А с Юлией?

— С Юлией мы после работы разговариваем. На работе ее лучше лишний раз не трогать. И потом – пенсионеры работают непосредственно во фтизиатрии. А в рентгене, УЗИ, эндоскопии – большей частью наши с тобой сверстники. К тому же нагрузка там большая, меня предупредили. Не до разговоров. Но и денег обещают в два раза больше, чем в поликлинике, особенно с учетом того, что у нас с премиями при новом главном враче стало плохо. Экономит Семеновна фонд заработной платы.

— Бережливая хозяйка… — процедил сквозь зубы Данилов.

К главному врачу Надежде Семеновне он, мягко говоря, приязни не испытывал. Да и как можно испытывать приязнь к человеку, вынудившему тебя уйти с работы. И было бы почему или, точнее, за что, а то ведь так, без каких-то оснований, чисто по собственной начальственной блажи. Вбила себе в голову, что Данилов был «кадром» ее предшественника, и все.

— Та еще жадина! — Рябчиков выразился более категорично.

— А Юлия знает насчет восьмой туберкулезной? — полюбопытствовал Данилов.

— Конечно, знает.

— Одобряет?

— Смеется, — признался Рябчиков. — Говорит: «Плох тот рябчик, который не мечтает стать страусом».

— Не понял юмора.

— Я тоже не понимаю, но это ее любимая дразнилка. Закажем еще чебуреков?

— А влезет? — усомнился Данилов.

— По парочке, — настаивал Рябчиков. — Или ты спешишь?

— Если встречаешься с человеком раз в год, то как можно спешить? Никуда я не спешу. Можно хоть до закрытия сидеть.

— С хорошим, я прошу заметить, человеком.

— Просто замечательным! — рассмеялся Данилов. — Да не хмурься, я действительно так считаю! И за компанию с тобой готов съесть даже семь чебуреков! Нет, восемь!

— Остановимся на трех, — рассудил Рябчиков и кивком подозвал официантку. — Нам еще шесть чебуреков, пожалуйста.

— А чаю еще надо?

— И чаю…

На другой день, решив, что эти выходные он целиком посвятит общению с друзьями, Данилов поехал к Полянскому. Без предупреждения нагрянуть не решился – мало ли что, вдруг Игорь как раз в это время будет продлевать свой многострадальный больничный лист в травмпункте.

— Приезжай, когда хочешь, я пока сижу дома и никуда не выхожу, — сказал Полянский. — Травматолог попался с понятием, сказал, что познакомиться познакомились, а для продления Катя может подъезжать без меня.

— Святой человек! — похвалил понятливого доктора Данилов. — Тогда жди меня к двум. Проснешься к тому времени?

— Да я в семь встаю! — возмутился Полянский. — Самое позднее – в половине восьмого. Мы с Катей вместе завтракаем, потом она уезжает на работу, а я ложусь на диван и…

— Засыпаю.

— Нет, не угадал – ставлю на пузо ноут и работаю. Статьи правлю, сам кое-что пишу… Скучно же без дела. Это в отделении обстановка не благоприятствовала работе, а дома – самое то.

— Так, может, я тебе помешаю?

— Ну что ты! Приходи обязательно! Если принесешь каких-нибудь новых боевичков и комедий – буду просто счастлив. Все, что было дома, я давно пересмотрел…

— А что, разве не снабжает Катя тебя фильмами? — удивился Данилов.

— Катя кроме мелодрам ничего не смотрит, а меня, если честно, от этих сусей-пусей-утутусей уже тошнит. Ты же знаешь мои вкусы.

— Сусей-пусей-утутусей не принесу, — пообещал Данилов. — Из сладкого чего хочешь?

— Сладкого не надо! — испугался Полянский. — Я за время болезни ужасно поправился.

— Гипс снимешь – сразу все растрясешь! — уверенно заявил Данилов. — Долго ли умеючи…

Тем не менее вместо тортов и пирожных он купил Полянскому яблок, абрикосов и винограда. Не забыл и про диски, набрал гангстерский «интернационал» – один американский боевик, один британский, один французский и для разнообразия добавил к ним парочку комедий. Комедии Полянскому нравились любые, хоть из школьной жизни, хоть про вампиров.

Позвонив в дверь, Данилов приготовился к долгому ожиданию, пока Полянский встанет, пока допрыгает до двери, но тот открыл почти сразу.

— Ты что, под дверью меня ждал?

— Нет, просто мимо проходил, — ответил Полянский и ушел, точнее – ускакал на костылях в комнату, давая Данилову возможность войти в прихожую.

— Резв ты, сокол ясный, — оценил скорость передвижения Данилов.

— На трех ногах-то сподручней, чем на двух! — парировал Полянский и утрированно-капризным тоном спросил: – А что ты мне принес в таком большом пакете?

— Фрукты и фильмы.

— Фильмы давай сюда, а фрукты положи в холодильник!

— Слушаюсь, сэр! — гаркнул Данилов, отдал Полянскому диски и пошел на кухню.

Холодильник у Полянского был под завязку забит продуктами. «Это что-то новое», — подумал Данилов. В былые времена холодильник был полон едва ли наполовину, и основную часть содержимого составляли колбасы и пиво. Теперь же – йогурты и творожки. На таком питании сильно не растолстеешь.

В квартире без труда угадывалось Катино присутствие. Коллекция кокетливых фартучков на кухонной стене, магниты с кошечками на холодильнике, клетчатая клеенка на кухонном столе, какие-то вазочки в комнате… Про ванну вообще говорить было нечего, она напоминала парфюмерный магазин.

«Да-а, — моя руки и одновременно оглядываясь по сторонам, подумал Данилов. — Кажется, Игорька крепко взяли за жабры…».

От предложения «попить чайку» Данилов наотрез отказался.

— Я проведать тебя пришел, а не чаи распивать.

— Тогда возьми хотя бы яблоко. — Полянский кивнул на большую вазу с яблоками, стоявшую на журнальном столе.

— Спасибо. — Данилов взял яблоко, подбросил его в руке и спросил: – Помнишь, как мы на втором курсе жонглировать учились?

— Помню, я три предмета освоил. А года два назад попробовал – ничего не получилось.

— Поупражняемся? — предложил Данилов. — Яблок хватит. Заодно и будет повод люстру сменить…

— Люстру меня и без повода уговаривают сменить, — проворчал Полянский. — Нормальная ведь люстра, десять лет служит верой и правдой…

— Если тебя уговаривают сменить люстру, это серьезно!

— Ну, у нас с Катей вообще все серьезно, — подтвердил Полянский.

— Неужели к свадьбе дело идет? — Данилов надкусил яблоко и стал ждать ответа.

— Насчет свадьбы это ты поторопился. Женитьба очень серьезный шаг. Нам надо получше знать друг друга, присмотреться, притереться…

— И разбежаться! Что вылупился, разве я не прав?

— А я-то заждался! — Полянский изменил сидячее положение на полулежащее. Диван жалобно скрипнул. — Думаю, что это с Вовой творится? Пришел в гости и не ляпнул с порога какую-нибудь гадость. Давай продолжай… Вспомни моих прежних подружек, скажи, что я никогда не женюсь, и так далее…

— Слушай, отвали? — попросил Данилов. — Я тихо-спокойно сижу, никому не мешаю, яблоко ем, очень вкусное… Что ты кипятишься? Эмоции от лежачей жизни зашкаливают?

— И я же еще виноват! — Полянский схватился за голову, изображая отчаяние.

— Конечно, виноват, — согласился Данилов. — Кто же еще виноват, если не ты? Ладно, хватит пререкаться, лучше расскажи, как ты себя чувствуешь, и скоро ли с тебя снимут гипс и достанут оттуда золото и бриллианты?

— Максимум дней через десять, а то и раньше. В понедельник поеду к доктору, сделаю снимок…

— Недолго уже.

— Это ты так думаешь. Когда дома сиднем сидишь, время тянется очень медленно. Иногда вообще кажется, что оно остановилось.

— В неспешном ритме жизни есть свои прелести, — заметил Данилов. — У нас в Склифе…

— У вас в Склифе ужасно!

— С чего это ты так? Я чуть яблоком не подавился от удивления. Почему у нас ужасно?

— Да потому что место такое! Каждая больница имеет плохую ауру, но аура Склифа – это нечто! Пока я лежал в первой травме, на меня все время что-то давило…

— Тоска? — предположил Данилов.

— Больше чем тоска. Ужас какой-то, жуть… Словами это не объяснишь, но я находился в угнетенном состоянии.

— Все больные в той или иной мере находятся в угнетенном состоянии. Болеть вообще плохо. А тут еще – госпитализация, сутки в коридоре… Да в травме два часа полежишь в коридоре, потом две недели в себя приходить будешь! Я тебя понимаю…

— Ты меня совсем не понимаешь, Вова. — Полянский выпятил нижнюю губу и покачал головой, изображая одновременно и недоумение, и сожаление. — Дело не во мне, а в этом месте. Месте, которое буквально пропитано страданием. Месте, которое не пахнет смертью, а дышит ею…

— Игорь, а почему бы тебе не попробовать писать книги в духе Стивена Кинга или Дина Кунца? — Данилов, не понимавший, с чего это Полянский так взъелся на Склиф, попытался обратить разговор в шутку, а то и увести в сторону. — В тебе проглядывается недюжинный литературный талант. Все равно дома скучаешь, попробовал бы, вдруг получится.

— Я говорю серьезно, — обиделся Полянский. — И не надо со мной, как с идиотом. Просто хотел сказать, что Склиф – очень мрачное, даже зловещее место. Неприятное. Попадаешь туда, и сердце сразу сжимается. Ты не поверишь, когда домой возвращался, как только отъехал от Склифа на сто метров, так сразу все вокруг изменилось. Мир стал другим, обычным, а не мрачно серым. Ты не обижайся, Вова, может, ты там стал уже патриотом своего Склифа… Я просто делюсь впечатлениями. Понимаю, что приятных больниц в природе не существует, но из всех, где мне доводилось бывать, Склиф – самое гнусное место. Вспоминаю сейчас, он ведь и в студенческие годы меня угнетал, точно так же, как институт онкологии…

Пока Полянский разглагольствовал, Данилов успел съесть еще одно яблоко. Он съел бы и третье, яблоки были сладкими и вкусными, но сравнение института имени Склифосовского с институтом онкологии показалось ему некорректным. Захотелось аргументированно возразить, что Данилов и сделал:

— Ты передергиваешь, Игорь! Институт онкологии – мрачное место, в этом я с тобой полностью согласен. Специфика онкологии как таковой накладывает свой отпечаток. Но в Склифе все не так, у нас по-другому! К нам привозят битых, обожженных, резаных, отравленных, простреленных, умирающих, а мы их лечим и большинство, подавляющее большинство возвращается к жизни! К прежней, более-менее полноценной жизни. Ты пойми, Игорь, в Склифе нет безысходности…

— У кого-то есть, у кого-то нет, речь не об этом. Я имел в виду то впечатление, которое Склиф произвел на меня. Не хотел тебя обидеть…

— Да об этом и речи нет!

— …просто поделился впечатлением. Несмотря на то, что лежал я в условиях, близких к идеальным. Маленькая палата, приятный сосед, чудесная доктор Ольга Николаевна. Увидишь – привет от меня передавай. Но хватит о впечатлениях, давай лучше поговорим о тебе. Сам-то ты доволен? Какие у тебя перспективы? Как тебе работается? А то в прошлый раз мы толком не поговорили…

«Прошлый раз» был тогда, когда Данилов после дежурства привозил Полянскому больничный лист и выписку. Данилов был устал и сердит, Полянский плохо выспался (надо же – отвык человек спать дома, в уютной тишине, кому расскажешь – не поверят), и потому общение было сведено к сорокаминутному минимуму, и то большую часть этого времени тараторила, не умолкая, Катя.

— Я доволен, — ответил Данилов, — пока все нормально, а когда перейду в отделение, будет еще лучше…

Глава шестнадцатая. Превратности любви, или либидо и мортидо.

Служебные романы обычно хорошо заканчиваются только в кино. В жизни они заканчиваются не совсем хорошо. В подавляющем большинстве случаев. Или служебный роман угасает сам собой. А когда рвутся нити, связывавшие два любящих сердца, это, согласитесь, весьма и весьма печально. Или же он обернется огромными неприятностями. Глобальными, так сказать, геморроями.

Это в единственном числе геморрой – болезнь, во множественном – крупные, подчас неразрешимые проблемы. Из личных они переходят в разряд рабочих, а могут зайти совсем далеко. Это уж как фишка ляжет…

Роман анестезиолога Погудинского и медсестры гастроэнтерологического отделения Шметьковой имел шансы закончиться самым наилучшим образом, то есть свадьбой. Молоды, свободны, любят друг друга… Красота! Если это не назвать счастьем, то что тогда вообще можно так назвать?

Шметькова была младше на три года, ниже ростом и не имела высшего образования. Но эти обстоятельства не мешали ей верховодить. Держать своего кавалера в ежовых рукавицах, заставлять исполнять все свои желания и вообще помыкать им как вздумается. Погудинский нисколько не возражал, напротив – подчинялся с удовольствием, находя в том особую, изысканную прелесть. В общем, все у них было хорошо, настолько, что другие медсестры из гастроэнтерологии прозвали Шметькову «докторшей», намекая на грядущее изменение семейного положения. Дело не шло к свадьбе – оно катилось к ней на всех парах. Чуть ли не со дня на день влюбленные собирались подавать заявление в загс…

От намерений до их осуществления иногда бывает очень далеко. В один день (назвать его «прекрасным» язык не поворачивается) Шметькова сообщила Погудинскому, что она вдруг прозрела и осознала, что не любит его, а всего лишь испытывает дружеские чувства. Раньше заблуждалась, принимала чисто человеческий интерес вкупе с сексуальной совместимостью за любовь, а сейчас поняла, что это совсем не любовь. И вообще, любит она совершенно другого человека, не имеющего никакого отношения ни к Склифу в частности, ни к медицине в целом. Он лежал в гастроэнтерологии, они познакомились и так далее…

Доктор Погудинский страдал, негодовал, уговаривал, призывал, обзывал, снова уговаривал, иногда даже умолял, но его пассия (теперь уже бывшая) стояла на своем. Любовь прошла, увяли хризантемы, и пути их разошлись в разные стороны навсегда.

Погудинский настаивал, он вообще славился среди коллег своим упрямством. Порой чрезмерным. «А мы постоим да на своем настоим» – была его любимая присказка. Добавьте к упрямству повышенную эмоциональность, и вы получите гремучую смесь, достойную внимания Шекспира.

