Доктор Данилов в Склифе.

Глава девятнадцатая. Изыди, окаянный!

В Склиф отправились вместе – у обоих было воскресное дежурство.

— Утро-то какое! — восхитилась Ольга, когда они вышли на улицу.

Несмотря на раннее время, на скамейках возле подъезда уже сидели две пожилые женщины. На Ольгу они только неодобрительно покосились, уделив почти все свое внимание Данилову.

— Соседи уверены, что я проститутка, — сказала Ольга, когда они немного отошли от подъезда. — Живу одна, часто дома не ночую, иногда ко мне приходят в гости мужчины. О том, что я когда-то училась на врача, все давно забыли. А я не напоминаю. Так спокойнее, не будут доставать просьбами измерить давление и сделать укол. Кстати, я краем уха слышала о твоих проблемах. Чем все закончилось?

— Еще не закончилось, но скорее всего мне придется уйти.

В подробности Данилов вдаваться не хотел, но Ольге подробности и не требовались.

— Везет же людям! — откровенно позавидовала она. — Уходят куда-то!

— Оль, ты чего? — удивился Данилов. — Какое такое везение?

— Обыкновенное! Когда жизнь кипит, бурлит, когда в ней все меняется и она не похожа на заросший ряской пруд! — судя по серьезному выражению Ольгиного лица, она не издевалась, а говорила то, что думала. — Когда нет этой проклятой рутины!

— Частые перемены – это, знаешь ли, не всегда хорошо, — вздохнул Данилов. — А кое-кто считает, что это просто ужасно!

— Ни слова о жене, домашних проблемах и совместных планах на будущее! — предостерегла Ольга. — Мы с тобой всего лишь весело проводим время, не более того. Что же касается рутины, то меня она просто убивает… Из года в год ходить в одно и то же отделение, работать бок о бок с одними и теми же людьми. Они еще не раскрыли рта, но я уже знаю, что они сейчас скажут. Такое впечатление, что жизнь остановилась. А потом она внезапно закончится…

— Кто ж тебе мешает поменять работу?

— Менталитет. — Ольга взяла Данилова под руку. — Боязнь потерять то, что имею…

— Что именно?

— Ну, определенное положение, статус… На новом месте придется лепить свой авторитет с нуля. Доказывать коллегам, что я не глупее их, строить сестер… Сразу начинаешь сомневаться, а стоит ли овчинка выделки? И в результате остаешься на старом месте. Остаешься и думаешь: «Как же все достало!» Лучше, когда кто-то решает за тебя, или просто так складываются обстоятельства. Не остается возможности в последнюю минуту передумать и врубить задний ход. Ах, это же Склиф! А если вдуматься, то чем наше отделение отличается от точно такого же, ну хотя бы, в сто двадцатой больнице? Да ничем! Разве что количество ученых степеней на душу населения там меньше… Чему ты улыбаешься? Считаешь меня идиоткой?

— Нет, просто думаю о том, как все странно складывается. Я не хочу уходить из Склифа, а меня вынуждают. Ты ушла бы, но тебя никто не гонит. Каждому – свое, и у каждого это свое совсем не такое… Прикольно, прикольно все это.

— «Прикольно» – неподходящее слово. От приколов должно становиться весело, а не грустно.

— Так, может, кому-то от этого и весело, — предположил Данилов.

— Кому?

— Кто смотрит на нас со стороны…

— Ой, давай без метафизики и эзотерики, ладно? — попросила Ольга. — А то мы договоримся до того, что у каждого свой путь, который надо пройти до конца, и все такое… Ненавижу! От одной мысли о том, что кто-то может решать за меня, что и как я должна делать, мне становится не по себе!

— Мне тоже, — признался Данилов.

— Приятно встретить единомышленника! — рассмеялась Ольга.

Примерно в двадцати метрах от ворот Склифа Ольга остановилась и сказала:

— Спасибо за компанию, дальше я пойду одна. Надумаешь – заходи в гости, я тебе всегда рада.

— Счастливого дежурства! — ответил Данилов.

— И вам не болеть, — улыбнулась Ольга.

