Большая книга одесского юмора.

Одесский юмор: новые имена, или Литература продолжается.

Предлагая читателям «Большую книгу одесского юмора», составленную из произведений одесских авторов конца 20-го и начала 21-го веков, я руководствовался теми же принципами.

При этом я льщу себя надеждой, что высокий литературный уровень одесского юмора все-таки удалось со временем не только сохранить, но и приумножить. И в значительной степени, как мне кажется, все это произошло благодаря появлению в Одессе первого после 70-летнего перерыва юмористического журнала «Фонтан», который вот уже почти 20 лет я имею честь и удовольствие редактировать. Именно он – «Фонтан», как мне представляется, и собрал на своих страницах не только лучших из нынешних одесских (и не только!) юмористических авторов, но и многих из тех литераторов, кто, несмотря на занятия «серьезной» литературой, охотно уделяет внимание и «веселому» жанру.

За годы существования журнала были написаны и увидели свет сотни новых рассказов и стихов, пародий и миниатюр, острот и афоризмов, карикатур и шаржей. Нет никаких сомнений в том, что если бы не «Фонтан», 90 % из написанного, опубликованного в журнале и вышедшего потом отдельными книгами просто бы не существовало.

И как сказал классик жанра наш земляк Михаил Жванецкий, «это место осталось бы пустым».

К слову, вот что написал Михал Михалыч к 15-летию «Фонтана»:

Ребята, фонтанируйте дальше. Вы проехали Малый, Средний… Теперь это – Большой Фонтан. Не в силах конкурировать, я отошел. Освобождаю проход. ШутИте мало, медленно и редко. Это запоминается. Медленная острота легче нащупывает мысль. Кому я советую? Зачем перебиваю сам себя?! Мы все – профессионалы. Кто выжил – живет!
Ваш, Ваш И Твой М. Жванецкий.

К слову, давно ставший классиком, блистательный автор и исполнитель собственных произведений Михал Михалыч Жванецкий в последние годы стал выпускать – том за томом – полное собрание своих сочинений. И, что интересно, пятый том этого прекрасного издания полностью состоит из текстов, написанных уже в 21-м веке. (К тому же, как я слышал, уже готовится к выходу шестой и чуть ли не седьмой!).

А теперь позвольте мне представить вам авторов этого тома – писателей-одесситов, имена которых вы видите на обложке. Мне тем более приятно это сделать, что все последние годы именно они и составляли авторский костяк журнала «Фонтан».

Итак (в алфавитном порядке):

Борис Бурда – один из самых известных игроков интеллектуальной игры «Что? Где? Когда?». Участвуя в ней, выиграл трех Хрустальных и одну Бриллиантовую сову.

Автор книг о пище – как для ума, так и для всего остального: «Угощает Борис Бурда», «Интеллектуальные игры не только для знатоков», «Разговоры вокруг еды», «Происхождение тютельки, или Малая энциклопедия смешного» и др.

Михаил Векслер – иронический поэт. Печатается с 1994 года.

Его стихи и миниатюры публиковались в журналах «Красная Бурда», «Магазин», «Вопросы литературы», «Радуга», «Октябрь», «Кукумбер».

Автор книг «Руки прекрасные порывы» и «Песня о страусе», вышедших в Москве и Одессе.

Георгий Голубенко – прозаик, драматург, сценарист.

Спектакли, поставленные по его комедиям, широко шли в театрах России, Украины и за рубежом.

Автор книги «Рыжий город» (Новые одесские рассказы), вышедшей в Одессе в 2004 году и мгновенно ставшей бестселлером.

По некоторым сюжетам «Рыжего города» режиссером Владимиром Алениковым снят фильм «Улыбка Бога, или Чисто одесская история», неоднократно получавший призы зрительских симпатий…

Роман Карцев – артист эстрады, кино и театра, народный артист России. В 60-х годах вместе с Михаилом Жванецким и Виктором Ильченко работал в театре под руководством Аркадия Райкина. Потом они создали свой театр, сначала в Одессе, а затем и в Москве. Их блестящие монологи и миниатюры – «Авас», «Как пройти на Дерибасовскую», «Дедушка», «Кассир и клиент», «Собрание на ликеро-водочном заводе», «Диспут», «Раки» и многие другие давно стали эстрадной классикой… В последние годы Роман Карцев стал исполнять тексты, которые пишет для себя сам. Автор книг «Малой, Сухой и Писатель», «Родился я в Одессе», «Приснился мне Чаплин…».

Валерий Хаит – писатель, редактор.

Капитан легендарной одесской команды КВН конца 60-х.

Один из основателей Юморины.

С 1997 года – главный редактор одесского юмористического журнала «Фонтан».

Дважды лауреат фестиваля юмора «Золотой Остап» (Санкт-Петербург).

Составитель томов «Одесский юмор» в Антологии сатиры и юмора России ХХ века и «Большой фонтан одесского юмора» (Москва, изд. ЭКСМО).

Автор проекта и редактор серии «Новый одесский юмор». (Там же).

В. Х.

Георгий Голубенко. Рыжий город, или Четыре стороны смеха. (Новые одесские рассказы).

Каждый город имеет свой цвет.

Москва – белокаменная.

Иерусалим – золотой…

Одесса – город рыжий.

Построенный из рыжего камня, купающийся в ослепительно-рыжем солнце, он рыжий еще и потому, что вот уже более двухсот лет блестяще исполняет, как говорится, на мировой арене роль рыжего клоуна, постоянно развлекающего всех, кто приезжает сюда, своими смешными, а иногда чуть печальными шутками.

Впрочем, в том, что одесситы беспрерывно шутят, уверены только приезжие. На самом деле это не так. Просто одесситы так разговаривают.

Помню, в детстве, еще при советской власти, наш сосед жаловался всем собравшимся на коммунальной кухне:

– Ну как я могу преподавать в юридическом институте, когда у нас в стране понятия «украдено» и «пропало» имеют противоположный смысл? Потому что то, что не украдено, то как раз пропало, а то, что украдено, наоборот, сохранено и служит людям!..

И так излагал свои мысли не только он, а практически все, с кем я когда-либо сталкивался в Одессе, причем постоянно, повсеместно и по любому поводу.