Великий английский драматург давно умер, но темы, могущие лечь в основу его творений, все никак не иссякнут…

За пару недель, переполненных бурными объяснениями, влюбленный анестезиолог изрядно надоел Шметьковой. И в самом деле – нельзя же постоянно талдычить одно и то же, да еще выслушивать в ответ упреки вперемешку с мольбами. Она начала грубить, но грубость не могла образумить Погудинского. В каждое дежурство Шметьковой он по нескольку раз появлялся в гастроэнтерологии и устраивал на потеху персоналу и окружающим «показательные выступления».

Поняв, что пока в Склифе работает Погудинский, покоя ей не будет, Шметькова быстро нашла себе место в другом стационаре (медсестры везде нужны) и подала заявление об уходе. Она хотела уйти сразу же, в день подачи заявления, но не отпустила старшая сестра отделения.

— Ирочка, я тебя прекрасно понимаю, — сказала старшая, — но и ты меня пойми. Кому я отдам твои дежурства? А по одной никто из девочек дежурить не согласится, у нас тяжелое отделение. Отработай две недели, как по закону положено, дай спокойно замену подыскать…

Шметькова вошла в положение и согласилась отработать две положенные недели.

— Но только две, Зинаида Михайловна, ни днем больше, — предупредила она.

Слухи в Склифе распространяются молниеносно. Часом позже Погудинский узнал, что его ненаглядная и любимая собирается увольняться. Хотел бросить все и побежать в гастроэнтерологию, но не бросил, потому что узнал об этом от медсестры-анестезиста во время операции. Пациент вел себя хорошо, наркоз и операцию переносил без осложнений, но все равно оставить его на попечение медсестры было нельзя. Настоящий врач – это в первую очередь врач, и врачебный долг для него превыше всего.

К любимой Погудинский устремился не сразу после операции, а только когда прооперированный благополучно вышел из наркоза в реанимации. Убедившись, что все в порядке, доктор на крыльях любви (что бы там ни говорили потом злые языки, а любовь была, была!) поспешил в гастроэнтерологию.

Шметькова, хорошо знавшая, как отменно работает в Склифе сарафанное радио, подготовилась к приему незваного гостя. Ее уже буквально трясло при виде Погудинского, и невозможно было поверить в то, что когда-то ей с ним было приятно не только разговаривать… «Теmроrа mиtаntиr еt nоs mиtаntиr in illis», или «Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними», — сказал когда-то римский поэт Публий Овидий Назон. Сказаны эти слова были незадолго до Рождества Христова или вскоре после него, но актуальность свою сохранили до наших дней.

— Убирайся, не мешай работать! — громко сказала Шметькова, едва завидев Погудинского.

— Как ты можешь так поступать?! — возопил тот.

Шметькова знала, что просто так поклонник не отвяжется, что непременно будет разговор, будут упреки и все, что полагается. Ну, ничего, немного уже осталось. Две недели в ее исчислении равнялись не четырнадцати дням, а пяти суточным дежурствам, первое из которых было сегодня. Столько терпела, можно и эти пять дежурств перетерпеть.

— Пойдем! — Не желая устраивать представление в коридоре, Шметькова переглянулась со своей напарницей, побудь, мол, за двоих, я недолго, и увела Погудинского на запасную лестницу, где можно было поговорить без зрителей.

— Увольняешься, значит? — прошипел Погудинский. На людях он обычно разговаривал громко, а наедине – тихо. Была у человека такая странная особенность.

— Увольняюсь! — подтвердила Шметькова.

— Значит, все?

— Значит, все!

— Хорошо подумала?

— Я хорошо подумала.

— И не пожалеешь?

— Не пожалею.

— Что ты за мной все повторяешь?! — возмутился Погудинский. — У тебя что, своего мнения нет?

— У меня есть мнение, свое. И это мнение…

— Ах, у тебя есть свое мнение!

Погудинский чувствовал себя нехорошо. В голове надсадно перезванивались маленькие колокольчики, глаза застилало красной пеленой, руки тряслись, голос дрожал… Симпатоадреналовый криз, или «паническая атака» – выброс в кровь колоссального количества адреналина.

— Все, Витя, мне пора! — Шметькова не видела смысла продолжать этот бессмысленный разговор. — Обсудили увольнение? Обсудили. Пришли к конструктивному решению? Не пришли. Ну и нечего дальше время терять, работа ждет. И не приставай ко мне больше, и так над нами уже весь Склиф смеется. Будь мужиком, умей держать удары судьбы!

Когда тебя предают, а потом с циничной ухмылкой советуют быть мужиком, это очень больно. И грустно. Погудинский схватил Шметькову за плечи, прижал к стене и попросил:

— Вернись, а? Я все забуду! Честное слово!

— Да пошел ты! — выкрикнула ему в лицо Шметькова. — Пусти меня! Пусти, придурок!

— Ты… — начал Погудинский, но речь его оборвалась на полуслове.

Не было больше слов, не хотелось их говорить, потому что словами горю не поможешь. Пришла пора действовать. А как можно было действовать в подобной ситуации человеку, чьи нервы взвинчены до самого предельного предела? Да очень просто – отомстить подлой твари (именно так хотел Погудинский назвать свою любимую) за все. Отомстить и уйти.

Шметькова потеряла сознание от первого же удара головой о стену. В пылу гнева Погудинский не заметил, что изменница обмякла в его руках. Сомкнув руки на горле Шметьковой, он душил ее и одновременно продолжал колотить ее головой по стене.

Сам он никаких звуков не издавал – на это попросту не хватало сил, поэтому экзекуция (казнь, возмездие, попытка убийства) не привлекла ничьего внимания. Колотят где-то, ну и пусть колотят. Середина рабочего дня как-никак, наверное, рабочие чинят чего-то там. Или, наоборот, ломают, и никого это волновать не должно. Тем более что стук был ритмичным, рабочим.

Минуты через две-три Погудинский пришел в себя и ужаснулся тому, что натворил. Отшвырнул от себя жертву, совершенно не обратив внимания на то, что она скатилась вниз по лестнице, и убежал.

Дежурная медсестра, напарница Шметьковой, увидев пробежавшего мимо нее Погудинского, сразу же поняла – что случилось что-то страшное. Об этом недвусмысленно свидетельствовали как безумный вид, так и окровавленный халат Погудинского.

— Где Ирина? — Медсестра оказалась настолько храброй или настолько глупой, что догнала Погудинского и схватила его за руку.

— Ее больше нет! — на ходу выкрикнул тот, легко вырвавшись.

Медсестра ойкнула и побежала на запасную лестницу, где при виде крови на стене и валявшейся пролетом ниже в луже собственной крови Шметьковой потеряла сознание.

Медсестры в Склифе в большинстве своем народ тертый, бывалый, ко всему привыкший, все повидавший. Но согласитесь, одно дело менять повязку кому-то постороннему и совсем другое – узреть в подобном виде свою подругу, еще десять минут назад бывшую здоровой и веселой молодой женщиной. Контрасты потрясают…

Кто-то из больных полюбопытствовал, почему это вдруг распахнута дверь на «черную» лестницу, и тут же принялся звать на помощь, истошно вопя: «Убили! Убили! Убили!» На вопли немедленно набежала толпа народу – сотрудники и пациенты из числа ходячих. Шметькову увезли в реанимацию, а ее напарнице старшая сестра дала понюхать нашатыря и привела ту в чувство.

Восстановив приблизительную картину событий, старшая сестра сообщила о случившемся заведующему отделением и позвонила в милицию. Силами персонала были предприняты поиски Погудинского. Поиски эти довольно быстро увенчались успехом, правда, найден был не сам Погудинский, а всего лишь его бездыханное тело. Не дожидаясь суда и наказания, доктор Погудинский осудил и наказал себя сам, причем сделал это не откладывая и, с врачебной точки зрения, довольно грамотно. Заперся в ординаторской, размашисто написал на листе бумаги: «Убил Иру, незачем жить» и вколол себе в вену лошадиную дозу миорелаксанта – лекарственного средства, понижающего тонус скелетной мускулатуры. Миорелаксанты расслабляют мышцы, в том числе и те, которые участвуют в акте дыхания, до полного обездвижения. Остановка дыхания, как известно, приводит к смерти.

Погудинский умер, а его жертва выжила – пролежала трое суток в реанимации, откуда ее перевели долечиваться во второе нейрохирургическое отделение.

Данилову о трагедии рассказал Агейкин. Утром, при сдаче дежурства.

— Что тут вчера творилось – ты не представляешь! Настоящие мавританские страсти…

Под конец рассказа в смотровую вошел Марк Карлович.

— Нет либидо без мортидо[5], – заметил он. — Мороз по коже, честное слово. Я с Погудинским был знаком шапочно, но и предположить не мог, что он способен на такое. Мне он всегда казался совершенно адекватным…

— Берн[6] писал, что ребенок в гневе способен кусать материнскую грудь до крови, — блеснул эрудицией Данилов, в студенческие годы увлекавшийся психоанализом. — В этом случае для удовлетворения мортидо используется тот же объект, что и для удовлетворения либидо, подобно тому, как мужчина убивает любимую женщину. А гнев бывает вызван обидой или лишением любви.

— Интересуетесь психоанализом? — уважительно поднял брови Марк Карлович.

— В прошлом, — ответил Данилов. — Но кое-что помню. Правда, сейчас уже сомневаюсь, что все в жизни можно списать на либидо и мортидо. Слишком уж просто тогда получается…

— А что такое «сложное», Владимир Александрович? Всего лишь совокупность случаев простого, не более…

— Мы на пятиминутку идем или нет? — напомнил Агейкин.

— Идем, конечно, — спохватился Марк Карлович.

Пока шли, он успел сказать Данилову:

— А знаете ли вы, что Берна на самом деле звали Леонардом Бернштейном? Он был тезкой…

— Главного дирижера Нью-Йоркского филармонического оркестра, — улыбнулся Данилов.

— Обожаю «Вестсайдскую историю»! Какой драйв! Какая экспрессия!

— Мне тоже нравится. — Данилов подумал о том, что история Ромео и Джульетты, имей она продолжение, вполне могла бы превратиться в фарс или в уже не романтическую, а брутальную трагедию.

Полюбила бы Джульетта другого (что вполне возможно, ей же было всего четырнадцать лет), Ромео вознегодовал и… Нет, представить его бьющим Джульетту о стену Данилов все равно не мог. А вот кинжалом заколоть – это пожалуйста…

— Нет, все-таки служебные романы никогда до добра не доводят! — Медсестра Таня сменила имидж – коротко подстриглась и перекрасилась из ослепительной блондинки в огненную шатенку. — На работе надо думать о работе…

При этом Таня так стреляла глазами в Данилова, приглашая дать оценку (разумеется, положительную) изменениям в ее внешности, что не было никаких сомнений – пожелай он, и служебный роман между ними разгорится немедленно. Ну, может, не прямо вот сейчас, но ближе к ночи – точно.

Данилову вспомнился один из соседей по родному Карачарову, который однажды посмотрел на него взглядом все знающего и все понимающего человека и сказал:

— Бабы все гадают, почему ты не женишься…

«Бабы», они же – ДОДС, добровольное общество дворовых сплетниц, сидели вместе с соседом на лавочке.

— А я говорю, зачем ему жениться, когда на работе полным-полно медсестер? — продолжил сосед. — Выбирай каждую ночь новую! Верно?

— Неверно, — ответил Данилов. — Во-первых, потому что у меня на работе не медсестры, а фельдшеры…

— Ну это дела не меняет…

— Во-вторых, ночами мы работаем, а в-третьих, не стоит жить стереотипами.

Сосед закончил восемь классов, всю жизнь занимался неквалифицированным физическим трудом, самообразованием себя не утруждал и поэтому насчет стереотипов ничего не понял.

— Не стоит думать, что все врачи живут с медсестрами, — пояснил Данилов. — А еще мы не пьем неразбавленный спирт и не нарезаем колбасу тем же скальпелем, которым вскрываем трупы. Может, кто-то так и поступает, но не все. А не женюсь я потому, что не хочу. Как захочу – сразу женюсь!

— Да я так… ляпнул, не подумав, — смутился сосед. — Не серчай…

Но, кажется, так до конца и не поверил Данилову. На этот раз Таня развивала свою мысль:

— Вот работай они в разных местах – и ничего бы такого не случилось! Расстались бы, и все. С кем не бывает…

— Не скажи, — возразила Людмила Григорьевна, протиравшая влажной тряпкой мебель в смотровой. — Что, он не мог к ней домой приехать и там такое сотворить?

— Захотел бы – смог, но может, и не захотел бы.

— Не понимаю я тебя, Тань. Мысль твою не улавливаю. Ясный пень – не захотел, так и не сделал бы…

— А вот Владимир Александрович меня понял! — Таня наградила Данилова совершенно незаслуженной улыбкой.

— Нет, — признался Данилов. — По-моему, «служебность» романа в этой трагедии никакой роли не играет.

— Играет!

«Какие же вы все непонятливые», — высветилось на мгновение в Танином взгляде.

— Ведь не исключено, что Погудинский дошел до ручки только потому, что над ним смеялась половина Склифа… — сказала она.

— Что-то не припомню такого, чтобы над ним, как ты выражаешься, пол-Склифа смеялась, — возразила Людмила Григорьевна. — Чего тут смешного? Над чужим горем грешно смеяться. Вот когда доцент Матанин зимой по двору в одних трусах бегал – над ним смеялись. Потому что смешно было.

— Закалялся? — предположил Данилов.

— Какое там! Новый год отмечал на работе, жарко ему стало, вот и решил освежиться. Я тут за полжизни своей чего только не навидалась…

В смотровой Людмила Григорьевна закончила уборку и переместилась в коридор.

— Вам так больше идет, — сказал Данилов, глядя на Таню.

В конце концов, если ты можешь одной фразой сделать человеку приятное, то сделай это. Твори добро, и воздастся тебе…

— Спасибо, Владимир Александрович, — совсем по-девичьи зарделась Таня. — Это меня мой стилист уговорил. Сказал: «Пока молода – экспериментируй с внешностью». Я и решилась. Правда, хорошо получилось?

— Просто замечательно, — ответил Данилов, думая о том, что подобно тому, как не осталось почти уже обычных институтов – все академии да университеты, так и исчезают парикмахеры, превращаясь в стилистов, визажистов и профессионалов «мэйк-апа».