Оглянулась по сторонам, украдкой чмокнула Данилова в щеку и пошла к воротам, на ходу нашаривая в сумке пропуск.

Данилов вспомнил, что его пропуск остался дома. Он не таскал пропуск с собой постоянно, а брал только на дежурства.

«Сейчас буду долго объяснять, что я свой», — обреченно подумал Данилов, но тревога его оказалась напрасной. На воротах стоял знакомый охранник, без вопросов пропустивший Данилова на территорию института.

В ординаторской Данилова встретил заспанный Агейкин.

— Хорошая ночь была, — похвастался он. — С половины первого – ни одной «скорой». Выспался на три дня вперед…

«Значит, мне поспать вообще не удастся», — подумал Данилов.

— За затишьем всегда следует обвал. А за обвалом – затишье. Говорят, тебе выговор дали?

— Дали, — подтвердил Данилов.

— Сволочи! — прочувственно сказал Агейкин. — Мы их лечим, а они на нас жалобы пишут. А начальство жалобам не верит, но нас наказывает. Меня одна дура обвинила в том, что я, пока она лежала в реанимации, спер у нее изо рта золотые коронки! Причем не просто спер, а заменил на металлические! Представляешь?

— Представляю. Выговор дали?

— Дали. Не за коронки, конечно, а за то, что рано перевел ее в отделение. А рано я ее перевел потому, что в реанимации места не было. Вот так… Меня потом вся больница «стоматологом» дразнила. Эх, лучше не вспоминать, сколько раз я незаслуженно получал по ушам…

— Лучше вспоминать, сколько раз не получал.

— Такого не было, — покачал головой Агейкин. — За все получал. И за свои косячки, и за чужие…

— Ладно, хватит ныть. Сдавайся.

— Сдаюсь. — Агейкин выложил на стол ключи от сейфа. — Больных нет, в журналах я уже расписался.

Едва за Агейкиным хлопнула дверь, как повалили «скорые». Отравление за отравлением. Опасения его были не напрасны. Кто-то перепил снотворного по дури, кто-то с суицидальной целью…

Три любителя грибов поступили один за другим… Кто сам грибочки собирал, кого в гостях угостили. Те, кто отравился собственноручно собранными грибами, всегда рассказывают о том, сколько лет они собирают грибы и ни разу – ничего, кроме удовольствия. А вот на этот раз не повезло… Лучше бы уж шампиньоны ели, честное слово.

Юноша семнадцати лет отравился водкой.

— Водка-то нормальная была, только я много выпил, наверное…

— У Марины, медсестры из трансплантологии, так племянник умер, — сказала медсестра Маша. — Мать домой пришла, а он на полу мертвый валяется, а на столе литровая бутылка стоит. И водки там на донышке…

— По идее, если с организмом все в порядке, то должен включиться рвотный рефлекс, — сказал Данилов. — Самозащита срабатывает…

— У этого не сработала, — вздохнула Маша. — Я чем дальше живу, тем убеждаюсь – лучше без детей. И хлопот меньше, и разочарований.

«Выйдешь замуж – сразу изменишь свое мнение», — подумал Данилов, но переубеждать Машу не стал. Сама разберется…

Елена не звонила. Данилов тоже не звонил. Не было ни желания, ни времени. Время от времени в душе колыхалась горечь. Даже не горечь, а злость. Злость на Елену (неужели она его не понимает?) и на себя самого (ты, брат, тот еще кобель, сразу же сообразил, где и с кем утешиться).

Данилов пообещал себе, что завтра же вечером поговорит с Еленой серьезно. Надо же внести ясность. Может, ей еще что-то не нравится, пусть скажет об этом прямо.

Несмотря на все произошедшее, представить свою жизнь без Елены Данилову было трудно. Сразу же появлялось некое чувство пустоты. Ближе к вечеру Данилов уже злился только на себя одного. Повел себя как персонаж дешевой мыльной оперы, этакий мачо-кобелячо. Можно было просто объяснить Елене, что ее выпады сильно его задевают, а не устраивать этого представления с уходом. Впредь надо быть сдержаннее, вести себя по-мужски, а не истерить, как кисейная барышня.