В общем, если вы, приехав в Одессу, думаете, куда бы вам пойти, чтобы увидеть и услышать что-нибудь смешное, можете смело идти на все четыре стороны…

На эту способность всех одесситов (включая малоинтеллигентных биндюжников) к парадоксальному мышлению, способность, вообще-то свойственную только гениальным физикам и великим конферансье, обратил когда-то внимание мальчик из культурной семьи, рожденный на Молдаванке. И написал знаменитые теперь на весь мир «Одесские рассказы». Мальчика звали Исаак Бабель, а название его книги, я думаю, – даже и не название книги, а определение нового жанра, в котором все мы, пишущие об Одессе, пытаемся что-то делать в меру сил своих и способностей…

Г. Г.

Пожар на Слободке.

Моим самым ярким детским впечатлением от Одессы был пожар. В центре Слободки. Так сказать, в самом престижном ее районе. Рядом с психбольницей. Горел дровяной сарай.

Я тут недавно видел другой пожар, примерно в том же районе. Горела какая-то контора. Или, как теперь говорят, офис. Какой разительный контраст в пользу первого возгорания! Во втором случае мы имели вялое малоинтересное зрелище: никто ничего не тушил. Хозяин офиса – бизнесмен, сидя в автомобиле, обзванивал по мобильному телефону своих друзей-бизнесменов. Те приезжали и, быстро договорившись о цене, сдавали хозяину под расписку кипы бумаг. Его помощник, как в паровозную топку, забрасывал эти бумаги в окна горящего офиса, и смысл происходящего был внятен даже такому далекому от большого бизнеса человеку, как я. Вот придут к этим бизнесменам налоговые инспекторы:

– А ну предъявите ваши финансовые документы!

– Сгорели во время пожара.

– А у вас что, был пожар?

– У нас, слава богу, нет, а вот у бизнесмена такого-то, к сожалению, был. А мы ему как раз в этот день документы свои на хранение сдали…

– А чем докажете?

– Что? То, что сдали? Пожалуйста, вот расписка. А то, что у него как раз в этот момент был пожар, так иначе оно и быть не могло. Это же у него такой бизнес…

Нет, в детстве, неподалеку от психбольницы, все было значительно интереснее!..

Посмотреть, как горит дровяной сарай, собралось пол-Слободки. Вокруг царило приподнятое настроение. Хозяева, понимая, что одним сараем дело не ограничится, выносили из рядом стоящего ветхого дома нехитрый скарб, но тут, оглашая округу воем сирены, кваканьем клаксона и звоном медного колокола, к дому подъехал пожарный автомобиль – грузовик ярко-красного цвета с лестницей на кабине и тремя пожарными в кузове.

– Внимание, товарищи бойцы! – закричал их командир, вылезая из кабины с секундомером в руках. – Вижу пожар второй степени. На боевой рубеж выходи!

Пожарные спрыгнули на землю.

– Стоп, стоп, стоп!.. – закричал главный пожарный. – Это все никуда не годится! Ну что, Причитайло, где твои восемнадцать секунд по нормативу? А кто мне на учениях говорил: «Вот будет пожар, тогда и увидите»? Ну вот, пожалуйста, пожар я вижу и вижу, что у тебя опять двадцать три! Ну что же, давайте все в кузов, выпрыгиваем еще один раз!

– А может, тушить начнете, товарищи пожарники? – робко спросил кто-то из погорельцев. – Вон уже и на дом перекинулось…

– У вас один дом на уме, – строго ответил главный пожарник, – а я за весь город ответственный! Где же мне еще подчиненных учить, как не в боевой обстановке? Внимание, товарищи бойцы! Вижу пожар теперь уже третьей степени! На боевой рубеж выхо-ди!.. Вот, уже лучше… Все-таки двадцать одна секунда. А знаешь почему, Причитайло, у тебя все-таки двадцать одна, а не восемнадцать? Потому что спрыгивать надо, а ты, извини, сползаешь, как беременная женщина! Вот посмотри, как Кузнецов спрыгивает! А ну, Кузнецов, покажи ему еще один раз, как это делается!

– Слушаюсь, товарищ командир! – лихо откозырял Кузнецов, ловко залез в кузов, ловко спрыгнул на землю, но так и остался лежать на земле.

– А, черт, нога!..

– Что «нога», Кузнецов?

– Да вот, подвернул, черт бы ее побрал!..

– Ну ничего. Это хорошо. То есть что подвернул – это, конечно, плохо, а хорошо то, что мы эту ситуацию на учениях тоже отрабатывали. Рядовой Хабибулин, вправьте ему сустав!

– А может, лучше я ему вправлю, товарищ командир?

– Э, нет, Причитайло. То, что вы вправите, я не сомневаюсь. Это вы как раз делаете хорошо. Вот Хабибулин пусть вправит! А то мне докладывали, что он на занятиях по медицине каждый раз в таких случаях наш манекен по два часа уродует.

– Ну не даются мне эти переломы, товарищ командир…

– Какие еще переломы? У Кузнецова вывих!

– Так это сейчас у него вывих, а как я за лечение возьмусь, будет перелом…

– Да и не станет этот дом гореть еще два часа, – заметили из толпы, – максимум минут двадцать…

– Ладно, – сказал командир. – Ты, Кузнецов, пока отползи в сторонку, а ты, Хабибулин, бери брандспойт и подсоединяйся к гидранту. Где у вас тут гидрант?

– Какой это еще гидрант? – удивились погорельцы. – Нету у нас никакого гидранту…

– Ну кран пожарный по-нашему.

– И крана пожарного у нас нет. У нас вообще никакого крана нет. А зачем он нам нужен, тот кран, если у нас здесь и воды никогда не было?

– Так что же вы тогда технику сюда вызывали, людей? И что это за мода такая пошла – чуть дом загорится, сразу пожарников вызывать? Мы тут стараемся, понимаешь, делаем все возможное и невозможное… Вон, – командир показал на отползающего Кузнецова, – теряем личный состав! А у вас и пожарного крана нет!

– Пожарный кран есть на суконной фабрике, – сообщил какой-то мужчина в пижаме и тапочках.