Матушка, царствие ей небесное, предсказывала, что и школ не будет – все станут лицеями и гимназиями, но школы пока вроде как держатся, не сдают позиции, хотя и предметы в них появляются непривычные. Например, граждановедение. Не сразу и поймешь, что это такое. Хорошо еще «граждановодством» не обозвали. Вот смеху было бы.

— Рада, что вам понравилось, Владимир Александрович.

— Разве мое мнение для вас важно? Я же совершенно посторонний человек… — удивился Данилов.

— Посторонние люди говорят правду. — Таня улыбнулась во все свои белые зубы. — А близкие часто врут, чтобы не расстроить. И не такой уж вы посторонний, мы с вами работаем вместе, несколько месяцев в году здесь проводим…

— Как у нас с емкостями для анализов – все нормально? — спросил Данилов, переводя беседу в «рабочую плоскость».

— Нормально, — вздохнула Таня, — даже выше крыши.

«Я вам о чем, а вы мне про баночки для мочи и рвоты», — укорял ее взор.

— Люблю, когда есть запас, — ответил Данилов. — Я пока буду в ординаторской.

— Хорошо, Владимир Александрович, — деловитосдержанно ответила Таня, про себя явно посылая бесчувственного доктора куда-то гораздо дальше ординаторской.

Данилов успел заварить чай, на дежурстве он заваривал чай прямо в кружке (не та обстановка, чтобы чайные церемонии разводить), но выпить не успел – приехала с «подарком» машина скорой помощи.

«Подарок» был помят и небрит, но даже с учетом этого выглядел впечатляюще. Дорогой костюм, дорогая обувь. Скромные на вид, но явно тоже не из дешевых часы. В ногах – небольшой черный кожаный портфель. И взгляд такой, какой положено иметь человеку с деньгами, — уверенно-снисходительный. Знаю, мол, что почем и всех вас трижды могу купить, не перепродавая.

Данилов таких субчиков недолюбливал, ему вообще не нравились самоуверенные нахалы, мерявшие все на деньги. Юнцам еще простительно заблуждаться, но этот был далеко не юнец – вон, голова в нескольких местах тронута сединой.

Бригада скорой помощи буквально лучилась счастьем. Толстый врач выглядел словно обтрескавшийся сметаны кот. А худой как скелет фельдшер (нарочно их, что ли, в пару поставили, для наглядного контраста) щерил в улыбке прокуренные зубы, отчего его сходство со скелетом только усиливалось.

— Отравление суррогатами алкоголя! — доложил врач.

— Какими на хрен суррогатами?! — немедленно возмутился пациент, пытаясь сесть на каталке. — Вы что говорите, доктор? Я суррогаты не пью!

«Сейчас начнет перечислять свои любимые марки», — подумал Данилов. По красной физиономии пациента и исходящему от него запаху было ясно, что употребил он прилично. Даже очень.

— И самые дорогие коньяки подделывают, — успокаивающе сказал доктор, придерживая пациента. — Осторожнее… Миша, помоги-ка!

Вдвоем с фельдшером они переложили пациента на кушетку, рядом фельдшер поставил портфель. Переложили, конечно, преждевременно, не дожидаясь, пока Данилов скажет, что принял его. Данилов возражать не стал – с кушетки свалиться труднее, чем с каталки. И не так опасно. А в случае чего – переложат обратно, никуда не денутся. Прошли те времена, когда «скорая» могла внаглую оставить привезенного больного в приемном покое, послав дежурного врача с его возражениями на три веселые буквы. Нынче за один такой эксцесс вылетишь с работы ласточкой. Вольной, беззаботной птицей.

— Взяли из офиса, праздник у них растянулся на несколько дней, — сказал врач «скорой» и, не дожидаясь, пока Данилов поинтересуется, с какой стати ему под видом отравления привезли банальный запой, добавил: – Также жаловался на преходящее резкое ухудшение зрения, вплоть до полной потери, кровь в моче, неукротимую рвоту. Так ведь, Алексей Елизарович?

— Так, — подтвердил Алексей Елизарович. — И еще вкус во рту неприятный, металлический, вроде ржавую железку сосал.

— А обычно какой? — поинтересовался Данилов.

— Что, не знаете, каково во рту с похмелья? — Взгляд пациента из снисходительного стал удивленным. — Как кошки насрали!

«Да, действительно, — подумал Данилов. — Ну ты и спросил, Вольдемар».

— Диабета в анамнезе нет, — добавил толстый врач.

Данилов был склонен подозревать, что преходящее ухудшение зрения, если таковое имелось, вызвано не столько качеством спиртного, сколько его количеством. Кровь в моче может оказаться последствием поедания винегрета – свекла, как известно, окрашивает мочу в красный цвет, ну, а насчет вкуса ржавого железа и говорить нечего. Но с другой стороны, нельзя отказывать в госпитализации, если ты на сто двадцать процентов не уверен в своей правоте. А вдруг и зрение пропадало, и кровь в моче была и есть? Действительно, разве мало подделывается дорогого алкоголя? Если вдуматься, то его подделывать не менее выгодно, чем гнать «паленую» водку. Объемы, конечно, меньше, но и навар с каждой бутылки не в пример выше. Да и сотрудники в супермаркете могут умело снять пробку, не откручивая ее, не деформируя и не царапая, выпить двадцатилетний французский коньяк (все ведь в жизни хочется попробовать, не так ли?), налить в опустевшую бутылку какой-нибудь бурды, закупорить по новой и выставить на стеллаже. Что – не бывает такого? Да сплошь и рядом!

— Оставляйте, Данилов принял.

— Автограф, пожалуйста.

Данилов расписался, подождал, пока Таня задаст несколько положенных при оформлении истории болезни вопросов, попутно узнал, что Алексей Елизарович работает генеральным директором на некоей фирме, в названии которой на полдюжины согласных звуков приходится один гласный, и приступил к осмотру.

— Татьяна, ты очень занята? — в смотровую заглянула старшая сестра приемного отделения. — Можешь зайти ко мне на минуточку?

— Иди, — разрешил Данилов. — Кардиограмму я сам сниму.

Налет на языке, слегка учащенный пульс, незначительное повышение давления, болезненность при пальпации в левом подреберье… Больше ничего при осмотре выявить не удалось. На кардиограмме ничего крамольного тоже не было – нормальная такая кардиограмма, дай бог каждому.

Вернулась Таня.

— Сколько можно перекраивать график! — возмущенно сказала она, но Данилов сделал вид, что ничего не слышит. Он не любил обсуждать посторонние проблемы, как рабочие, так и нерабочие, при пациентах.

Даже не то чтобы не любил, а считал недопустимым.

— У меня к вам такое предложение, Алексей Елизарович, — сказал он, когда пациент оделся и сел на кушетку. — Полежите сутки у нас в приемном отделении. Понаблюдаем за вами, «промоем» организм, окончательно определимся с диагнозом и решим, что делать.

— Какие могут быть варианты?

— Или положим вас в отделение, или, что наиболее вероятно, выпишем домой, убедившись, что вашему состоянию ничего не угрожает.

— Вы только убедитесь, — попросил пациент. — Я ведь приехал к вам не потому, что мне жить негде, а потому, что в этот раз почувствовал себя не так, как прежде. Реально – хуже почувствовал…

— Непременно убедимся, — пообещал Данилов. — И кардиограмму снимем в динамике, и вообще сделаем все, что требуется. Иначе для чего вас оставлять?

— Я вас отблагодарю! — пообещал пациент.

— Благодарности принимаются исключительно в словесной форме, — строго сказал Данилов.

— Как знаете. — Алексей Елизарович пожал плечами, словно хотел сказать, что набиваться со своей благодарностью не станет, его дело предложить.

— Тогда – пока все. — Данилов обернулся к Тане: – Проводите Алексея Елизаровича в палату, а я пока распишу назначения.

От кресла-каталки пациент наотрез отказался, сказав, что дойдет сам.

— Только в коридоре не падайте, — попросила Таня. — А то мне достанется…

— Падать я буду только на койку, — ответил Алексей Елизарович, подхватывая левой рукой свой портфель.

Смотровую он покинул твердым шагом, не шатаясь и не цепляясь за стену.

«Если не выкинет какого-нибудь фокуса – вечером выпишу, — решил Данилов. — Что ему у нас «в отраве» делать? Ну – перебрал, ну – запаниковал, бывает. Состояние стабильное, видит нормально, сейчас анализ мочи будет готов…».

Совместный осмотр с заведующим, контрольное снятие ЭКГ, повторные анализы… В обеих порциях мочи не оказалось ни белка, ни эритроцитов. Еще один довод за скорую выписку. Когда Данилов в очередной раз заглянул в палату, то увидел пациента спящим. Александр Елизарович негромко похрапывал, безмятежно раскинув руки. «Когда больной спит, и доктору спокойнее», — подумал Данилов, тихо закрывая дверь.

Вроде бы все было хорошо, но какая-то неясная тревога, предчувствие беды не покидало Данилова. Даже голова начала побаливать, сначала немного, а потом все сильнее…

Предчувствие сбылось около семи часов вечера, когда Алексей Елизарович проснулся и вздумал пересчитать имевшуюся при нем наличность. Гневно сверкая глазами из-под нахмуренных бровей, он появился на пороге ординаторской, в которой Данилов совмещал питье чая с чтением руководства по судебно-медицинской токсикологии, и заявил:

— Вы украли у меня деньги!

Вот так сразу, без предисловий. И еще указал на Данилова пальцем, будто в ординаторской был кто-то еще.

— Много? — поинтересовался Данилов, ставя на стол кружку.

— У вас еще хватает наглости спрашивать?! — заорал на весь коридор Алексей Елизарович. — Или вы забыли, сколько взяли?! Так я напомню – тридцать тысяч!

— Почему вы решили, что это сделал я? — так же спокойно спросил Данилов.

— Потому что больше некому! Кто мог залезть ко мне в карман, кроме вас или вашей помощницы!

— Что случилось? — на шум подошла Таня.

— Ничего не случилось! — передразнил ее пациент. — Только вот деньги мои украли!

— Кто украл? — не чуя подвоха, спросила Таня.

— Кто-то из вас, — усмехнулся обокраденный. — Больше ведь некому, посторонних вы сюда не пускаете.

— А когда вы в последний раз видели эти деньги? — спросил Данилов, продолжая сидеть за столом. — Сегодня у нас в отделении?

— Достаточно того, что я их вообще видел! Я держал их в руках! Они лежали в моем бумажнике! — Бумажник был немедленно вынут из внутреннего кармана пиджака и продемонстрирован. — А теперь их нет!

— Может, вы пройдете внутрь, присядете и мы спокойно побеседуем? — предложил Данилов. — Кстати, а вы не могли переложить ваши деньги в другое место? Например, в портфель?

— Я не собираюсь больше ни минуты оставаться здесь! — Алексея Елизаровича просто трясло от злости, и к конструктивному диалогу он был не только не расположен, но и не способен. — Я ухожу!

Он убрал бумажник обратно в карман, но с места не двинулся. Сверлил Данилова взглядом и чего-то ждал.

— Но ведь ваша одежда была при вас, — Данилов попытался воззвать к голосу разума, — так же, как и портфель. Когда же мы могли…

Одежда, обувь и кожаный портфель действительно оставались при своем хозяине.

— Вы могли сделать это, когда меня принимали, когда я ходил в туалет, когда я спал! Мало ли возможностей! Как будто вы не знаете!

— Я не брал ваших денег, — сказал Данилов.

— И я не брала! — дрожащим голосом сказала Таня. — И вообще – как вы можете так вот, без доказательств, обвинять людей в краже? Вам не стыдно?

— Это вам должно быть стыдно! — Алексей Елизарович продолжал топтаться на пороге, не иначе как опасался, что в ординаторской, да еще за закрытой дверью, коварные злодеи – Данилов и Таня – могут сотворить с ним что-нибудь непоправимое. — Я понимаю, вы уверены в своей безнаказанности! Вы знаете, что улик нет и доказать я ничего не смогу, ведь номера купюр у меня не переписаны! Извините, не имел такой привычки – номера переписывать! Но если я не могу обратиться в милицию, где меня поднимут на смех, это еще не означает, что вам все сойдет с рук!

Данилов молча слушал. К угрозам он привык еще в скорой помощи. Опять же недаром говорится, что лающая собака никогда не кусает. Пусть орет, зачем мешать? Выплеснет все эмоции, глядишь, и спокойно поговорить будет можно.

— Все в порядке? — За спиной Алексея Елизаровича появился охранник. Выглядел он слегка смущенным, наверное, оттого, что курил на улице и сразу не услышал шума.

— Все в порядке, — подтвердил Данилов. — У нас тут очень интересный разговор, можете поприсутствовать.

— Еще один сообщник! — констатировал обокраденный пациент, потрясая в воздухе кулаками. — Да, хорошо вы здесь устроились! Целая банда грабителей!

Охранник открыл было рот, но наткнувшись на предостерегающий взгляд Данилова, закрыл его. «Из воров мы уже превратились в грабителей, скоро и до убийц дойдем», — подумал Данилов.

Алексей Елизарович побесновался еще несколько минут, пообещал ославить Данилова, Таню и примкнувшего к ним охранника «на весь белый свет», пригрозил им небесными карами и ушел так же внезапно, как и появился. Даже не договорил до конца очередную тираду. Данилов с Таней решили, что беспокойный пациент ушел навсегда, но не успели они обменяться впечатлениями, как дверь ординаторской снова распахнулась.

На сей раз Алексей Елизарович прошел внутрь, поставил на стол, за которым сидел Данилов, свой портфель и достал из него блокнот и ручку.

— Я должен записать ваши фамилии! — известил он.

Данилов назвался, а Таня, ничего не говоря, ткнула пальцем в бейджик, висевший у нее на груди, и простояла не двигаясь, пока списывались данные.

Решительно щелкнув портфельным замком, Алексей Елизарович строго посмотрел сначала на Таню, а потом на Данилова и предложил:

— Может, вернете деньги по-хорошему? Тогда будем считать, что ничего не было.

— Не могу вернуть вам того, что не брал, — ответил Данилов.

— Я тоже не брала ваших денег, и возвращать мне нечего! — Таня скрестила руки на груди и гордо вскинула подбородок.

— Сволочи! Суки! Гады! — Алексей Елизарович сорвался на визг. — Будьте вы прокляты! Чтобы мои деньги вам впрок не пошли! Тьфу!

Плевок попал прямо в центр стола. Дверью Алексей Елизарович хлопнул так, что она чуть не слетела с петель.

— Силен мужик! — похвалил Данилов, доставая из ящика упаковку влажных салфеток.

— Владимир Александрович, — Таня прижала к груди обе ладони, — вы же не думаете, что я взяла эти деньги? Правда не думаете?