Сегодня Данилов радовался обилию поступающих. Работа отвлекала от грустных дум, да и время летело быстро. Выбившись из привычной колеи, Данилов не принес на дежурство никакой еды, но это обстоятельство его не расстроило – надо же иногда устраивать нечто вроде разгрузочных дней. К тому же крепкий чай превосходно отбивал аппетит.

— В реанимацию женщину привезли, тридцать два года, — Маша вернулась с перекура и делилась новостями, — у нее неделю назад муж умер в нашей сосудистой хирургии. Перевели из сто двадцать третьей больницы с угрозой разрыва аневризмы брюшной аорты, наши его продержали три дня в палате, пока аневризма на самом деле не разорвалась, и только тогда взяли на операцию. Ну, в общем, не спасли. Жена такой скандал устроила – с двенадцатого этажа на первом слышно было. А как похоронила – отравилась реладормом.

— А реладорм где взяла? — спросил Данилов. — Его ведь без рецепта не купишь?

— Этого не знаю. — Маша пожала плечами. — Мы с девчонками поспорили – вот как это объяснить? Такая любовь сильная или банальный страх остаться одной, без каменной стены?

— Состояние тяжелое?

— Тяжелое.

— Ну, если выживет, тогда спросите.

— Кто ж на такие вопросы отвечать будет, Владимир Александрович? Вы что, смеетесь?

— Нет, не смеюсь. Просто кроме нее некому ответить на этот вопрос.

— Наверное, это любовь… — предположила Маша. — Ну а теперь-то чему вы улыбаетесь?

— Тому, как причудливо сочетаются в вас романтизм и практицизм, — признался Данилов.

— Да – я практичный романтик, — кивнула Маша. — И помечтать люблю, и деньги считать умею. Дитя двадцать первого века.

Данилов внезапно почувствовал себя не очень молодым. Ощущение, если честно, было не из приятных. «Врачу вообще невозможно оставаться молодым, — подумал Данилов. — Во-первых, сразу же после окончания института нас начинают величать по имени-отчеству. Во-вторых, держаться надо солидно. В-третьих, все молодые врачи прибавляют себе возраст, чтобы казаться опытнее. Так незаметно и расстаешься с молодостью. Впрочем, зря я кручинюсь, меня ж вчера в магазине два раза молодым человеком назвали и в метро один раз. Так что не все еще потеряно…».

— А вчера в столичных новостях выступал архитектор и рассказывал про Склиф, — вспомнила Маша. — У нас планируется какое-то грандиозное строительство – современный клинический корпус, который протянется от Садового кольца вдоль проспекта Мира, новый патологоанатомический корпус, здоровый такой…

— А старый снесут?

— Наверное. Только нам ничего не построят, — вздохнула Маша. — Будем в старом здании сидеть.

— Да у нас вроде с пространством все нормально, — сказал Данилов.

— Корпус маленький, — не согласилась Маша.

— На одну реанимацию, три отделения и наш приемный покой – в самый раз.

— Могли бы построить новый корпус и добавить отделений здесь, а не открывать где-то там, в сто тридцать шестой.

— Москва – большой город с огромными транспортными проблемами. Нерационально устраивать один мегацентр отравлений. Лучше рассредоточить отделения по городу. Так пациенты будут быстрее попадать на койку, а это очень важно.

— А вы сами, Владимир Александрович, в сто тридцать шестую уйдете или у нас останетесь?

— Боюсь, что ни туда и ни сюда, — ответил Данилов. — Был у меня на днях не очень приятный разговор с Ромашовым…

— С ним другого разговора и быть не может! Он же Такой Большой и Строгий Начальник!

— И он мне заявил, что мое присутствие в Склифе нежелательно!

— А вы что?

— Думаю. Знаете же поговорку: «Насильно мил не будешь».

— Жаль, если вы уйдете, — вздохнула Маша. — У нас в приемном нормальные доктора почему-то вообще не задерживаются.

— Работа не самая приятная, вот и уходят, — заметил Данилов. — Я тоже не горю желанием годами торчать на приеме.