– А это недалеко?

– Если ехать трамваем, получается остановки четыре.

– Ничего себе, четыре остановки трамваем! У нас на такое расстояние шланг не дотянется!

– Тогда можно не ехать трамваем. Можно идти пешком. Получается всего одна остановка.

– То есть как это?

– Очень просто. Идете себе, идете и останавливаетесь только у суконной фабрики… Но расстояние то же.

– А что если мы, товарищ командир, трофейный брандспойт подключим, а? – с робкой надеждой предложил Хабибулин. – У него, наверное, шланг ох какой длинный!

– Отставить трофейный! Вы что, не знаете, что этот брандспойт мы бережем для особенно ответственных возгораний? Если обком, не дай Бог, загорится или горком.

– Да не загорятся они, товарищ командир! Вы это нам уже сколько лет обещаете! И ничего. Так и не узнаем мы никогда, что ж оно такое, эта хваленая зарубежная техника!..

– Ну так и быть, подключайте! – сдался командир.

– Слушаемся! – обрадовались Хабибулин и Причитайло и, подхватив трофейный брандспойт, побежали в сторону суконной фабрики, всем своим видом показывая толпе, что сейчас ей будет представлено нечто необыкновенное.

– Так тогда, может, я и нашу выдвижную лестницу уже выдвину? – спросил у командира водитель пожарной машины. – Я понимаю, что оно вроде как ни к чему: и дом здесь в один этаж, да и от него уже мало чего осталось… Просто я тут приспособление изобрел для ускорения выдвижения лестницы. Так пусть наконец люди увидят, какая все-таки мощь стоит на страже их противопожарной безопасности!..

– Выдвигай! – кивнул командир.

Водитель на что-то нажал, после чего вторая половина лестницы не просто выдвинулась из первой, а вылетела из нее со страшным свистом, снесла половину крыши, а вторую ее половину обрушила прямо в горящий дом.

– Во дают! – ахнул кто-то в толпе. – Получается, это у них как «Катюша»?!

– Да, – сказал водитель машины. – Чего-то я тут еще не подрассчитал…

– Это мы после поговорим, – ответил ему командир. – Надеюсь, в доме никого не оставалось? – спросил он у погорельцев.

– Да нет, – отвечали те. – Мы даже и вещи все вынесли самые ценные… Кажись, только веник забыли…

– А Коля ж мой где?! – запричитала вдруг какая-то молодуха. – Ой, люди добрые, Коля!.. Сынок… Я ж и забула тут про него… А сейчас, как за веник заговорили, так сразу и вспомнила!.. Мы когда еще из дому выходылы, я ему говорю: «Коля, сынок, ты ж смотри, чтобы веник тут нэ сгорив!» А тэпэр вот ни веника, ни его!..

– Ну знаете! – возмутился командир. – А ну быстро облейте меня чем-нибудь!

– Как вы говорите?

– Облейте меня, говорю, чем-нибудь! Что у вас там есть?

– А что у нас есть? Ничего у нас нет… Мы ж тут как раз День физкультурника отмечали, так и выпили все, что было…

– Да что я тут с вами разговариваю?! Эх, была не была!.. – И командир пожарников, сделав два гигантских прыжка, исчез в клубах огня и дыма…

– Мама, а мама, – прозвучал в наступившей тишине тоненький детский голос, – а чего это дядя в самое пекло полез? За веником, что ли?

– Та за каким еще там… А кто это сказал? Коля? Ты тут? Ой, слава тебе, Господи… Шоб тебя уже черти забрали, байстрюк! Где ж тебя носыть?!

– Я в туалет ходил за кустик.

В это время дом, вспыхнув особенно ярким пламенем, развалился на головешки, но командира пожарников там почему-то не оказалось. Толпа тихо ахнула…

– Не нужно было их вызывать, этих пожарников, – сказал какой-то моряк с «Беломором» в зубах, – дом мы бы и сами не потушили, зато у нас хотя бы не было человеческих жертв…

– Не слушай его, Николай! – обратилась к мальчику дородная женщина в пионерском галстуке – наверное, пионервожатая. – Только что, на твоих глазах, этот пожарный, спасая юного пионера, совершил героический подвиг! Конечно, если бы ты предупредил его, что идешь в туалет, он бы остался жив. Но с воспитательной точки зрения, может быть, так даже лучше. Какой вывод ты сделаешь из того, что произошло сегодня? Вот как ты будешь поступать в подобных случаях, когда станешь взрослым мужчиной?

– Ну, каждый раз, прежде чем идти в туалет, я буду предупреждать пожарных.

– Неправильно! Ты должен был сделать вывод, что в жизни всегда есть место для подвига! А этот пожарный, – обратилась она уже ко всем, – навсегда останется в наших сердцах. Ведь правильно я говорю, товарищи? И теперь, вспоминая этот день, мы всегда будем видеть перед собой его мужественное лицо, а его героический голос всегда будет звучать в наших ушах!

– Ах вы, мать вашу так! Придурки несчастные!.. – действительно раздался откуда-то из-под земли голос исчезнувшего пожарника. – Что ж вы мне не сказали, что у вас тут погреб под домом выкопан?! – и вслед за этим его лицо, правда, не столько мужественное, сколько перепачканное сажей, действительно показалось из-под земли.

– Товарищ командир! – закричал Причитайло, появившись прямо перед этим лицом с трофейным брандспойтом. – Мы подключились! Сейчас Хабибулин будет врубать!

– Та врубайте уже, черт бы вас всех побрал! – скомандовал командир. – Дом я не потушил. Так хоть физиономию вымою!

И тут Хабибулин, как видно, «врубил». Бесконечный брезентовый шланг надулся, как огромный питон. Но из брандспойта ничего не потекло. Зато из миллиона прорех, образовавшихся на сгибах этого шланга от многолетнего лежания без дела, в вечернее небо Слободки брызнули миллионы фонтанов. И засверкали в лучах заходящего солнца. И покатилась от смеха Слободка аж от суконной фабрики и до психбольницы включительно. Потому что всем, в том числе и хозяевам сгоревшего дома, было абсолютно не жаль эту несчастную развалюху. Все понимали, что самое страшное в жизни, то есть война, окончившаяся совсем недавно, уже позади, а впереди только хорошее: красивые новые дома, красивая новая жизнь… И единственная беда, омрачавшая чистые сердца слободчан, состояла лишь в том, что за несколько месяцев до описанных выше событий умер великий вождь всех людей, лучший друг всех пожарников Иосиф Виссарионович Сталин.