— Не думаю. — Данилов вытер плевок салфеткой, швырнул ее в корзину для мусора, достал из пачки другую и протер стол по новой. — Я вообще не люблю бездоказательных обвинений. Наговорить что угодно можно…

— Ему-то что – он шум поднимет, а нам расхлебывать…

— Что нам расхлебывать, Таня? — Данилов подошел к раковине и начал мыть руки. — Вы брали эти тридцать тысяч?

— Нет!

— И я не брал! Что мы можем расхлебывать? Наплюйте и забудьте. Пусть этот идиот говорит что хочет, нам до него дела нет. Мы его положили под наблюдение, он проспался, почувствовал себя лучше и свалил, вместо благодарности устроив нам скандал. Ну и, как говорится, скатертью дорога!

— Владимир Александрович, а как мы его уход оформим?

— Таня, вы что, первый день работаете? — удивился Данилов. — Так и оформим, как самовольный уход. Я напишу в истории, что он устроил скандал и покинул отделение. Чего нам бояться? Я с таким же успехом мог бы заявить, что он у меня украл сорок тысяч! И что тогда?

— Наверное, это «скорая» постаралась… — предположила Таня.

— «Скорой» он, скорее всего, сам заплатил, больно уж довольные лица у них были. И не забывайте, что он находился в сознании, как его незаметно обокрадешь?

— Может, сначала сильно пьян был, а пока везли, протрезвел…

— Давайте не будем гадать, хорошо? А то получается, что он обвинил нас, а мы обвиняем других… Некрасиво. Лучше пойдемте в палату. Убедимся, что он действительно ушел, и оформим историю, пока никто не поступил…

— А вы думаете, Владимир Александрович, что после такого… концерта он может остаться?

— Думаю не думаю, а убедиться надо.

Во время утренних докладов – в кабинете заведующего отделением и на пятиминутке – Данилов не только упомянул о скандале, устроенном пациентом, но и сообщил причину. Марк Карлович ничего не сказал, только рукой махнул, мол, бывает и такое, а на пятиминутке вообще никакой реакции не последовало. Выслушали, покивали, как обычно, и все.

Глава семнадцатая. Дорога к истине вымощена парадоксами.

Алексей Елизарович не стал, подобно графу Монте-Кристо, изобретать какие-то особые способы отмщения, а пошел проторенным путем – написал жалобу в Департамент здравоохранения.

Жалоба была составлена грамотно, чувствовалось, что к ней приложил руку человек, разбирающийся в тонкостях лечебного процесса. Основное внимание уделялось не исчезновению денег, об этом прискорбном происшествии упоминалось лишь вскользь, с оговоркой «у меня нет доказательств и поэтому я никого не обвиняю, но хочу сообщить, что…». Акцент был сделан на то, что пациент, доставленный в тяжелом состоянии, вначале выслушал от дежурного врача Данилова В. А. сомнения в целесообразности его госпитализации вообще, но после долгих просьб все же был госпитализирован. Но госпитализация оказалась «не совсем полноценной» – под «какое-то мифическое наблюдение» в приемное отделение. Мифическое, потому что никто несчастного Алексея Елизаровича не наблюдал – отвели в палату и забыли о нем. Наверное, точно так же, как сам он забыл о капельнице, инъекциях, взятых анализах… В конце концов, говорилось в жалобе, поняв, что никто им заниматься не будет, Алексей Елизарович решил уйти домой и ушел, никем не задерживаемый.

Ах, да, была еще одна чудесная фраза: «Во время осмотра врач Данилов В. А. пытался завести разговор о благодарности в отношении врачей со стороны пациентов». Тургенев бы застрелился сам или застрелил бы человека, выражавшегося подобным образом, но Тургенев не читал жалоб, адресованных Департаменту здравоохранения.

Значит, доктор вымогал, но не получил. Вынужден был госпитализировать, но заниматься не занимался. Заниматься не занимался, а обокрасть, кажется, успел.

Это только наивные люди считают, что нет вины без доказательств. Умные люди (а ведь именно таким представителям рода человеческого доверяют разбор жалоб) придерживаются другого мнения. Дыма без огня не бывает – и все тут!

О жалобе Данилов узнал от Марка Карловича.

— Пишите объяснительную, а потом поговорим, — распорядился заведующий приемным отделением. — Если желаете, можно взять из архива историю.

— Не нужно, я все прекрасно помню, — отказался Данилов.

Со дня поступления и ухода Алексея Елизаровича не прошло и двух недель.

Объяснительная получилась короткой – на пол-листа. Лечить лечил, наблюдать наблюдал, денег не брал. Что тут еще писать? Примерно то же самое написала и Таня. Ее фамилия упоминалась в жалобе, но конкретно к ней никаких претензий не было, разве что кроме намека на возможное участие в краже. Все шишки сыпались на многострадальную даниловскую голову.

— Грамотно отмазываетесь, — сказал Марк Карлович, прочитав объяснительную Данилова.

— Марк Карлович, не «отмазываюсь», не «отпираюсь» и не пытаюсь себя обелить, — заметил Данилов. — Я излагаю все, как было. Вы же были согласны с моей тактикой, разве не помните?

— Помню, — кивнул Марк Карлович. — Я все прекрасно помню. У меня вообще очень хорошая память. Но поймите меня, Владимир Александрович. Напиши он это мне, — он ткнул пальцем в копию жалобы, лежавшую на столе, — одно дело. Но он написал в департамент. Улавливаете разницу?

— Улавливаю, — вздохнул Данилов.

Все начальники таковы – любят притворяться хорошими людьми. Мол, будь их воля, и небо было бы голубее, и трава – зеленее, и солнце светило бы ярче, и вообще везде бы царили мир да любовь. Но увы, у каждого начальника есть свое начальство, которое не дает ему жить по законам добра и прощения, а заставляет наказывать подчиненных. Вот уж горе так горе! Заставляют портить свою карму своими же собственными руками! А карма, если верить знатокам, — дело тонкое. Испортишь разок в этой жизни – выправлять будешь в трех последующих, и не факт еще, что выправишь.

— Наша верховная администрация, — Марк Карлович ткнул пальцем в потолок, — не любит сотрудников с запятнанной репутацией. Вы понимаете?

— Понимаю.

— Они рассуждают так – случись еще какая-нибудь неприятность с этим же сотрудником, так с нас спросят втройне. Скажут: «Отвечайте за его грехи сами, раз вовремя от него не избавились». Перестраховываются люди, не хотят по чьей-то чужой вине мест своих лишаться. Их же можно понять?

— Можно, — в который уже раз согласился Данилов. — И вас можно понять. Вы тоже страхуетесь…

— Ну, а что мне еще остается делать? — Марк Карлович картинно развел руками и склонил голову набок. — Страхуюсь как могу. Я, к вашему сведению, сам себя в люди вывожу, у меня нет ни «мохнатой лапы» наверху, ни родственных связей. Есть, правда, тесть-профессор, но профессоров у нас пруд пруди, тем более что он не гинеколог, не кардиохирург и даже не онколог, а всего лишь гигиенист. Гигиена дошкольных учреждений – вот его сфера. Так что мне, кроме себя, надеяться не на кого. Я не хочу сказать, что горю желанием от вас избавиться, в приемное отделение очередь из желающих работать не стоит, но в отношении вашей работы там, в отделении…

— У вас есть какие-то сведения или это только домыслы? — уточнил Данилов.

— Домыслы, — признался Марк Карлович. — Сведения вы получите от Ромашова. Завтра, как только сдадите дежурство – идите к нему «на ковер». Только потом, пожалуйста, не поленитесь зайти ко мне и сообщить, чем закончился ваш разговор, договорились?

— Зайду, конечно, — пообещал Данилов, думая о том, что ему, скорее всего, так и так придется зайти в отделение за своими вещами.

— Только не спорьте с ним и ни в коем случае не перебивайте, — предупредил Марк Карлович. — Помните, что повинную голову меч не сечет.

— Скажите, пожалуйста, по тактике ведения больного ко мне есть вопросы?

— Нет, — ответил Марк Карлович. — У меня – нет.

— Доказательства моей причастности к исчезновению денег есть?

— Нет.

— Тогда объясните, пожалуйста, в чем мне виниться?

— Я – это я, а Ромашов – это Ромашов! — рассердился Марк Карлович. — Завтра сами почувствуете разницу. Я вам советую, как себя вести, а вы лезете в бутылку! На рожон вы лезете! В общем, нарываетесь на крупные неприятности вместо средних! Если вы начнете так же вести себя с Ромашовым, то вам точно придется уйти из Склифа, и не по собственному желанию!

«Надо было снять диагноз отравления суррогатами и отказать этому сукиному сыну в приеме, — подумал Данилов. — Тогда ничего бы не было или если бы даже и было, то не в таком масштабе».

Спокойно сидеть и слушать Марка Карловича было очень трудно. Хотелось встать, послать всех к такой-то матери и уйти. Но это было бы не очень разумно. Зачем раньше времени сжигать за собой мосты? Мосты стоит жечь только тогда, когда убедишься, что другого выхода нет. Да и куда податься свежеиспеченному токсикологу с подмоченной репутацией? Токсикология – очень маленький, замкнутый мирок, это вам не терапия.

— Я же не призываю вас каяться в том, чего вы не делали! — продолжал Марк Карлович. — Просто будьте благоразумны, скажите, что сделали выводы и впредь будете относиться к пациентам более внимательно… Впрочем, это ваше дело, а не мое… Идите работать.

Работалось плохо – мешала головная боль и злость. А как тут не злиться? Возвращаешь женщине деньги, которые она пыталась «забыть» на твоем столе, и навлекаешь на себя подозрения в вымогательстве. Госпитализируешь пьяного придурка для динамического наблюдения, а он обвиняет тебя в воровстве. Здорово!

Сутки тянулись до бесконечности, несмотря на то, что под завязку были заполнены работой – пациенты перли косяком, только успевай осматривать да укладывать. Обычно при подобной загрузке время летит незаметно, но сегодня оно словно остановилось. Данилов пытался подбодрить себя при помощи самовнушения – не получилось.

Утром после пятиминутки он переоделся, выпил натощак для бодрости крепчайшего чаю и, для того чтобы собраться с мыслями, с четверть часа погулял по двору. Чай с прогулкой сделали свое дело – в голове немного прояснилось, правда, раздражение не улеглось. Поняв, что лучше ему не станет, Данилов сменил медленный прогулочный шаг на быстрый и спустя пять минут уже сидел в приемной заместителя директора по лечебной части.

Скучать не пришлось – смазливая секретарша закончила телефонный разговор, спросила: «Вы по какому вопросу?», заглянула в кабинет и тут же вынырнула обратно.

— Проходите!

Тон ее голоса был сух, а взгляд строг. «Молодец, хорошо улавливаешь настроение руководства», — про себя похвалил девицу Данилов и вошел в кабинет.

Максим Лаврентьевич встретил его неласково, можно даже сказать – откровенно недружелюбно. На приветствие не ответил и сесть не предложил. Ничего страшного – Данилов сам выбрал один из стульев и сел на него. В ногах правды нет.

— Что вы скажете по поводу жалобы? — Максиму Лаврентьевичу явно не понравилось даниловское самоуправство, но не сгонять же человека со стула. Пусть сидит, раз уж сел.

— Все эта жалоба – чистейшая ложь, от начала и до конца!

— Прямо так вот от начала и до конца? — усомнился Максим Лаврентьевич. — Ни одного слова правды?

— Правда только в том, что жалобщик действительно провел несколько часов у нас в приемном отделении…

— Заведующий его, кажется, смотрел?

— Да. Был совместный осмотр.

— И вы им занимались как положено?

— Да.

— И никаких денег не брали?

— Не брал.

— А он вас взял и оболгал? Так получается?

— Так.

— Почему?

— Откуда мне знать?

— Но согласитесь, что жалобы на пустом месте не возникают, не так ли?

— Мне трудно судить, как и почему возникают жалобы. Я могу сказать только одно…

— Только не оправдывайтесь! — Максим Лаврентьевич предостерегающе поднял вверх обе руки.

Ладони у него были красноватые. «Печень не в порядке», — машинально диагностировал Данилов.

— Я уже читал вашу объяснительную! И не намерен выслушивать то же самое!

— Тогда зачем вы меня вызвали? — Данилов просто не мог не задать этого вопроса, хотя и сознавал, что он только обостряет ситуацию.

— Уже и сам не знаю! — признался Максим Лаврентьевич. — Наверное, просто хотелось посмотреть вам в глаза.

Пересаживаться ближе Данилов не стал, но глаза раскрыл пошире – смотрите, раз хочется, разве мне жалко.

— У нас работает три тысячи человек, но мало на ком сходится столько негатива, как на вас, уважаемый доктор.

«Как величать его в ответ? — подумал Данилов. — Уважаемый заместитель директора? Как-то чересчур. Впрочем, можно попробовать…».

Мужик решил – мужик сделал.

— Как мне понимать ваши слова, уважаемый заместитель директора по лечебной части? — елейным голосом спросил Данилов, с удовлетворением наблюдая за тем, как меняется в лице Ромашов. — Что означает «сходится много негатива»?

— То самое и означает! — рявкнул «уважаемый заместитель директора по лечебной части». — Доцент Холодков сразу сказал, что вы неприятный и конфликтный субъект…

«Ай да Холодец-молодец! — восхитился Данилов. — Вот падаль!».

— …а Тишакова, пообщавшись с вами, чуть ли не рыдала здесь, в моем кабинете!..

«Бедная Нина Дмитриевна. — Данилов почти искренне посочувствовал заведующей гинекологией. — Как же я так сумел ее допечь?».

— …Я собственными глазами видел, как вы пытались брать на дежурстве деньги!..

«По умению делать правильные выводы на основе личных наблюдений ты, уважаемый заместитель, превзошел такого клинического идиота, как доктор Ватсон. Респект и уважуха!» – говорил Данилов сам себе.

— …Калинин жаловался на то, что какой-то ваш протеже пытался украсть из ординаторской свою историю болезни!..

«Сказать, что это был не мой так называемый «протеже», а его безмозглая подружка? И что я не имею к этому никакого отношения? Зачем? Этот перец все равно мне не поверит», — подумал Данилов и не стал оправдываться.

— …А теперь еще и эта жалоба в департамент! — Максим Лаврентьевич победно посмотрел на Данилова. — Что вы скажете?

Данилов ничего не ответил.

— Почему вы молчите?! — Максим Лаврентьевич еще больше повысил голос. — Вам нечего сказать!