— А вот мне, Владимир Александрович, наоборот, в отделении не нравится. Там скучно, и лица каждый день одни и те же. Правда, старшей сестрой в отделение я бы пошла.

— Почему?

— Старшая сестра – это другое дело. Белый человек. Ходишь, всех пинаешь, а сама особо не напрягаешься…

— Боюсь, Маша, что у вас превратное представление о плюсах и минусах должности старшей сестры. Это собачья работа. Старшая сестра руководит средним и младшим персоналом, отвечает как за внутренний распорядок, так и за санитарное состояние отделения, получает и хранит лекарства, обучает сестер, затыкает собой все дыры, которые больше заткнуть некем. Разве не приходилось видеть, как старшие сестры на кухню за обедом ездят?..

— Сдаюсь, Владимир Александрович! — Маша подняла вверх обе руки. — Вы меня убедили! В старшие сестры – ни ногой. Только в главные.

— Да там еще хуже…

Приехавшая карета «скорой» помешала Данилову отговорить Машу и от продвижения в главные сестры.

Пациент оказался ветеринарным врачом. А заодно и наркоманом со стажем. Сегодня он в очередной раз решил ввести себе в вену кетамин (средство для анестезии, блокирующее нервные окончания без угнетения дыхания и кровообращения, а также – сильный галлюциногенный наркотик. — Прим. автора), сэкономленный на даваемых в клинике наркозах, и немного превысил дозу. Повезло чуваку. Если бы превысил намного – оказался бы в реанимации или вообще в морге.

— Что-то увлекся я сегодня, — ветеринар-наркоман был хоть и вял, но соображать соображал.

«Увлекся ты давно», подумал Данилов, вглядываясь в расширенные зрачки пациента. Тот смирно лежал на кушетке.

— Не надо было водярой догонять…

— Добрая мысля приходит опосля, — прокомментировал Данилов, измеряя пациенту давление.

— Это правда, — согласился тот. — Давно бы бросил это дерьмо, да больно уж глюки качественные. Причем вижу не абы что, а что хочу…

— Сейчас-то что видите? — спросил Данилов.

— Сейчас вас, доктор, вижу, — пациент повернул голову, — сестру, дверь. Глюков нет, были да ушли…

Голова вернулась в исходное положение.

— А вот на потолке что-то вроде карты Москвы вижу… Только масштаб больно мелкий…

— Давайте я помогу вам раздеться для осмотра, — предложил Данилов.

Пациент покорно дал себя раздеть.

— Собачку или кошечку держите? — поинтересовался он, когда Данилов пальпировал печень.

— Не держу.

— Жаль, — пациент выпятил нижнюю губу, — а то мы с вами скооперировались бы.

«Ты скоро с гробовщиком скооперируешься, — вздохнул про себя Данилов. — Тощий, серый, и печень чуть ли не до мочевого пузыря достает. Тридцать один год, а уже не жилец».

По рукам и ногам ветеринара змеились следы от инъекций, желваки, рубцы, попадались и незажившие нарывы.

— Вот подлечусь у вас – и брошу все! — пообещал пациент. — И с бухлом завяжу, и с ширевом. А чтобы не тянуло – делом займусь. Диссертацию начну писать.

— Правильно мыслите, — одобрил Данилов, прекрасно понимая, что первым делом после выписки пациент начнет бухать и ширяться. Хорошо еще, если прямо в отделении не сорвется…

Данилов ожидал придирок на утренней конференции, но их не было. То ли не к чему было придраться, то ли в отсутствие заместителя директора по лечебной работе никто не хотел этим заниматься.

Как только пятиминутка закончилась, к Данилову обернулся Марк Карлович, сидевший впереди него:

— Владимир Александрович, пойдемте ко мне. Есть разговор. Ненадолго.

По выражению лица Марка Карловича Данилов понял, что разговор будет не из приятных.

По дороге не разговаривали. Шли молча, как чужие. Только усевшись в свое кресло, заведующий приемным отделением обрел дар речи:

— Владимир Александрович, я говорю с вами не по чьему-то поручению, а по своей собственной инициативе…

«Не исключено, что это действительно так», — подумал Данилов.