И вот я думаю: это же как должен был перевернуться мир за какие-то там пятьдесят лет, прошедшие с той поры, если кончина такого вождя уже почти никого не печалит, а хороший пожар на Слободке – почти никого не радует…

Детство наше золотое.

Когда я впервые увидел мир, он представлял из себя улицу Богатова на Пересыпи. Бесконечный дождь. Непролазная грязь. Подслеповатые домишки с фундаментами, выкрашенными черной краской. Город в калошах…

Я сидел в комнате на подоконнике и смотрел, как начинается наводнение. Вода за окном поднималась все выше и выше.

– Надо спасать самое дорогое, что у нас есть! – сказал мой папа моей маме. – Если прорубить отверстие в потолке, то мы еще успеем забросить на чердак наши партийные билеты.

Но тут дождь прекратился, и из окрестных домов стали выплывать местные жители на шифоньерах. В зеркальных дверцах шкафов празднично отражались голубые прорехи на сереньких небесах.

Из всего увиденного я сделал следующие выводы: мир – это ужасная дыра. Самое дорогое, что есть у человека в жизни, – это партийный билет. А самое красивое, что в ней можно увидеть, – это шифоньер с зеркальной дверцей.

Провал в памяти года на четыре.

Мама провожает папу на работу. Заботливо поправляет ему галстук. Чистит щеткой пиджак.

– Тебе не жена нужна, а нянька, – нежно говорит она папе.

– Правильно! – радостно кричу я маме. – Вот и нянька ему это говорит, когда тебя дома нету. Не жена, говорит, тебе нужна, а я!..

Входит моя восемнадцатилетняя нянька. Папа дает мне по шее.

Опять провал на какое-то время.

Мне уже лет пять с половиной. А может, и шесть. Мы вдвоем с нянькой (конечно, с другой) на лужайке в саду изучаем природу. То есть нянька стоит под деревом и разглядывает бабочку, сидящую на ветке. А я валяюсь на траве у ее ног и незаметно заглядываю ей под юбку.

– Правда ж, красивая? – спрашивает нянька, имея в виду бабочку.

– Ничего, – отвечаю я, имея в виду нянькину попу.

– Так и хочется к ней прикоснуться, правда? – спрашивает нянька, стараясь пробудить во мне любовь к природе.

– Но, наверное ж, нельзя? – спрашиваю я, думая о своем.

– Между прочим, многие их коллекционируют, – увлекается моя наставница. – Я, например, знаю одного молодого человека, он собрал штук двести пятьдесят. Правда, он уже взрослый… Но и тебе пора начинать. Знаешь, какие они бывают разные? Большие, маленькие, разноцветные… Бывают даже черные! Представляешь? Абсолютно черные!..

– Ну, это, наверное, у негритянок… – догадываюсь я.

– Что-что-что?! – нянька опускает на меня глаза. – Ах ты щенок!..

«Только не по голове! – проносится у меня в мозгу. – В кои-то веки увидел в этом мире хоть что-нибудь интересное…».

Провал. Правда, уже ненадолго.

Опять какие-то негры… Ну да. Это Трофим Никодимович Дыхно, наш сосед, огромный негр, держит меня за шиворот и кричит на всю улицу:

– Ноги бы тебе обломать, паразит!

– Ну зачем же ему ноги ломать? – возражает Трофиму другая наша соседка, негритянка Роза Исааковна Шельсон. – Он же ребенок еще… Вот руки ему обломать было бы правильно. За то, что он с нами сделал.

А сделал я следующее. Тем летом весь наш поселок на окраине Одессы сбрендил на почве своего здоровья. Каждое утро бездомная баба Лушка стала привозить с Хаджибейского лимана два ведра мерзкой вонючей грязи, которая, как считалось, лечит от всех болезней. Жители поселка, раздевшись догола, обмазывались этой дрянью и ложились на железнодорожную насыпь загорать. Картина возникала странная: жители загорали, под насыпью в лучах солнца голубовато поблескивали – вроде узенькой речки – железнодорожные рельсы. Время от времени кто-нибудь из черных истуканов поднимался во весь рост, истомно потягивался, и, казалось, сейчас с криком «У-ух!..» бросится на эти рельсы как в речку, прямо перед носом приближающегося поезда.

Меня родители обмазывали тоже. Хотя я был совершенно здоров. Наверное, меня лечили впрок. То есть как рассуждали родители: ну мало ли чем может заболеть ребенок в предстоящей ему долгой жизни, а мы его уже в детстве вылечили…

В конце концов, чтобы прекратить эти издевательства, однажды утром я незаметно влил в Лушкины ведра литра три несмываемой черной нитрокраски. Эффект был потрясающий. Недели на две после этого наш тишайший поселок превратился в восставшее негритянское гетто. Толпы разъяренных афроамериканцев одесского происхождения метались по нему и, бешено вращая голубоватыми зрачками, искали, кто это с ними такое сделал. Наконец нашли.

Короче говоря, это был единственный случай в истории, когда толпа разъяренных черных линчевала одного белого.

Нужно вам говорить, кто был этот белый?..

Опять, конечно, провал.

Москва. Очередь в Мавзолей. Представители рабочего класса, трудовой интеллигенции, сотрудники органов государственной безопасности.

Роскошный папа в офицерском мундире, нарядная мама и я – ангелоподобный ребенок с бантом на белой блузе.

– Сейчас, сынок, – торжественно объявляет папа, – ты увидишь наших вождей, Ленина и Сталина. Много десятилетий советский народ под их руководством день и ночь, не зная ни минуты отдыха, трудился не покладая рук. Поэтому люди решили их не хоронить…

– А когда отдохнут – похоронят? – спрашиваю я.

Удар. Провал.