Данилову было что сказать. Еще как было! Только позволь себе начать, так не остановишься… Только вот почти все слова, вертевшиеся у него на языке, были матерными. Вряд ли стоило их озвучивать.

— Ну скажите хоть что-нибудь! — настаивал «уважаемый заместитель».

Данилов понимал, что от него ждут покаяния и униженных просьб «дать шанс» и «позволить исправить положение». А вот вам хрен вместо покаяния, малоуважаемый заместитель директора!

— Дорога к истине вымощена парадоксами, — сказал Данилов.

— Это кто так считает?

— Оскар Уайльд, — ответил Данилов. — Слыхали о таком?

Весь смак укола, «весь цимес», как выражался Полянский, заключался в слове «слыхали». То есть Данилов как бы даже и предположить не мог, что его собеседник читал «Портрет Дориана Грея» или хотя бы сказку о Кентервильском привидении.

— Вы получите строгий выговор с занесением в личное дело! — известил Максим Лаврентьевич, не отвечая на обидный вопрос.

«И два следующих не заставят себя ждать!» – прочел Данилов в его глазах.

— Больше вас не задерживаю! — Максим Лаврентьевич уткнулся в бумаги, лежавшие на его столы.

Вечный прием руководства – демонстрация собственной занятости и одновременно тонкий, но уловимый намек подчиненному на его ничтожность. Вали отсюда, козявка, не мешай заниматься важными делами.

Что можно было ответить на такое? Только одно.

— Спасибо за содержательную беседу.

Еще раз, но очень недолго – секунды две-три, полюбоваться тем, как быстро меняется цвет начальственного лица, вежливо (впрочем, в данной ситуации как раз невежливо) улыбнуться и уйти.

Для полноты впечатления, проходя через приемную, Данилов игриво подмигнул секретарше Максима Лаврентьевича, сопроводив подмигивание нагловатой улыбкой. Секретарша, явно мнившая себя большим начальством, от изумления чуть не выронила телефонную трубку.

«Теперь к Карлмарксычу и домой, — подумал Данилов. — Вещи сегодня забирать не буду, дождусь сперва следующего выговора. Интересно, за что мне его дадут?».

Вариантов было великое множество. Например, напишет один из пациентов, что Данилов откровенно заигрывал с ним во время осмотра и делал намеки непристойного характера. Не заигрывал? А зачем тогда раздевал, по голой груди пальцами стучал да живот мял? За ноги зачем хватал? Рефлексы проверял? Знаем мы эти рефлексы. Пусть будет не пациент, а пациентка – это ничего не меняет.

Или кто-то заявит, что во время осмотра в приемном покое у него с руки пропали часы. Золотые, чуть ли не в полкило весом, дедушкино наследство или же какой-нибудь новомодный швейцарский хронометр. И все – готов выговор.

А можно сделать проще – достать врача придирками на пятиминутке. Почему этого положили, а того не положили? Почему историю не как надо оформили? Почему на консультацию в гастроэнтерологию пришли только через сорок минут после вызова? Или по совокупности мелких грехов выговор огребешь или не выдержишь и огрызнешься. Тогда получишь строгий выговор за недисциплинированность.

Марк Карлович задерживать Данилова не стал. Выслушал, покачал головой и отпустил отдыхать после дежурства.

По дороге домой Данилов перебирал в уме возможные варианты перехода в другую токсикологию. Сто тридцать шестая больница отпала сразу же. Создаваемое там отделение было клоном токсикологии Склифа со всеми вытекающими отсюда следствиями. Спасибо тебе, Холодец, постарался. И ведь не постеснялся потом, сучий потрох, явиться на промывку в даниловское дежурство.

Отделения лечения острых отравлений были в Боткинской больнице, в сто тридцать третьей, где Данилов когда-то проходил интернатуру по анестезиологии и реанимации, в нескольких ведомственных клиниках, но в целом выбор был невелик. Да еще и не везде могли быть вакантные места.

Задача по подбору нового места работы обещала быть сложной. «А чего я так волнуюсь? — подумал Данилов, устав от бесплодных размышлений. — Можно подумать, что на токсикологии свет клином сошелся? Еще полгода назад я думал, что до конца жизни проработаю в физиотерапии. Не выйдет с токсикологией – всегда можно вернуться в физиотерапевты, чего фигней страдать? Ну, не сложилось с токсикологией, и что теперь? Наверное, права была Лена, когда смеялась над моими прыжками из профессии в профессию. Вот, можно сказать, провидение возвращает меня обратно. Фатализм в чистейшем виде».

Выйдя из метро на воздух, Данилов побаловал себя мороженым. Подошел автобус, народу в него село совсем мало. Данилов удобно устроился у окна, прогнал прочь мысли о будущем и стал слушать разговор двух девушек, сидевших через проход от него. Подруги, переполненные эмоциями, энтузиазмом и гормонами, говорили громко, на весь автобус.

— На красках можно раньше подохнуть от аллергии, чем от усталости! Я была такой дурой, что пошла в эту секцию!

— А чего пошла?

— Говорю же, дурой была! Говорила себе: «Ничего, все привыкают, и ты тоже привыкнешь! Зато на этой работе можно спокойно сэкономить на абонементе в фитнес-центр».

— Почему?

— Ларис, ты что, больная? Там же за смену не присядешь ни на минуту, только во время обеда! И не что-нибудь перекладываешь, а банки с красками. Тяжеленные!

— Так вот и не присесть?

— Что я, врать тебе буду? Бригадир все время над душой стоит и смотрит, чтобы никто не сачковал. А выражается знаешь как? «Эй ты, дебил», «че филонишь, мудило?», «пошел, пошел!», «тащи и не воняй!», «шевелись, коза, а то замерзнешь». Разве что пинков под зад не дает. На перекур по минутам, на обед – по минутам…

— А перекуры часто?

— Раза три в день время на входе и выходе своей карточкой отмечаешь, больше часа отсутствовать не положено. Вот и считай – полчаса на обед, там вечно очередюга, ну и пару раз покуришь под кофе. А так целый день работа, работа и работа! Привези товар со склада, выставь его в секции и отправляйся за новым. И так много-много раз. Как рабы, честное слово! А от одного запаха крышу сносит. Выходишь потом на улицу и стоишь, дышишь, пока не продышишься.

— А бригадир не пристает? Ну, не домогается?

— Он бы, может, и хотел, да где ему? В торговом зале?

— Что там, закутков нет?

— Ларис, я тебя умоляю! Это же французы! У них все на виду, двери стеклянные, перегородки стеклянные. Специально, чтобы ни жу-жу!

— И в туалетах перегородки стеклянные?

— В туалетах нет, но в туалете много не успеешь – там движуха, как на вокзале… Так что насчет этого можешь быть спокойно, трахнуть там тебя не трахнут, но отыметь отымеют…

«Трахнуть не трахнут, но отыметь отымеют», — повторил про себя Данилов. Посмаковал фразу и нашел ее шедевральной. Какая поразительная глубина мысли, какой всеобъемлющий смысл! С одной стороны, можно успокоиться. Сказано же – «не трахнут». С другой – не стоит особенно расслабляться. «Отыметь отымеют», и ничего с этим не поделаешь. А если хорошенько вдуматься, то нет никакой разницы. Что в лоб, что по лбу. Однако некий успокаивающий аспект присутствует. Не все, мол, так ужасно. Отыметь отымеют, не стоит обольщаться, но ведь не трахнут же…

Данилов так увлекся анализом выражения, что не слышал, о чем дальше говорили подруги, и даже проехал свою остановку. Возвращаться решил пешком, потому что на ожидание автобуса могло уйти втрое дольше времени, чем на дорогу.

Глава восемнадцатая. Клетка Фарадея[7].

Рассказ о своих неприятностях Данилов решил совместить с субботним шопингом. Выгод имелось сразу несколько.

Во-первых, совмещение двух не очень приятных занятий – Данилов не любил таскаться с тележкой по набитым людьми проходам и еще больше не любил делиться невзгодами. Однако не известить жену о грядущих переменах, а поставить позже перед фактом было нельзя. И нечестно.

Во-вторых, существовала опасность того, что Елена воспримет новость несколько предвзято. Не исключался локальный скандал, вежливый обмен любезностями между двумя хорошо знающими друг друга людьми. Скандалить лучше не с глазу на глаз, а где-нибудь на людях – быстрее все заканчивается. И слез меньше – на людях макияж надо блюсти.

В-третьих, после того, как багажник машины будет забит продуктами и все гневные слова будут сказаны, можно пригласить медленно остывающую Елену посидеть в каком-нибудь ресторанчике. Из дома после скандала ее фиг куда вытащишь, разве что в загс, подавать заявление о разводе. А в торговых центрах все рядом – и магазины, и рестораны с закусочными, и даже кинотеатры.

Ну и в-четвертых, совместный шопинг несет в себе идею некоего единства, сопричастности общему делу, шопинг объединяет и сплачивает, создает предпосылки для благоприятного исхода конфликтов.

Как только Елена вытащила ключ из замка зажигания, Данилов сказал:

— Мне, Лен, наверное, придется уйти из Склифа.

И сразу же выскочил из машины, вроде как за тележкой, но на самом деле для того, чтобы дать Елене возможность осмыслить услышанное. Тележку выбирал долго, придирчиво проверяя, не перекошены ли колеса и не заедает ли их. Одну отверг не по причине никудышных колес, а из-за обшарпанного вида. Возился до тех пор, пока не услышал за спиной:

— И почему, хотела бы я знать?

— Да так, ситуация сложилась неприятная. — Данилов откатил от стаи тележек облюбованную и двинулся ко входу в торговый центр. — Оказывается, что я там изначально пришелся не ко двору, а вдобавок случилась со мной парочка совершенно комедийных казусов…

— Выкладывай подробности! — потребовала Елена.

Данилов выложил все как было, не забыв упомянуть и о том, как нахамил «уважаемому заместителю директора». Уточняющих вопросов Елена почти не задавала – рассказ и без того был исчерпывающим. Закончился он уже в торговом зале гипермаркета возле выставленной в проход паллеты с пакетами стирального порошка.

— Возьмем порошок? Смотри какая скидка! — предложил Данилов.

— Порошок у нас есть, — ответила Елена.

— А вот посуду, кажется, мыть нечем! — Данилов положил в тележку два больших флакона с моющим средством и свернул в проход между стеллажами.

— Данилов, ты когда-нибудь всерьез задумывался о том, почему с тобой столько всего происходит? — Елена шла позади и не проявляла никакого интереса к содержимому полок, мимо которых лежал их путь. — Именно с тобой? С Вовой Даниловым?

— Потому что я конфликтный, колючий и вообще не подарок, — ответил Данилов. — Только вот какое отношение мои личные качества имеют к тому, что произошло? Как в случае с возвратом денег, так и в случае с этим Елизарычем, будь он трижды неладен!

Попутно он наполнял тележку товарами. Раз уж Елена устранилась от шопинга, то придется все делать самому.

— Пусть твои личные качества не имеют отношения к этим событиям… — согласилась Елена, но это был не белый флаг, а перестроение перед атакой. — Но к трактовке этих событий твоим руководством – имеют! Самое непосредственное!

— Все должно трактоваться объективно! — возразил Данилов, выходя в одну из главных аллей супермаркета.

— Все зависит от отношения к тому или иному человеку, — теперь Елена шла рядом с ним. — Вот возьми хотя бы меня и тебя…

— Это будет не совсем правильно…

— Давай остановимся, я не могу вести серьезные разговоры на ходу!..

— Тогда иди за мной!

Данилов завел Елену в самый конец ряда с товарами для ремонта, где две горки использованных паллет препятствовали сквозному движению покупателей.

— Вот возьми хотя бы меня и тебя. Когда я пришла заведовать подстанцией, ты, несмотря на все твои закидоны, был мне симпатичен, и на все связанное с тобой я реагировала совсем не так, как на то, что творил Бондарь, которого я сразу же невзлюбила…

— Но это не помешало тебе осыпать меня выговорами.

— Я не могла поступить иначе, и ты это прекрасно знаешь. Но третьего выговора я тебе ни за что не дала бы, потому что у меня и в мыслях не было от тебя отделаться… А вот Бондаря я сразу решила вышвырнуть вон с подстанции. Понимаешь, к чему я клоню?

— Понимаю. Ты считаешь, что если бы на моем месте был бы другой врач, то его бы просто пожурили?

— Не исключено. И уж не указали бы ему на дверь!

— Мне пока никто не указывал…

— Вова, тебя что, надо подвести к двери за ухо и ткнуть в нее носом, чтобы ты понял, что тебе на нее указывают?

— Ладно. Короче, ты теперь в курсе. Поехали за соками?

— Нет, за соками мы поедем потом. — Поджатые губы в сочетании с подрагивающим подбородком были плохим прогностическим признаком. — Сначала ответь мне на такой вопрос – ты вообще собираешься менять свое поведение? Так вот, чтобы раз и навсегда?

— Давай уточним, что именно я должен менять?

Чего-чего, а меняться Данилова совершенно не тянуло. Опасное и неблагодарное это дело. Начнешь меняться в лучшую сторону и сам не заметишь, как изменился в худшую. Лучшее, как известно, враг хорошего, и от добра добра искать не стоит.

— Свое поведение на работе – раз, свою манеру общения с руководством – два, свою реакцию на замечания – три, свое понятие о справедливости – четыре…

— Понятие о справедливости от меня не зависит, — вставил Данилов. — Тут уж ничего обещать не могу.

— Хорошо, — кивнула Елена. — А по остальным пунктам можешь измениться? Ну хотя бы попытаться, а? Всерьез?

— Если я сделаю это, то ты меня бросишь, — серьезно сказал Данилов.

— Почему? — удивилась Елена.

— Потому что не захочешь жить рядом с унылым, бесхребетным, ни на что не годным слизняком.

— А-а-а… Ну-ну! Ясно. Это ж какое мне счастье привалило – живу с веселым, сильным, уверенным в себе мужчиной! — На глазах Елены выступили слезы. — И как живу – каждый день жду сюрпризов!

— Поехали за соками! — Данилов попытался выехать с тележкой из закутка, но Елена преградила ему дорогу.

— Выслушай меня до конца и больше не передергивай! — срывающимся голосом потребовала она. — Я имела в виду, что тебе надо учиться идти на компромиссы там, где это надо, а ты вывернул мои слова наизнанку!

— Я не выворачивал, просто перевел…

— Вывернул! Да еще сделал это, упиваясь своими мнимыми достоинствами! Ну скажи, что хорошего в том, что тебя не может долго выносить ни один начальник?