— Сложилось так, что вы стали… как бы это сказать… персоной нон грата… Это, как вы сами понимаете, ничего хорошего вам не сулит… Поэтому… в ваших же интересах…

— Марк Карлович, скажите проще: «Изыди, окаянный!».

— Окаянный… Ну зачем так резко, — укорил Марк Карлович. — Хотя, не стану спорить, смысл вы уловили точно. Лучше бы вам, Владимир Александрович, уйти по собственному желанию, и чем раньше, тем лучше. Это не угроза, не подумайте, просто мой совет. Вас там, — Марк Карлович указал глазами в потолок, — не просто невзлюбили, на вас ополчились. Все ваши действия будут рассматриваться чуть ли не в лупу, и придирок посыплется немерено. У нас уж если решили кого-то сожрать, так сожрут с потрохами, простите мне столь грубое сравнение. Мне с вами работалось хорошо, как подчиненный вы меня совершенно не напрягали, но увы, к моему мнению здесь мало кто прислушивается. Поймите правильно – мне бы не хотелось расставаться с вами по-плохому, если можно расстаться по-хорошему…

Данилов иронически улыбнулся.

— Совсем по-хорошему, конечно, не получится, — поправился Марк Карлович, — но хотя бы трудовую книжку себе не испачкаете…

Данилов улыбнулся снова.

— Это все, что я хотел вам сказать, Владимир Александрович.

«Можно, конечно, поупираться рогом, — подумал Данилов. — Будет весело, но в конце концов все равно придется уйти. Со щитом или на щите, как говорили древние спартанцы. Как это по-латыни?.. «Аут кум скуто, аут ин скуто». Но лучше, наверное, уйти прямо сейчас. И гори он синим огнем, этот институт имени Склифосовского. Образно, разумеется…».

— Спасибо, Марк Карлович. Давайте я прямо сейчас и напишу заявление. Сегодняшним днем?

— Пишите сегодняшним днем, — кивнул заведующий отделением, освобождая Данилова от положенной по закону отработки двух недель. — Вот вам бумага…

Как только заявление было написано, напряжение, витавшее в воздухе, тут же исчезло.

— Я рад, что вы меня правильно поняли. — Марк Карлович буквально просветлел лицом. — Вот, возьмите мою визитку…

— Спасибо. — Данилов взял роскошную, с позолотой визитную карточку и спрятал ее в карман халата.

— Если вам понадобится рекомендация – давайте мои координаты.

— Спасибо, Марк Карлович.

— Я скажу, что вы были вынуждены уйти из-за реорганизации токсикологической службы.

— Хорошо, я запомню.

— Заявление оставьте, старшая сестра отнесет его в кадры. — Марк Карлович размашисто написал на даниловском заявлении «Не возражаю» и расписался. — Вот вам обходной лист, — Марк Карлович расписался и в обходном листе, — идите, собирайте автографы, а к одиннадцати подойдете в кадры за трудовой книжкой.

— А они успеют с приказом к одиннадцати? — удивился Данилов, забирая обходной лист.

— Успеют, успеют, — обнадежил Марк Карлович. — У нас это быстро, раз-два и готово. Особенно в исключительных случаях.

— А я что, исключительный случай?

— Самый что ни на есть, — подтвердил заведующий отделением. — Можете гордиться.

— Я горжусь, — ответил Данилов. — Спасибо за все, Марк Карлович. Теперь, после того, как вы подписали мое заявление, могу сказать, не рискуя прослыть подхалимом, что лучшего начальника у меня, наверное, никогда не было.

— Очень приятно слышать! — Марк Карлович встал и крепко, с чувством пожал Данилову руку. — Удачи вам, доктор!

Данилов переоделся, но свои нехитрые пожитки забирать не стал. «Какой смысл таскаться с ними по Склифу? — подумал он. — Получу трудовую и тогда зайду за вещами». Выйдя из ординаторской, Данилов опять вспомнил про то, что при нем нет пропуска, который при увольнении положено сдавать. Ехать домой за пропуском не хотелось. «Если им так приспичило от меня избавиться, то отдадут трудовую и без пропуска», — рассудил Данилов и вышел во двор.