Начальная школа. Провал лет на восемь.

Хотя, кажется, нет. Обманываю.

Очень раннее утро. Мы с моим другом Петриком прячемся в кустах за забором пионерского лагеря. Кругом поют птички.

– Ниже целься, ниже… – шепчет мне Петрик. – Прямо под глаз. И как только он закричит: «Пионер – всем ребятам пример!» – так сразу же и стреляй.

– А не заругают? – спрашиваю я.

– Не боись! – отвечает Петрик. – Зато этот пионервожатый больше никогда не будет говорить, что мы с тобой еще слишком маленькие для того, чтобы участвовать в военно-патриотической игре «Зарница»!.. Хотя рогатку, может, и отберут.

…Нет, в школе было много интересного. Например, люди.

В 1960 году мой сосед по парте в возрасте неполных десяти лет получил срок. Примерно такой же. По довольно необычной для ребенка статье: за валютные махинации.

Махинации состояли в том, что он за три рубля купил у иностранного моряка доллар и потом показывал его за рубль всем желающим.

Сейчас он в Новой Зеландии. Говорят – миллионер. Вот что значит подрезать человеку крылья! Если бы сорок лет назад его не остановили, то сегодня в Одессе с такими талантами он бы уже был миллиардером.

Другой мой одноклассник, Вася Кацюба, круглый двоечник и балбес, не прочитавший ни одной книжки, вообще получил пятнадцать лет за диссидентство.

Он ограбил пивной ларек. И полагалось ему за это по малолетству максимум года полтора. Но перед тем как пойти на дело, Вася посмотрел кино. Из жизни народного заступника Олеко Дундича. Там этот заступник на своем суде произносит обличительную речь. И вот когда Васе, на его суде, предоставили последнее слово, он, привыкший всю свою жизнь только списывать, проговорил буквально следующее:

– Кровопийцы! Душители трудового народа! Это в ваших шахтах и рудниках мы гнем свои натруженные спины, в то время как вы, купаясь в невиданной роскоши, насилуете наших жен и детей! Но трепещите! Час расплаты не за горами! Дубина народного гнева уже поднялась над вашими головами! Сегодня вы судите меня – но завтра вас будет судить история!

Услыхав таковые слова, районный судья и два народных заседателя от испуга совершенно потеряли способность что-либо соображать и в этом состоянии залепили Василию на всю катушку за антисоветскую агитацию. Спасло его только то, что в психиатрической лечебнице, где Васина мама работала санитаркой, удалось получить справку, что в момент произнесения своей исторической речи Василий от страха перед судом соображал еще меньше, чем судья вместе со своими заседателями.

Нет, про школу я совершенно напрасно. Там было много незабываемого. Взять хотя бы мой первый литературный опыт.

– Ребята! – сказал наш классный руководитель. – В стране настали новые времена. Никита Сергеевич Хрущев дал нам полную свободу. Поэтому и сочинение у нас сегодня будет необычное. Пишите только то, что вы действительно думаете. Ничего не приукрашивая. Тема сочинения: «Хорошо в стране родной».

Ну что вам сказать… В отличие от Васи Кацюбы я не был диссидентом. Просто я хотел как можно точнее исполнить задание преподавателя. И я написал. Почему-то в стихах. Первый и последний раз в жизни.

Хорошо в стране родной для людей трудиться. А на Западе, бог мой, лучше не родиться. Там у них народ все мрет или вымирает. А у нас – наоборот. Это каждый знает. И близко то время, когда уж над нами Заря коммунизма, сияя, взойдет, И Партия нас, как герой наш Сусанин, К заоблачным высям вперед поведет!

Как видите, никаких литературных достоинств у данного произведения практически нет. Но, как и все советские писатели, я пострадал не за их отсутствие.

– Мы из тебя эту дурь вышибем! – бушевали мои родители, навешивая мне по шее. – И ни в какой литературный институт ты поступать не будешь! Только в консерваторию! Может, хотя бы это спасет тебя от тюрьмы.

Ну откуда им было знать, что, как сказал когда-то один умный человек, в нашей стране музыкант, который хорошо играет на скрипке, тоже считается диссидентом…

…На этом мое золотое детство закончилось. Настала взрослая жизнь. И помню я из нее почти что все. Без всяких провалов. Хотя многое хотелось бы и забыть.

Одна зеленая луковица и одно красное яблоко.

Не знаю, что так пугает многих артистов и музыкантов, которые говорят, что всегда с особым волнением едут выступать в Одессу, но вот почему начиная с далекого тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года ни разу не приезжал в наш город знаменитый скрипач Гутников со своей пианисткой Мещерской, я знаю точно. Они боялись меня.

Впрочем, все по порядку. Я учился тогда в Одесской государственной консерватории. Красиво? А вы как думали?.. Это уже потом я стал советским драматургом, а вначале родители все же пытались сделать из меня культурного человека. Желательно скрипача. Правда, мой педагог – профессор Лео Давыдович Лембергский сразу распознал безнадежность этих попыток, поэтому во время занятий старался научить меня хоть чему-нибудь полезному для жизни.

– Смотри сюда, мальчик, и запоминай, – говорил, бывало, мой шестидесятилетний наставник мне, восемнадцатилетнему пацану, доставая из своего скрипичного футляра луковицу и яблоко. – Мой дед съедал во время обеда одну зеленую луковицу и одно красное яблоко – и дожил до ста лет. Мой отец съедал во время обеда одну зеленую луковицу и одно красное яблоко – и дожил до ста одного года. Я тоже съедаю во время обеда одну зеленую луковицу и одно красное яблоко, и вот ты увидишь… Хотя ты, конечно же, не увидишь…

Я незаметно посмеивался, и, между прочим, совершенно напрасно. Прошло тридцать лет, а мой профессор по-прежнему съедает где-то в далеком Израиле во время обеда свою зеленую луковицу и свое красное яблоко и уже готовится побить семейный рекорд долголетия, установленный его отцом и дедом, а что касается меня… Боюсь, мне теперь уже действительно нужно сильно постараться, чтобы это увидеть…

Вообще, я любил учиться в Одесской государственной консерватории. Потому что государственной она была в последнюю очередь. В первую очередь она была одесской.