— Это их проблемы.

— Это твоя проблема! — вздохнула Елена. — Им-то что? Они избавляются от тебя и вскоре забывают, что был такой еж, доктор Данилов. А ты мечешься с места на место, кидаешься из специальности в специальность, страдаешь… Я же вижу, Вова, как ты страдаешь. Даже сейчас.

— Ты ошибаешься…

— Не ошибаюсь. Тебе плохо, тебе неприятно, но ты хорохоришься. Правильно, ты же настоящий мужчина! Вожак! Альфа-самец.

— Лен, теперь ты не передергивай, — попросил Данилов. — Ты, когда злишься, часто передергиваешь. А потом я же и виноват…

— Пошли, Данилов, — вздохнула Елена. — Только сначала не к сокам, а к водке.

— Шутишь? — не поверил Данилов.

— Нет, не шучу. Тебе нельзя пить, а мне можно. А сейчас – просто необходимо. Стакан под соленый огурец и горбушку черного хлеба. А может, и два стакана… напиться, забыться и успокоиться. Может, хоть так получится!

Данилов не поверил, но возле стеллажей с алкоголем Елена попросила его остановиться и скрылась за спинами других покупателей. Не прошло и минуты, как она вернулась с поллитровкой в руках.

— Выбор хороший, — одобрил марку Данилов.

— Как любит говорить мой первый муж: «Бери, что подороже – не ошибешься».

Совершенно невинное упоминание о бывшем муже вызвало у Данилова необычайно сильный прилив раздражения. Он и сам не смог бы объяснить почему. Просто так получилось.

Раздражение привычно обернулось головной болью, да такой сильной, что Данилову немедленно захотелось на свежий воздух. «Сейчас еды возьмем – и выйдем», — успокоил он себя, лавируя тележкой в толпе.

— Что случилось? — обеспокоилась Елена, заметив перемену в состоянии Данилова. — Это ты на водку так реагируешь? Извини, я дура…

— Водка тут ни при чем. — Данилов мягко отвел в сторону руку Елены. — Тебе надо – бери. Мне ее налей да под нос подставь – пить не стану. И не потому, что воздерживаюсь, а потому, что не хочу. Видимо, то количество, которое мне на всю жизнь отпущено, я уже выпил. Просто голова разболелась…

Водку Елена все же оплатила на кассе. «Продолжает злиться, — подумал Данилов. — Надо бы разрядить обстановочку…» Сложив покупки в багажник, он аккуратно, как любила Елена, закрыл крышку и предложил:

— Пойдем перекусим.

— Куда? — не стала отказываться Елена.

— На твой выбор.

Елена выбрала фастфудовскую пиццерию.

— Сто лет пиццы не ела, можно и разговеться.

Пицца в ее представлении относилась к запретным высококалорийным блюдам.

Данилов намеревался, вернее, надеялся есть пиццу под «легкий треп», то есть под ненапряженный разговор о том, о сем. Скоропомощные сплетни, свежие новости из школы, в которой учился Никита, новинки кинопроката, намечающиеся варианты квартирного обмена (что-то очень давно не слышал Данилов про новые варианты), да мало ли тем!

— У Никиты к школе все готово? Ничего купить не надо? — спросил Данилов, ставя на свободный стол поднос с тарелками.

— Кроме усидчивости, у него все есть, — ответила Елена.

Первый кусок пиццы был съеден Еленой в молчании. Молчал и Данилов, не в его привычках было лезть с разговорами к тем, кто к разговорам не расположен. Недаром говорится: «Когда я ем, я глух и нем».

Запив пиццу газировкой, Елена заговорила. Все о том же, о наболевшем.

— Стабильность, Вова, вот чего мне недостает. — Голос ее был тих, а зеленые глаза смотрели на Данилова устало и печально. — Неужели я хочу невозможного?

— Жизнь вообще крайне нестабильная штука. Кому, как не тебе, проработавшей всю жизнь на «скорой», это знать?

«Ну вот, зачем она снова за свое?» – с тоской подумал Данилов, которого только-только отпустила головная боль.

— Хорошо. — Елена на секунду прикрыла глаза. — Скажу по-другому. Жизнь – крайне нестабильная штука, и мне не хочется, чтобы мой муж постоянно увеличивал эту нестабильность! Я уже не раз говорила, что ты хороший врач, но отвратительный подчиненный!

— Так уж и отвратительный! Кстати, на «скорой» я работал долго…

— Именно так – отвратительный. А знаешь, почему ты так долго проработал на «скорой»? Да потому, что у тебя заведующий подстанцией был тюфяк. Он жил по принципу «как оно есть – так оно и есть». А все прочее начальство было от тебя далеко. И еще у тебя была самостоятельность, на вызовах ты сам принимал решения и никому не подчинялся. А стоило тебе попасть в другие условия, как…

— Лен, такие разговоры не способствуют пищеварению, — миролюбиво сказал Данилов. — Я сказал, что хотел, ты сказала, что хотела, давай теперь о погоде поговорим или еще о чем-то нейтральном…

— Да как я могу говорить о чем-то нейтральном, если голова моя занята совсем другим?! — На крик Елены дружно обернулись все сидящие за соседними столиками.

— Возьми на полтона ниже, — посоветовал Данилов.

Был шанс, пусть даже и совсем маленький, крошечный такой шанс, что Елена одумается, извинится и заговорит о чем-то другом. Был… но не реализовался.

— Данилов, перестань затыкать мне рот! — Голос Елены стал вполовину тише, но напряженность между ними от этого не уменьшилась, а только возросла. — Я взрослая женщина, сама себя содержу, ни от кого не завишу и могу говорить все, что мне вздумается и так громко, как хочу!

— Но люди…

— Тебя интересует, что подумают люди?! — Елена искривила лицо в гримасе, призванной выразить удивление. — С каких это пор?

— Я просто не хочу, чтобы ты портила им аппетит.

— Тогда пошли! — Не обращая внимания на оставшиеся на столе тарелки с едой, Елена встала и направилась к эскалатору.

Данилов, так и не успевший толком поесть, схватил не глядя кусок пиццы и пошел за ней.

— Давай немного погуляем, — предложил он на улице. — Тебе не стоит садиться за руль в таком состоянии.

— Наоборот, езда меня успокаивает, но можно и погулять.

Они двинулись вдоль длинной коробки торгового центра.

— Если ты не возьмешься за ум, Данилов, то твоим скачкам с одного места на другое никогда не будет конца. И не надо снова убеждать меня в том, что ты не виноват! Ты виноват хотя бы в том, что это происходит с тобой, а не с кем-то другим. Взять хотя бы Полянского, вот он почему-то умеет выстраивать правильные отношения с руководством. Ты бы поинтересовался, как это у него получается, вдруг это не сложно и не больно?

— У Полянского своя жизнь – у меня своя. Моя доля – работы менять как перчатки, а его – девушек.

— Да лучше уж девушек, чем работу! — вырвалось у Елены.

— Ничего себе заявление! — изумился Данилов. — И от кого я это слышу? От жены? Вот уж не ожидал… Слушай, а можно я не буду начинать с девушками? Мне и так проблем хватает.

— С одной мной, ты хотел сказать?! — Елена обернулась к Данилову.

— Нет, вообще… По жизни хватает проблем.

— Ты не любишь проблемы, правда?

— А кто их любит? Разве что мазохисты…

— Мазохисты любят, когда шелковой плеткой по попе гладят. — Данилов не стал уточнять, почему именно шелковой. — А если ты не любишь проблемы, то делай так, чтобы их у тебя не было… Или хотя бы было поменьше. Старайся – и получится.

— Как будто я не стараюсь.

— Совершенно не стараешься. И не будешь, потому что не хочешь. Ты лучше уйдешь из Склифа с высоко поднятой головой и начнешь где-то в другом месте. Там месяца за два-три тебя раскусят и избавятся…

— Подобные пророчества неуместны, ты не находишь?

— Они жизненны и оттого уместны. — Елена остановилась и посмотрела в глаза Данилову. — Все так и будет. А я, между прочим, не молодею. И лет через пять мне рожать будет уже поздно.

— Давай не будем валить все в одну кучу. — Терпение Данилова подходило к концу. — Ты говоришь так, словно я нигде не работаю и ничего не зарабатываю. Это же не так. Я меняю места работы, но я все время работаю, не сижу месяцами дома в ожидании чуда. И зарабатываю, конечно, не столько, сколько ты, но тоже неплохо. Плюс квартиру в Карачарове сдаем. Так что родить ребенка тебе никто не мешает. Я только «за». Обеими руками.

— Данилов, ты никак не поймешь меня! Смотри, вот я забеременела, а тебя с очередной работы выжили. Я же выкину на нервной почве. От волнений и переживаний. А вдруг тебе не удастся быстро найти следующую работу? А вдруг там будут платить гроши?..

— Зачем сгущать краски?

— Затем, что так оно и будет. Вот если бы ты прижился, то есть приработался где-нибудь, то тогда… и вообще… Ну разве ты не понимаешь, что это уже перебор?! Это я должна спрашивать «зачем?!». Вот зачем ты нахамил начальству в Склифе?! Зачем еще с кем-то цапался по дежурству?! Зачем тебе это?!

— Так получилось. А нахамил я, потому что он первым попробовал меня унизить…

— Боже мой! — Елена прижала ладони к вискам и пошла вперед. — Боже мой! Старая песня о главном! Для кого я все говорю? Для себя? До Никиты доходит в десять раз быстрее!

— Он умный, а я дурак! — отозвался Данилов за ее спиной.

— В твоем возрасте этим бравировать неприлично!

— Лен, давай прекратим. — Данилов предпринял последнюю попытку к перемирию. — Ты же не первый год меня знаешь и прекрасно понимаешь, что всякие там компромиссы – это не мое…

— А что, мое, что ли?! — Елена снова остановилась и начала шарить рукой в сумке. — Или ты думаешь, что я просто тащусь от компромиссов?! Напрасно! Просто есть такое слово – «надо»! И под него мне приходится подгонять свое «хочу»!

Она вытащила из сумки платок и разрыдалась. Данилов взял жену под руку и повел к машине. В машине можно было спрятаться, а еще там была вода – и попить хватит, и умыться. Он ничего не говорил – знал, что без толку. Пусть сначала эмоции улягутся.

Эмоции у Елены улеглись чисто внешне ровно настолько, чтобы можно было на скорую руку обновить макияж в салоне автомобиля. В душе ее продолжала клокотать буря. Спокойствие Данилова (в некоторой степени показное) она расценила как равнодушие к ее мнению и решила, что просто обязана если не вывести его из себя, то хотя бы сделать менее спокойным. Не из вредности, а для того, чтобы заставить задуматься над всем, что она сегодня ему сказала. Перебрав в уме возможные варианты, Елена остановилась на одном, как ей казалось, лучшем из всех. Правда, это только казалось, потому что гнев и раздражение плохие советчики в подобных вопросах.

— В свое время для того, чтобы вытащить тебя оттуда без последствий, мне пришлось пойти на довольно значительный компромисс, — сказала она спустя некоторое время, катя в среднем ряду по Рязанскому проспекту. — Можешь считать, что ты передо мной в долгу.

— Это упрек или констатация факта?

— Это напоминание. Если я ради тебя иду на какие-то уступки, то и ты ради меня должен делать то же самое. Ведь мы же одна семья.

— В семье, как мне казалось, не принято предъявлять друг другу неоплаченные счета, — тихо, как будто про себя сказал Данилов.

— Что? — Дорожный шум помешал Елене расслышать фразу полностью.

— Ничего, — так же тихо ответил Данилов.

Он достал из поясного чехла мобильный и нажал одну из кнопок.

— Никита?.. Ты дома?.. Прекрасно. Мама подъедет минут через десять, помоги ей разгрузить машину.

— У тебя что, в спину вступило? — спросила Елена. — Давай в аптеку за метиндолом заедем, а то дома у нас только йод и аспирин…

— В душу мне вступило! — ответил Данилов. — Останови, пожалуйста, машину, я выйду.

— Зачем? — удивилась Елена, но послушно перестроилась в правый ряд.

— Хочу побыть один, — честно признался Данилов.

— Вова, не дури! — потребовала Елена.

— Ты меня хорошо знаешь, не остановишься – выйду на ходу, — пригрозил Данилов.

— Ну, прости меня, пожалуйста. Ляпнула, не подумав.

— Останови. — Данилов взялся за ручку двери.

— Останавливаю! — Елена испугалась, что он действительно попытается выпрыгнуть на ходу, и резко нажала на тормоз. Сзади послышались возмущенные гудки, но, на счастье, обошлось без столкновения.

— Пожалуйста! Иди и будь один! Хоть всю оставшуюся жизнь! Флаг тебе в руки! Я тоже, если хочешь знать, не прочь отдохнуть!

«Что я несу?!» – ужаснулась Елена. Слова были чьими-то чужими, вылетавшими помимо ее воли.

Исправлять что-либо было уже поздно. Хлопнула дверца, и Елена осталась одна. Она попыталась вызвонить Данилова по мобильному, но он не отвечал. Не хотел отвечать. Даже не доставал телефон – и так было ясно, кто звонит.

Взвинченные нервы побуждали Данилова двигаться все быстрее и быстрее, чуть ли не бегом. Не отдавая себе отчета, куда и зачем он едет, Данилов спустился в метро и сел в поезд в сторону центра. Решение было правильным – мерное покачивание вагона и ритмичный перестук колес оказали успокаивающее действие. К «Пролетарской» исчезла внутренняя дрожь, сердце перестало надсадно стучаться в грудную клетку, а в голове прояснилось. Затылок все еще был тяжелым, но это уже пустяки.

На «Китай-городе» Данилов вышел из вагона, намереваясь прогуляться по центру, но неожиданно для самого себя пересек перрон и сел в поезд, идущий до «Медведкова». «Доеду до «Тургеневской», что ли», — подумал он, прекрасно понимая, что и на Чистых прудах ему сегодня не гулять.

«Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Сухаревская»…».

— Склиф, — вслух подумал Данилов, но выходить не стал – до начала дежурства оставалось больше четырнадцати часов. Ночевать на диагностической койке в приемном отделении? Фи, какой моветон…

Он вышел на «Алексеевской». Не с какой-то осознанной целью, а вроде как прогуляться, надоело кататься в метро. Так же без конкретной цели накупил в супермаркете пирожных и зефира с пастилой и оказался возле Ольгиного дома.