Во дворе Данилов сразу же увидел Елену. Сначала подумал, что это галлюцинация. Зажмурился, тряхнул головой так, что где-то в шее хрустнуло, открыл глаза и убедился, что это не призрачное видение, а действительно Елена. В своем любимом синем брючном костюме. Деловая женщина – мечта романтика.

— Привет, Данилов! А я тебя жду!

Елена приветливо улыбалась, но смотрела немного настороженно.

— Привет! — Он улыбнулся в ответ. — Какими судьбами?

— На Центре конференция в десять. Я приехала пораньше и решила заглянуть к тебе. Не помешала?

— Это здорово, что ты пришла! — ответил Данилов. — Просто здорово!

— Правда? Ты не сердишься? — Елена подошла вплотную к Данилову и посмотрела ему в глаза.

— Уже нет, — ответил Данилов и обнял ее.

— Правда? — переспросила Елена, прижимаясь щекой к джинсе даниловской куртки.

— Правда.

— Ты… это… Прости меня, пожалуйста, я была…

— Не надо извинений и покаяний, — перебил Данилов, прижимая к себе Елену еще крепче. — Мне ведь тоже есть в чем каяться. Лучше обойдемся без этого. Обнулим, так сказать, счет и забудем.

— Кто из нас не без греха?

— Замнем для ясности. Давай просто представим себе, что никакой субботы на прошлой неделе не было… — предложил Данилов.

— И воскресенья тоже, — добавила Елена.

— И воскресенья не было. Была пятница, а после нее сразу наступил понедельник.

— Ага. Как там у классиков? Понедельник начинается в субботу?

— В пятницу вечером, — поправил Данилов. — Разве ты забыла, что субботы совсем не было?

Елена высвободилась из его объятий и посмотрела на часы.

— В моем распоряжении еще есть сорок минут. Угостишь меня мороженым?

— Конечно, угощу. Тут рядом есть уютное кафе, которое открывается в девять. Заодно и отметим мое увольнение.

Держась за руки, они пошли по двору.

— Ты уже уволился? — уточнила Елена. — Или принял окончательное решение?

— Еще не совсем, но заявление написал и отдал. Две недели отрабатывать не придется. Осталось только подписать обходной и получить трудовую книжку. И все, гуд бай, май Склиф, гуд бай…

— И хрен бы с ним! — громко сказала Елена. — На Склифе белый свет клином не сошелся! Надеюсь, что твое прощание с этим храмом экстренной медицины обойдется без слез!

— Слезы – это не мой стиль, — рассмеялся Данилов, — ты же знаешь. Да и потом, как ни крути, а все к лучшему в этом лучшем из миров.

— Помнишь, у О. Генри: «Дело не в дорогах, которые мы выбираем…».

— «А в том, что внутри нас заставляет выбирать наши дороги!».

— И по аналогии можно сказать, что дело не в том, кого мы выбираем в спутники жизни, а в том, что заставляет нас выбрать именно этого человека.

— И эту профессию! — добавил Данилов.

— И работу!

— И мороженое!

— О да! — рассмеялась Елена. — Выбор мороженого такое же ответственное дело, как и выбор жизненного пути.

— Конечно. Ведь некачественным мороженым можно отравиться и умереть. Весь жизненный путь накроется медным тазом по причине неправильного выбора мороженого.

— Ну, от пищевой токсикоинфекции умереть трудно, — возразила Елена.

— Почему? — удивился Данилов. — Разве ты не знаешь, как это бывает? Привезут с пищевой токсикоинфекцией в больницу, положат на сквозняке, поленятся протереть кожу перед уколом, и пожалуйста – получайте двустороннюю пневмонию с сепсисом в придачу. И кто сказал, что от мороженого бывает только пищевая токсикоинфекция? А как насчет холеры?

— Еще одна фраза – и мы не пойдем есть мороженое. — Елена погрозила Данилову пальцем.

— Так я к этому и веду, — признался Данилов. — Сэкономить хочу, мороженое-то нынче недешево…