«Декан Рувимчик – редкий козел!» – было написано на стене нашего консерваторского туалета. «Сам ты козел! Декан Рувимчик», – было написано ниже. В классе контрабасов висел транспарант, который приводил в ужас всю нашу кафедру марксизма-ленинизма: «Ничего не знаю лучше контрабаса. Готов слушать его день и ночь. Удивительный, нечеловеческий инструмент!» – и подпись: «Лейбин». А какие, собственно, основания были его снимать, если Лейбин была фамилия преподавателя контрабаса?..

Мы, студенты, жили с нашими педагогами одной семьей, постоянно пытались шутить и все как один мечтали о славе. Слава имела конкретные очертания. И называлась она – сцена Одесской филармонии. Выступать там было пределом наших мечтаний. Поэтому все, что произошло в тот день одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, я помню очень хорошо. Или почти все…

– Ну что ж, мальчик, поздравляю тебя! – сказал мой профессор. – Сегодня ты впервые выходишь на филармоническую сцену!

– Как?.. – задохнулся я. – А что же я буду там играть?

– Ничего, – ответил профессор. – Ты будешь там ноты переворачивать. Играть будет Гутников. Нужно помочь его пианистке.

Для тех, кто не в курсе, рассказываю: скрипач обычно во время концерта играет все наизусть. Его аккомпаниатор – по нотам. Переворачивать их приглашают кого-нибудь из местных. Ну не возить же с собой на гастроли такую малозначительную фигуру…

Конечно, это было не совсем то, о чем я мечтал. Но я живо представил себе, как вечером я выхожу на сцену Одесской филармонии, и одна знакомая девушка, сидящая в зале, увидит… Ну, в общем, за полчаса до концерта я уже переминался с ноги на ногу за кулисами филармонии, с тревогой прислушиваясь к шуму, доносящемуся из переполненного зрительного зала. Потом появились ослепительные Гутников и Мещерская. Она – в роскошном концертном платье, он – в строгом фраке, но с настоящим Страдивари в руках.

– Здра-а-авствуйте, – поздоровался я, заикаясь от волнения. – Я тут пе-ереворачивать…

– Знаем, знаем, – сказала пианистка. – Зачем же вы так волнуетесь, молодой человек? Ноты читать умеете? Значит, когда увидите, что я доигрываю страницу, перевернете. И еще: у меня длинное платье, поэтому, когда я буду вставать со стула, чтобы поклониться, отодвигайте, пожалуйста, стул. Вот, собственно, и все. Ваш профессор сказал, что вы человек способный. Думаю, справитесь… Да, и еще: я вас очень прошу, когда мы будем уходить со сцены, уходите, пожалуйста, первым. Потом ухожу я, и только потом уже солист. Понимаете? Чтобы все аплодисменты достались солисту. И вообще, ваша главная задача – нам не мешать.

– О чем ты, Мила? – улыбнулся маэстро. – Ну как он может нам помешать?..

Ох, не нужно ему было это говорить! Уже через несколько минут жизнь показала, что в этом смысле он явно недооценивал мои возможности.

Под бурные аплодисменты мы вышли на сцену, я, как и положено переворачивающему ноты, уселся слева от пианистки, взглянул на ноты, которые мне предстояло переворачивать, и понял, что сейчас произойдет катастрофа.

– Бетховен, – произнесла ведущая. – «Крейцерова соната».

Пианистка взяла аккорд.

– Ничего не получится… – просипел я ей прямо в ухо. – Я очки дома забыл!..

– Что? – вздрогнула пианистка.

– Очки, говорю, забыл!.. Не вижу я ничего!..

– Спокойно! – прошептала пианистка, не переставая играть. – Следите за мной. Когда нужно будет перевернуть страницу, я вам кивну…

– Головой?.. – просипел я, уже мало что соображая от волнения.

– Да, – кивнула она.

Она кивнула – я и перевернул.

– Рано! – вскрикнула она и, продолжая играть, свободной рукой перевернула страницу назад.

– Но вы же кивнули! – напомнил я ей – и перевернул страницу вперед.

– Да я не потому кивнула! Не потому! – нервно зашептала пианистка, играя какой-то сложный пассаж. – Вот теперь переворачивайте!

– Вперед?!

– Да!

Я перевернул.

– Назад!!

– Но почему? Вы же сами сказали перевернуть страницу вперед!

– Но вы же перевернули две!..

– Как это две?! – Я приподнялся и, загородив ей нотную тетрадь, стал разбираться со страницами. – Вот одна… вот… ах да, действительно!..

– Да что же вы делаете?! – взмолилась она и, изловчившись, шлепнула меня по рукам. Я автоматически шлепнул ее по рукам, как бы давая сдачи. Она вскрикнула. Скрипач вздрогнул и взял фальшивую ноту.

Так, толкаясь и переругиваясь, мы каким-то чудом доиграли наконец «Крейцерову сонату». Раздались аплодисменты.

– Стул отодвиньте! – ненавидяще глядя на меня, сказала пианистка. – Я же вам говорила. У меня длинное платье. Отодвиньте мой стул! Мне нужно встать и поклониться!

Я галантно отодвинул ей стул. Она встала и поклонилась. Потом начала садиться.

– Стул! – напомнила она, не оборачиваясь.

Поскольку слово «стул» теперь ассоциировалось в моей уже не работающей от страха голове исключительно со словом «отодвиньте», я его опять отодвинул. Она начала садиться на пол. Я автоматически подставил руки… Почувствовав их у себя на бедрах, пианистка взвизгнула и отскочила.

В зале прошел шумок. Там уже, наверное, давно обратили внимание, что, пока скрипач предается своему возвышенному искусству, какой-то молодой нахал у него за спиной сначала подрался с его аккомпаниаторшей, а теперь прямо на глазах у публики начал к ней грубо приставать. Я готов был провалиться сквозь сцену.

Дальнейшее плохо отпечаталось в моем сознании. Помню только, что, кажется, и дальше я все делал наоборот: переворачивал страницы, когда не нужно было переворачивать, и не переворачивал, когда было нужно. Двигал стул вперед, когда пианистка пыталась встать, таким образом припечатывая ее к роялю, и двигал его назад, когда она пыталась сесть, каждый раз ловя ее уже у самого пола.