«Зайти что ли, раз уж здесь оказался?» – подумал Данилов, посмеиваясь в душе над тем, как искусно и в то же время неуклюже пытается он обмануть себя самого. Недолгое размышление привело к истинно буддийскому выводу: «Если надо – она окажется дома. Если не надо – дома ее не окажется». Положившись на волю провидения, Данилов вошел в подъезд.

— Вот уж кого не ожидала увидеть! — сказала Ольга, открывая дверь. — Да еще с провизией на неделю!

— Добрый вечер. — Данилов чувствовал себя немного неловко. — Я не помешал?

— Заходи! — пригласила Ольга. — Ты помешал только моей скуке, за что тебе отдельная благодарность.

Благодарность в виде поцелуя в щеку была выдана Данилову незамедлительно, как только он перешагнул через порог.

— По-богатому! — Ольга взяла у Данилова пакет и заглянула в него. — А я сидела и думала, что готовить на ужин? И высшие силы послали мне тебя.

— Меня не посылали, я сам пришел, — ответил Данилов, нагибаясь для того, чтобы развязать шнурки на кроссовках.

Проклятые шнурки вместо того, чтобы развязаться, дружно завязались мертвым узлом. Данилов негромко помянул их мать.

— Был трудный день? — догадалась Ольга.

— Суматошный какой-то, — коротко ответил Данилов, справляясь с первым из шнурков.

— Умница! — похвалила Ольга и ушла накрывать на стол.

— …Приличные люди должны самостоятельно исправлять причиненный ими вред, — сказала Ольга, когда почти все сладости были съедены.

— Ты намекаешь на то, что я должен вымыть посуду?

Данилову было спокойно и хорошо. Иногда (а особенно, когда на душе скребут кошки) так приятно отключиться от действительности, отгородиться от нее каким-то барьером, например стенами Ольгиной квартиры, и расслабиться. Ни о чем не думать, планов не строить, не спорить, не убеждать, не оправдываться… Наслаждаться общением и отдыхать от этого безумного мира, в котором выпало счастье родиться. Из глубин памяти всплыли слова «клетка Фарадея». Об этой клетке, изолирующей того, кто в ней находится, от электрических разрядов, рассказывал школьный учитель физики. Даже если молния ударит в такую клетку, сидящий в ней нисколько не пострадает. Полная защищенность…

— Ты что?! — Ольга округлила глаза. — До таких интимностей между нами вряд ли когда дойдет! Я всего лишь намекнула на то, что раз уж втравил меня в обжорство, то будь любезен, помоги слегка растрясти жир!

Мнимые излишки жира были продемонстрированы столь соблазнительным образом, что устоять было невозможно. Впрочем, сегодня Данилов себя не сдерживал. Назвался груздем – цепляйся на вилку!

— А потом я поиграю для тебя, — пообещала Ольга, исступленно целуя Данилова. — Это будет так здорово!

— Если у тебя останутся силы, — улыбнулся Данилов.

— Останутся. Я тебя сегодня замучаю…

До скрипки Ольга так и не добралась.

Глава девятнадцатая. Изыди, окаянный!

В Склиф отправились вместе – у обоих было воскресное дежурство.

— Утро-то какое! — восхитилась Ольга, когда они вышли на улицу.

Несмотря на раннее время, на скамейках возле подъезда уже сидели две пожилые женщины. На Ольгу они только неодобрительно покосились, уделив почти все свое внимание Данилову.

— Соседи уверены, что я проститутка, — сказала Ольга, когда они немного отошли от подъезда. — Живу одна, часто дома не ночую, иногда ко мне приходят в гости мужчины. О том, что я когда-то училась на врача, все давно забыли. А я не напоминаю. Так спокойнее, не будут доставать просьбами измерить давление и сделать укол. Кстати, я краем уха слышала о твоих проблемах. Чем все закончилось?

— Еще не закончилось, но скорее всего мне придется уйти.

В подробности Данилов вдаваться не хотел, но Ольге подробности и не требовались.

— Везет же людям! — откровенно позавидовала она. — Уходят куда-то!

— Оль, ты чего? — удивился Данилов. — Какое такое везение?

— Обыкновенное! Когда жизнь кипит, бурлит, когда в ней все меняется и она не похожа на заросший ряской пруд! — судя по серьезному выражению Ольгиного лица, она не издевалась, а говорила то, что думала. — Когда нет этой проклятой рутины!

— Частые перемены – это, знаешь ли, не всегда хорошо, — вздохнул Данилов. — А кое-кто считает, что это просто ужасно!

— Ни слова о жене, домашних проблемах и совместных планах на будущее! — предостерегла Ольга. — Мы с тобой всего лишь весело проводим время, не более того. Что же касается рутины, то меня она просто убивает… Из года в год ходить в одно и то же отделение, работать бок о бок с одними и теми же людьми. Они еще не раскрыли рта, но я уже знаю, что они сейчас скажут. Такое впечатление, что жизнь остановилась. А потом она внезапно закончится…

— Кто ж тебе мешает поменять работу?

— Менталитет. — Ольга взяла Данилова под руку. — Боязнь потерять то, что имею…

— Что именно?

— Ну, определенное положение, статус… На новом месте придется лепить свой авторитет с нуля. Доказывать коллегам, что я не глупее их, строить сестер… Сразу начинаешь сомневаться, а стоит ли овчинка выделки? И в результате остаешься на старом месте. Остаешься и думаешь: «Как же все достало!» Лучше, когда кто-то решает за тебя, или просто так складываются обстоятельства. Не остается возможности в последнюю минуту передумать и врубить задний ход. Ах, это же Склиф! А если вдуматься, то чем наше отделение отличается от точно такого же, ну хотя бы, в сто двадцатой больнице? Да ничем! Разве что количество ученых степеней на душу населения там меньше… Чему ты улыбаешься? Считаешь меня идиоткой?

— Нет, просто думаю о том, как все странно складывается. Я не хочу уходить из Склифа, а меня вынуждают. Ты ушла бы, но тебя никто не гонит. Каждому – свое, и у каждого это свое совсем не такое… Прикольно, прикольно все это.

— «Прикольно» – неподходящее слово. От приколов должно становиться весело, а не грустно.

— Так, может, кому-то от этого и весело, — предположил Данилов.

— Кому?

— Кто смотрит на нас со стороны…

— Ой, давай без метафизики и эзотерики, ладно? — попросила Ольга. — А то мы договоримся до того, что у каждого свой путь, который надо пройти до конца, и все такое… Ненавижу! От одной мысли о том, что кто-то может решать за меня, что и как я должна делать, мне становится не по себе!

— Мне тоже, — признался Данилов.

— Приятно встретить единомышленника! — рассмеялась Ольга.

Примерно в двадцати метрах от ворот Склифа Ольга остановилась и сказала:

— Спасибо за компанию, дальше я пойду одна. Надумаешь – заходи в гости, я тебе всегда рада.

— Счастливого дежурства! — ответил Данилов.

— И вам не болеть, — улыбнулась Ольга.

Оглянулась по сторонам, украдкой чмокнула Данилова в щеку и пошла к воротам, на ходу нашаривая в сумке пропуск.

Данилов вспомнил, что его пропуск остался дома. Он не таскал пропуск с собой постоянно, а брал только на дежурства.

«Сейчас буду долго объяснять, что я свой», — обреченно подумал Данилов, но тревога его оказалась напрасной. На воротах стоял знакомый охранник, без вопросов пропустивший Данилова на территорию института.

В ординаторской Данилова встретил заспанный Агейкин.

— Хорошая ночь была, — похвастался он. — С половины первого – ни одной «скорой». Выспался на три дня вперед…

«Значит, мне поспать вообще не удастся», — подумал Данилов.

— За затишьем всегда следует обвал. А за обвалом – затишье. Говорят, тебе выговор дали?

— Дали, — подтвердил Данилов.

— Сволочи! — прочувственно сказал Агейкин. — Мы их лечим, а они на нас жалобы пишут. А начальство жалобам не верит, но нас наказывает. Меня одна дура обвинила в том, что я, пока она лежала в реанимации, спер у нее изо рта золотые коронки! Причем не просто спер, а заменил на металлические! Представляешь?

— Представляю. Выговор дали?

— Дали. Не за коронки, конечно, а за то, что рано перевел ее в отделение. А рано я ее перевел потому, что в реанимации места не было. Вот так… Меня потом вся больница «стоматологом» дразнила. Эх, лучше не вспоминать, сколько раз я незаслуженно получал по ушам…

— Лучше вспоминать, сколько раз не получал.

— Такого не было, — покачал головой Агейкин. — За все получал. И за свои косячки, и за чужие…

— Ладно, хватит ныть. Сдавайся.

— Сдаюсь. — Агейкин выложил на стол ключи от сейфа. — Больных нет, в журналах я уже расписался.

Едва за Агейкиным хлопнула дверь, как повалили «скорые». Отравление за отравлением. Опасения его были не напрасны. Кто-то перепил снотворного по дури, кто-то с суицидальной целью…

Три любителя грибов поступили один за другим… Кто сам грибочки собирал, кого в гостях угостили. Те, кто отравился собственноручно собранными грибами, всегда рассказывают о том, сколько лет они собирают грибы и ни разу – ничего, кроме удовольствия. А вот на этот раз не повезло… Лучше бы уж шампиньоны ели, честное слово.

Юноша семнадцати лет отравился водкой.

— Водка-то нормальная была, только я много выпил, наверное…

— У Марины, медсестры из трансплантологии, так племянник умер, — сказала медсестра Маша. — Мать домой пришла, а он на полу мертвый валяется, а на столе литровая бутылка стоит. И водки там на донышке…

— По идее, если с организмом все в порядке, то должен включиться рвотный рефлекс, — сказал Данилов. — Самозащита срабатывает…

— У этого не сработала, — вздохнула Маша. — Я чем дальше живу, тем убеждаюсь – лучше без детей. И хлопот меньше, и разочарований.

«Выйдешь замуж – сразу изменишь свое мнение», — подумал Данилов, но переубеждать Машу не стал. Сама разберется…

Елена не звонила. Данилов тоже не звонил. Не было ни желания, ни времени. Время от времени в душе колыхалась горечь. Даже не горечь, а злость. Злость на Елену (неужели она его не понимает?) и на себя самого (ты, брат, тот еще кобель, сразу же сообразил, где и с кем утешиться).

Данилов пообещал себе, что завтра же вечером поговорит с Еленой серьезно. Надо же внести ясность. Может, ей еще что-то не нравится, пусть скажет об этом прямо.

Несмотря на все произошедшее, представить свою жизнь без Елены Данилову было трудно. Сразу же появлялось некое чувство пустоты. Ближе к вечеру Данилов уже злился только на себя одного. Повел себя как персонаж дешевой мыльной оперы, этакий мачо-кобелячо. Можно было просто объяснить Елене, что ее выпады сильно его задевают, а не устраивать этого представления с уходом. Впредь надо быть сдержаннее, вести себя по-мужски, а не истерить, как кисейная барышня.

Сегодня Данилов радовался обилию поступающих. Работа отвлекала от грустных дум, да и время летело быстро. Выбившись из привычной колеи, Данилов не принес на дежурство никакой еды, но это обстоятельство его не расстроило – надо же иногда устраивать нечто вроде разгрузочных дней. К тому же крепкий чай превосходно отбивал аппетит.

— В реанимацию женщину привезли, тридцать два года, — Маша вернулась с перекура и делилась новостями, — у нее неделю назад муж умер в нашей сосудистой хирургии. Перевели из сто двадцать третьей больницы с угрозой разрыва аневризмы брюшной аорты, наши его продержали три дня в палате, пока аневризма на самом деле не разорвалась, и только тогда взяли на операцию. Ну, в общем, не спасли. Жена такой скандал устроила – с двенадцатого этажа на первом слышно было. А как похоронила – отравилась реладормом.

— А реладорм где взяла? — спросил Данилов. — Его ведь без рецепта не купишь?

— Этого не знаю. — Маша пожала плечами. — Мы с девчонками поспорили – вот как это объяснить? Такая любовь сильная или банальный страх остаться одной, без каменной стены?

— Состояние тяжелое?

— Тяжелое.

— Ну, если выживет, тогда спросите.

— Кто ж на такие вопросы отвечать будет, Владимир Александрович? Вы что, смеетесь?

— Нет, не смеюсь. Просто кроме нее некому ответить на этот вопрос.

— Наверное, это любовь… — предположила Маша. — Ну а теперь-то чему вы улыбаетесь?

— Тому, как причудливо сочетаются в вас романтизм и практицизм, — признался Данилов.

— Да – я практичный романтик, — кивнула Маша. — И помечтать люблю, и деньги считать умею. Дитя двадцать первого века.

Данилов внезапно почувствовал себя не очень молодым. Ощущение, если честно, было не из приятных. «Врачу вообще невозможно оставаться молодым, — подумал Данилов. — Во-первых, сразу же после окончания института нас начинают величать по имени-отчеству. Во-вторых, держаться надо солидно. В-третьих, все молодые врачи прибавляют себе возраст, чтобы казаться опытнее. Так незаметно и расстаешься с молодостью. Впрочем, зря я кручинюсь, меня ж вчера в магазине два раза молодым человеком назвали и в метро один раз. Так что не все еще потеряно…».

— А вчера в столичных новостях выступал архитектор и рассказывал про Склиф, — вспомнила Маша. — У нас планируется какое-то грандиозное строительство – современный клинический корпус, который протянется от Садового кольца вдоль проспекта Мира, новый патологоанатомический корпус, здоровый такой…

— А старый снесут?

— Наверное. Только нам ничего не построят, — вздохнула Маша. — Будем в старом здании сидеть.

— Да у нас вроде с пространством все нормально, — сказал Данилов.

— Корпус маленький, — не согласилась Маша.

— На одну реанимацию, три отделения и наш приемный покой – в самый раз.

— Могли бы построить новый корпус и добавить отделений здесь, а не открывать где-то там, в сто тридцать шестой.

— Москва – большой город с огромными транспортными проблемами. Нерационально устраивать один мегацентр отравлений. Лучше рассредоточить отделения по городу. Так пациенты будут быстрее попадать на койку, а это очень важно.

— А вы сами, Владимир Александрович, в сто тридцать шестую уйдете или у нас останетесь?

— Боюсь, что ни туда и ни сюда, — ответил Данилов. — Был у меня на днях не очень приятный разговор с Ромашовым…

— С ним другого разговора и быть не может! Он же Такой Большой и Строгий Начальник!

— И он мне заявил, что мое присутствие в Склифе нежелательно!

— А вы что?

— Думаю. Знаете же поговорку: «Насильно мил не будешь».

— Жаль, если вы уйдете, — вздохнула Маша. — У нас в приемном нормальные доктора почему-то вообще не задерживаются.