Естественно, что после окончания каждого произведения музыканты, несмотря на аплодисменты, сразу же убегали за кулисы, чтобы хоть как-то перевести дух от этого кошмара. Но я оставался на сцене! Таким образом, получалось, что все аплодисменты доставались мне, и я каждый раз долго и церемонно раскланивался…

Но все это были, как говорится, цветочки по сравнению с финалом нашего выступления.

– Паганини! – объявила ведущая. – «Вечное движение».

– Умоляю!.. – наклонилась ко мне пианистка. – Вы только ничего не делайте! Мы сами все сыграем. Просто сидите тихо. А еще лучше вообще отодвиньтесь!..

Музыканты начали играть, а я начал отодвигаться, естественно, вместе со стулом, издавая при этом страшный скрип. Пианистка гневно глянула на меня. Я отодвинулся еще дальше. Она опять посмотрела. Я опять отодвинулся. Потом еще и еще… Таким образом, пока они играли, я проделал довольно неблизкий путь от центра сцены в ее конец и очутился на самом краю.

В зале недоуменно перешептывались. Потом-то я понял причину. «Ну правильно, – размышляли там. – Великий Паганини, наверное, что-то имел в виду, назвав свою пьесу «Вечное движение», но зачем нужно иллюстрировать это гениальное произведение бесконечной ездой по сцене, да еще верхом на скрипучем стуле?!».

– Да когда же это наконец закончится?! – не выдержал скрипач и, прервав исполнение, сделал шаг в мою сторону, собираясь, по-видимому, оторвать мне голову.

Я в ужасе отпрянул назад… И вместе со стулом полетел со сцены в зрительный зал.

Тут началось что-то невообразимое. И продолжалось довольно долго. А поскольку ни музыканты, ни ведущая из-за кулис больше не появлялись, то я, чтобы хоть как-то прекратить весь этот смех, свист и улюлюканье, опять вскарабкался на сцену и очень торжественно произнес: «Концерт окончен!».

Потом, много лет спустя, я часто пытался смешить народ своими рассказами, выступая на разных сценах, в том числе и на сцене Одесской филармонии, но такого гомерического хохота я уже не слышал никогда. Вот уж был поистине оглушительный провал!

Наверное, в ту ночь я не умер от позора только потому, что одна знакомая девушка до самого утра утешала меня, сидя рядом на скамейке пустынного Приморского бульвара, и к утру наконец утешила…

И тогда же, к утру, с первыми лучами солнца, встающего над обожаемым мною городом, я начал смутно догадываться, что стремление к славе вообще глупейшая вещь. И единственное, чего можно добиться на этом пути, так это падения с большой высоты, да еще и вместе со стулом.

А единственное, чего можно желать для себя в этой жизни, так это собственно жизни. Причем как можно более долгой. И нужно для этого очень немного: каждое утро – такой вот рассвет, каждую ночь – такая вот девушка, ну и каждый день, конечно, одна зеленая луковица и одно красное яблоко.

Наметанный глаз.

Если бы у Коли и Оли спросили в тот день: «Какой самый короткий месяц в году?» – они бы не задумываясь ответили: «Медовый». Только через четыре месяца после его начала, когда у Оли наконец впервые возникла потребность в платье (во всяком случае, в выходном), они с Колей вышли из своей комнаты в общежитии, держа в руках отрез крепдешина, купленный молодым на свадьбу в складчину всеми студентами и преподавателями родного техникума, и направились к дамскому портному Перельмутеру.

В тот день Коля точно знал, что его жена – самая красивая женщина в мире, Оля точно знала, что ее муж – самый благородный и умный мужчина, и оба они совершенно не знали дамского портного Перельмутера, поэтому не задумываясь нажали кнопку его дверного звонка.

– А-а!.. – закричал портной, открывая им дверь. – Ну наконец-то! – закричал этот портной, похожий на композитора Людвига ван Бетховена, каким гениального музыканта рисуют на портретах в тот период его жизни, когда он сильно постарел, немного сошел с ума и сам уже оглох от своей музыки.

– Ты видишь, Римма? – продолжал Перельмутер, обращаясь к кому-то в глубине квартиры. – Между прочим, это клиенты! И они все-таки пришли! А ты мне еще говорила, что после того, как я четыре года назад сшил домашний капот для мадам Лисогорской, ко мне уже не придет ни один здравомыслящий человек!

– Мы к вам по поводу платья, – начал Коля. – Нам сказали…

– Слышишь, Римма?! – перебил его Перельмутер. – Им сказали, что по поводу платья – это ко мне. Ну слава тебе, Господи! Значит, есть еще на земле нормальные люди. А то я уже думал, что все посходили с ума. Только и слышно вокруг: «Карден!», «Диор!», «Лагерфельд!»… Кто такой этот Лагерфельд, я вас спрашиваю? – кипятился портной, наступая на Колю. – Подумаешь, он одевает английскую королеву! Нет, пожалуйста, если вы хотите, чтобы ваша жена в ее юном возрасте выглядела так же, как выглядит сейчас английская королева, можете пойти к Лагерфельду!..

– Мы не можем пойти к Лагерфельду, – успокоил портного Коля.

– Так это ваше большое счастье! – в свою очередь успокоил его портной. – Потому что, в отличие от Лагерфельда, я таки действительно могу сделать из вашей жены королеву. И не какую-нибудь там английскую! А настоящую королеву красоты! Ну а теперь за работу… Но вначале последний вопрос: вы вообще знаете, что такое платье? Молчите! Можете не отвечать. Сейчас вы мне скажете: рюшечки, оборочки, вытачки… Ерунда! Это как раз может и Лагерфельд. Платье – это совершенно другое. Платье, молодой человек, это прежде всего кусок материи, созданный для того, чтобы закрыть у женщины все, на чем мы проигрываем, и открыть у нее все, на чем мы выигрываем. Понимаете мою мысль? Допустим, у дамы красивые ноги. Значит, мы шьем ей что-нибудь очень короткое и таким образом выигрываем на ногах. Или, допустим, у нее некрасивые ноги, но красивый бюст. Тогда мы шьем ей что-нибудь длинное. То есть закрываем ей ноги. Зато открываем бюст, подчеркиваем его и выигрываем уже на бюсте. И так до бесконечности… Ну, в данном случае, – портной внимательно посмотрел на Олю, – в данном случае, я думаю, мы вообще ничего открывать не будем, а будем, наоборот, шить что-нибудь очень строгое, абсолютно закрытое от самой шеи и до ступней ног!