— Работа не самая приятная, вот и уходят, — заметил Данилов. — Я тоже не горю желанием годами торчать на приеме.

— А вот мне, Владимир Александрович, наоборот, в отделении не нравится. Там скучно, и лица каждый день одни и те же. Правда, старшей сестрой в отделение я бы пошла.

— Почему?

— Старшая сестра – это другое дело. Белый человек. Ходишь, всех пинаешь, а сама особо не напрягаешься…

— Боюсь, Маша, что у вас превратное представление о плюсах и минусах должности старшей сестры. Это собачья работа. Старшая сестра руководит средним и младшим персоналом, отвечает как за внутренний распорядок, так и за санитарное состояние отделения, получает и хранит лекарства, обучает сестер, затыкает собой все дыры, которые больше заткнуть некем. Разве не приходилось видеть, как старшие сестры на кухню за обедом ездят?..

— Сдаюсь, Владимир Александрович! — Маша подняла вверх обе руки. — Вы меня убедили! В старшие сестры – ни ногой. Только в главные.

— Да там еще хуже…

Приехавшая карета «скорой» помешала Данилову отговорить Машу и от продвижения в главные сестры.

Пациент оказался ветеринарным врачом. А заодно и наркоманом со стажем. Сегодня он в очередной раз решил ввести себе в вену кетамин (средство для анестезии, блокирующее нервные окончания без угнетения дыхания и кровообращения, а также – сильный галлюциногенный наркотик. — Прим. автора), сэкономленный на даваемых в клинике наркозах, и немного превысил дозу. Повезло чуваку. Если бы превысил намного – оказался бы в реанимации или вообще в морге.

— Что-то увлекся я сегодня, — ветеринар-наркоман был хоть и вял, но соображать соображал.

«Увлекся ты давно», подумал Данилов, вглядываясь в расширенные зрачки пациента. Тот смирно лежал на кушетке.

— Не надо было водярой догонять…

— Добрая мысля приходит опосля, — прокомментировал Данилов, измеряя пациенту давление.

— Это правда, — согласился тот. — Давно бы бросил это дерьмо, да больно уж глюки качественные. Причем вижу не абы что, а что хочу…

— Сейчас-то что видите? — спросил Данилов.

— Сейчас вас, доктор, вижу, — пациент повернул голову, — сестру, дверь. Глюков нет, были да ушли…

Голова вернулась в исходное положение.

— А вот на потолке что-то вроде карты Москвы вижу… Только масштаб больно мелкий…

— Давайте я помогу вам раздеться для осмотра, — предложил Данилов.

Пациент покорно дал себя раздеть.

— Собачку или кошечку держите? — поинтересовался он, когда Данилов пальпировал печень.

— Не держу.

— Жаль, — пациент выпятил нижнюю губу, — а то мы с вами скооперировались бы.

«Ты скоро с гробовщиком скооперируешься, — вздохнул про себя Данилов. — Тощий, серый, и печень чуть ли не до мочевого пузыря достает. Тридцать один год, а уже не жилец».

По рукам и ногам ветеринара змеились следы от инъекций, желваки, рубцы, попадались и незажившие нарывы.

— Вот подлечусь у вас – и брошу все! — пообещал пациент. — И с бухлом завяжу, и с ширевом. А чтобы не тянуло – делом займусь. Диссертацию начну писать.

— Правильно мыслите, — одобрил Данилов, прекрасно понимая, что первым делом после выписки пациент начнет бухать и ширяться. Хорошо еще, если прямо в отделении не сорвется…

Данилов ожидал придирок на утренней конференции, но их не было. То ли не к чему было придраться, то ли в отсутствие заместителя директора по лечебной работе никто не хотел этим заниматься.

Как только пятиминутка закончилась, к Данилову обернулся Марк Карлович, сидевший впереди него:

— Владимир Александрович, пойдемте ко мне. Есть разговор. Ненадолго.

По выражению лица Марка Карловича Данилов понял, что разговор будет не из приятных.

По дороге не разговаривали. Шли молча, как чужие. Только усевшись в свое кресло, заведующий приемным отделением обрел дар речи:

— Владимир Александрович, я говорю с вами не по чьему-то поручению, а по своей собственной инициативе…

«Не исключено, что это действительно так», — подумал Данилов.

— Сложилось так, что вы стали… как бы это сказать… персоной нон грата… Это, как вы сами понимаете, ничего хорошего вам не сулит… Поэтому… в ваших же интересах…

— Марк Карлович, скажите проще: «Изыди, окаянный!».

— Окаянный… Ну зачем так резко, — укорил Марк Карлович. — Хотя, не стану спорить, смысл вы уловили точно. Лучше бы вам, Владимир Александрович, уйти по собственному желанию, и чем раньше, тем лучше. Это не угроза, не подумайте, просто мой совет. Вас там, — Марк Карлович указал глазами в потолок, — не просто невзлюбили, на вас ополчились. Все ваши действия будут рассматриваться чуть ли не в лупу, и придирок посыплется немерено. У нас уж если решили кого-то сожрать, так сожрут с потрохами, простите мне столь грубое сравнение. Мне с вами работалось хорошо, как подчиненный вы меня совершенно не напрягали, но увы, к моему мнению здесь мало кто прислушивается. Поймите правильно – мне бы не хотелось расставаться с вами по-плохому, если можно расстаться по-хорошему…

Данилов иронически улыбнулся.

— Совсем по-хорошему, конечно, не получится, — поправился Марк Карлович, — но хотя бы трудовую книжку себе не испачкаете…

Данилов улыбнулся снова.

— Это все, что я хотел вам сказать, Владимир Александрович.

«Можно, конечно, поупираться рогом, — подумал Данилов. — Будет весело, но в конце концов все равно придется уйти. Со щитом или на щите, как говорили древние спартанцы. Как это по-латыни?.. «Аут кум скуто, аут ин скуто». Но лучше, наверное, уйти прямо сейчас. И гори он синим огнем, этот институт имени Склифосовского. Образно, разумеется…».

— Спасибо, Марк Карлович. Давайте я прямо сейчас и напишу заявление. Сегодняшним днем?

— Пишите сегодняшним днем, — кивнул заведующий отделением, освобождая Данилова от положенной по закону отработки двух недель. — Вот вам бумага…

Как только заявление было написано, напряжение, витавшее в воздухе, тут же исчезло.

— Я рад, что вы меня правильно поняли. — Марк Карлович буквально просветлел лицом. — Вот, возьмите мою визитку…

— Спасибо. — Данилов взял роскошную, с позолотой визитную карточку и спрятал ее в карман халата.

— Если вам понадобится рекомендация – давайте мои координаты.

— Спасибо, Марк Карлович.

— Я скажу, что вы были вынуждены уйти из-за реорганизации токсикологической службы.

— Хорошо, я запомню.

— Заявление оставьте, старшая сестра отнесет его в кадры. — Марк Карлович размашисто написал на даниловском заявлении «Не возражаю» и расписался. — Вот вам обходной лист, — Марк Карлович расписался и в обходном листе, — идите, собирайте автографы, а к одиннадцати подойдете в кадры за трудовой книжкой.

— А они успеют с приказом к одиннадцати? — удивился Данилов, забирая обходной лист.

— Успеют, успеют, — обнадежил Марк Карлович. — У нас это быстро, раз-два и готово. Особенно в исключительных случаях.

— А я что, исключительный случай?

— Самый что ни на есть, — подтвердил заведующий отделением. — Можете гордиться.

— Я горжусь, — ответил Данилов. — Спасибо за все, Марк Карлович. Теперь, после того, как вы подписали мое заявление, могу сказать, не рискуя прослыть подхалимом, что лучшего начальника у меня, наверное, никогда не было.

— Очень приятно слышать! — Марк Карлович встал и крепко, с чувством пожал Данилову руку. — Удачи вам, доктор!

Данилов переоделся, но свои нехитрые пожитки забирать не стал. «Какой смысл таскаться с ними по Склифу? — подумал он. — Получу трудовую и тогда зайду за вещами». Выйдя из ординаторской, Данилов опять вспомнил про то, что при нем нет пропуска, который при увольнении положено сдавать. Ехать домой за пропуском не хотелось. «Если им так приспичило от меня избавиться, то отдадут трудовую и без пропуска», — рассудил Данилов и вышел во двор.

Во дворе Данилов сразу же увидел Елену. Сначала подумал, что это галлюцинация. Зажмурился, тряхнул головой так, что где-то в шее хрустнуло, открыл глаза и убедился, что это не призрачное видение, а действительно Елена. В своем любимом синем брючном костюме. Деловая женщина – мечта романтика.

— Привет, Данилов! А я тебя жду!

Елена приветливо улыбалась, но смотрела немного настороженно.

— Привет! — Он улыбнулся в ответ. — Какими судьбами?

— На Центре конференция в десять. Я приехала пораньше и решила заглянуть к тебе. Не помешала?

— Это здорово, что ты пришла! — ответил Данилов. — Просто здорово!

— Правда? Ты не сердишься? — Елена подошла вплотную к Данилову и посмотрела ему в глаза.

— Уже нет, — ответил Данилов и обнял ее.

— Правда? — переспросила Елена, прижимаясь щекой к джинсе даниловской куртки.

— Правда.

— Ты… это… Прости меня, пожалуйста, я была…

— Не надо извинений и покаяний, — перебил Данилов, прижимая к себе Елену еще крепче. — Мне ведь тоже есть в чем каяться. Лучше обойдемся без этого. Обнулим, так сказать, счет и забудем.

— Кто из нас не без греха?

— Замнем для ясности. Давай просто представим себе, что никакой субботы на прошлой неделе не было… — предложил Данилов.

— И воскресенья тоже, — добавила Елена.

— И воскресенья не было. Была пятница, а после нее сразу наступил понедельник.

— Ага. Как там у классиков? Понедельник начинается в субботу?

— В пятницу вечером, — поправил Данилов. — Разве ты забыла, что субботы совсем не было?

Елена высвободилась из его объятий и посмотрела на часы.

— В моем распоряжении еще есть сорок минут. Угостишь меня мороженым?

— Конечно, угощу. Тут рядом есть уютное кафе, которое открывается в девять. Заодно и отметим мое увольнение.

Держась за руки, они пошли по двору.

— Ты уже уволился? — уточнила Елена. — Или принял окончательное решение?

— Еще не совсем, но заявление написал и отдал. Две недели отрабатывать не придется. Осталось только подписать обходной и получить трудовую книжку. И все, гуд бай, май Склиф, гуд бай…

— И хрен бы с ним! — громко сказала Елена. — На Склифе белый свет клином не сошелся! Надеюсь, что твое прощание с этим храмом экстренной медицины обойдется без слез!

— Слезы – это не мой стиль, — рассмеялся Данилов, — ты же знаешь. Да и потом, как ни крути, а все к лучшему в этом лучшем из миров.

— Помнишь, у О. Генри: «Дело не в дорогах, которые мы выбираем…».

— «А в том, что внутри нас заставляет выбирать наши дороги!».

— И по аналогии можно сказать, что дело не в том, кого мы выбираем в спутники жизни, а в том, что заставляет нас выбрать именно этого человека.

— И эту профессию! — добавил Данилов.

— И работу!

— И мороженое!

— О да! — рассмеялась Елена. — Выбор мороженого такое же ответственное дело, как и выбор жизненного пути.

— Конечно. Ведь некачественным мороженым можно отравиться и умереть. Весь жизненный путь накроется медным тазом по причине неправильного выбора мороженого.

— Ну, от пищевой токсикоинфекции умереть трудно, — возразила Елена.

— Почему? — удивился Данилов. — Разве ты не знаешь, как это бывает? Привезут с пищевой токсикоинфекцией в больницу, положат на сквозняке, поленятся протереть кожу перед уколом, и пожалуйста – получайте двустороннюю пневмонию с сепсисом в придачу. И кто сказал, что от мороженого бывает только пищевая токсикоинфекция? А как насчет холеры?

— Еще одна фраза – и мы не пойдем есть мороженое. — Елена погрозила Данилову пальцем.

— Так я к этому и веду, — признался Данилов. — Сэкономить хочу, мороженое-то нынче недешево…

Примечания.

1.

Перевод В. В. Малявина.

2.

Имеется в виду преобразование Министерства здравоохранения РФ в Министерство здравоохранения и социального развития РФ, произошедшее в 2004 году.

3.

«Аbеrrаtiо iсtиs» – юридический термин, означающий изменение направления преступного деяния по обстоятельствам, лежащим вне воли виновного.

4.

Аmу Winеhоиsе «Rеhаb». — Перевод автора.

5.

Мортидо – психоаналитический термин, означающий влечение к смерти. Зигмунд Фрейд писал: «Мы… пришли к необходимости различать два вида инстинктов: те, которые стремятся привести живые существа к смерти, и другие, сексуальные инстинкты, которые вечно стремятся к обновлению жизни и достигают этого». — Прим. автора.

6.

Эрик Леннард Берн, настоящее имя: Леонард Бернштейн (1910–1970 гг.) — американский психолог и психиатр.

7.

Клетка Фарадея, которую также называют «щитом Фарадея» – заземлённая клетка, изготовленная из хорошо проводящего ток металла. Служит для защиты чувствительной аппаратуры от воздействия внешних электромагнитных полей. Названа в честь своего изобретателя – английского ученого Майкла Фарадея.

Оглавление.

Доктор Данилов в Склифе. Глава первая. Институт, в который попадают без экзаменов. Глава вторая. Первый блин скандалом. Глава третья. Кокс, «Винт» и травля тараканов. Глава четвертая. Нелирическое отступление, или «Это Склиф, детка!». Глава пятая. Этот безумный мир так тесен! Глава шестая. Взятки гладки. Глава седьмая. Аbеrrаtiо istиs[3]. Глава восьмая. Больница при институте или институт при больнице? Глава девятая. Индийское кино, или метафизика на грани фантастики. Глава десятая. Умеренность – мать всех добродетелей, кроме одной. Глава одиннадцатая. Ограбление по-склифосовски. Глава двенадцатая. Самая известная больница в мире. Глава тринадцатая. Дипломатическая миссия. Глава четырнадцатая. День дурацких вопросов. Глава пятнадцатая. Плох тот рябчик, который не мечтает стать страусом. Глава шестнадцатая. Превратности любви, или либидо и мортидо. Глава семнадцатая. Дорога к истине вымощена парадоксами. Глава восемнадцатая. Клетка Фарадея[7]. Глава девятнадцатая. Изыди, окаянный! Примечания. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7.