– То есть как это «абсолютно закрытое»? – опешил Коля. – А… на чем же мы тогда будем выигрывать?

– На расцветке! – радостно воскликнул портной. – Эти малиновые попугайчики на зеленом фоне, которых вы мне принесли, по-моему, очень симпатичные! – И, схватив свой портняжный метр, он начал ловко обмерять Олю, что-то записывая в блокнот.

– Нет, подождите, – сказал Коля, – что-то я не совсем понимаю!.. Вы что же, считаете, что в данном случае мы уже вообще ничего не можем открыть? А вот, например, ноги… Чем они вам не нравятся? Они что, по-вашему, слишком тонкие или слишком толстые?

– При чем здесь… – ответил портной, не отрываясь от работы. – Разве тут в этом дело? Ноги могут быть тонкие, могут быть толстые. В конце концов, у разных женщин бывают разные ноги. И это хорошо! Хуже, когда они разные у одной…

– Что-что-что? – опешил Коля.

– Может, уйдем отсюда, а? – спросила у него Оля.

– Нет, подожди, – остановил ее супруг. – Что это вы такое говорите, уважаемый? Как это – разные?! Где?!

– А вы присмотритесь, – сказал портной. – Неужели вы не видите, что правая нога у вашей очаровательной жены значительно более массивная, чем левая. Она… более мускулистая…

– Действительно, – присмотрелся Коля. – Что это значит, Ольга? Почему ты мне об этом ничего не говорила?

– А что тут было говорить? – засмущалась та. – Просто в школе я много прыгала в высоту. Отстаивала спортивную честь класса. А правая нога у меня толчковая.

– Ну вот! – торжествующе вскричал портной. – А я о чем говорю! Левая нога у нее нормальная. Человеческая. А правая – это же явно видно, что она у нее толчковая. Нет! Этот дефект нужно обязательно закрывать!..

– Ну допустим, – сказал Коля. – А бюст?

– И этот дефект тоже.

– Что – тоже? Почему? Мне, наоборот, кажется, что на ее бюсте мы можем в данном случае… это… как вы там говорите, сильно выиграть… Так что я совершенно не понимаю, почему бы нам его не открыть?

– Видите ли, молодой человек, – сказал Перельмутер, – если бы на моем месте был не портной, а, например, скульптор, то на ваш вопрос он бы ответил так: прежде чем открыть какой-либо бюст, его нужно как минимум установить. Думаю, что в данном случае мы с вами имеем ту же проблему. Да вы не расстраивайтесь! Подумаешь, бюст! Верьте в силу человеческого воображения! Стоит нам правильно задрапировать тканью даже то, что мы имеем сейчас, – и воображение мужчин легко дорисует под этой тканью такое, чего мать-природа при всем своем могуществе создать не в силах. И это относится не только к бюсту. Взять, например, ее лицо. Мне, между прочим, всегда было очень обидно, что такое изобретение древних восточных модельеров, как паранджа…

– Так вы что, предлагаете надеть на нее еще и паранджу? – испугался Коля.

– Я этого не говорил…

– Коля, – сказала Оля, – давай все-таки уйдем.

– Да стой ты уже! – оборвал ее муж. – Должен же я, в конце концов, разобраться… Послушайте… э… не знаю вашего имени-отчества… ну, с бюстом вы меня убедили… Да я и сам теперь вижу… А вот что если нам попробовать выиграть ну, скажем, на ее бедрах?

– То есть как? – заинтересовался портной. – Вы что же, предлагаете их открыть?

– Ну зачем, можно же, как вы там говорите, подчеркнуть… Сделать какую-нибудь вытачку…

– Это можно, – согласился портной. – Только сначала вы мне подчеркнете, где вы видите у нее бедра, а уже потом я ей на этом месте сделаю вытачку. И вообще, молодой человек, перестаньте морочить мне голову своими дурацкими советами! Вы свое дело уже сделали. Вы женились. Значит, вы и так считаете свою жену самой главной красавицей в мире. Теперь моя задача – убедить в этом еще хотя бы нескольких человек. Да и вы, барышня, тоже – «пойдем отсюда, пойдем»! Хотите быть красивой – терпите! Все. На сегодня работа закончена. Примерка через четыре дня.

Через четыре дня портной Перельмутер встретил Колю и Олю прямо на лестнице. Глаза его сверкали.

– Поздравляю вас, молодые люди! – закричал он. – Я не спал три ночи. Но, знаете, я таки понял, на чем в данном случае мы будем выигрывать. Кроме расцветки, естественно. Действительно, на ногах! Да, не на всех. Правая нога у нас, конечно, толчковая, но левая-то – нормальная. Человеческая! Поэтому я предлагаю разрез. По левой стороне. От середины так называемого бедра до самого пола. Понимаете? А теперь представляете картину: солнечный день, вы с женой идете по улице. На ней новое платье с разрезом от Перельмутера. И все радуются! Окружающие – потому что они видят роскошную левую ногу вашей супруги, а вы – потому что при этом они не видят ее менее эффектную правую! По-моему, гениально!

– Наверное… – кисло согласился Коля.

– Слышишь, Римма! – закричал портной в глубину квартиры. – И он еще сомневается!..

Через несколько дней Оля пришла забирать свое платье уже без Коли.

– А где же ваш достойный супруг? – спросил Перельмутер.

– Мы расстались… – всхлипнула Оля. – Оказывается, Коля не ожидал, что у меня такое количество недостатков.

– Ах вот оно что!.. – сказал портной, приглашая ее войти. – Ну и прекрасно, – сказал этот портной, помогая ей застегнуть действительно очень красивое и очень идущее ей платье. – Между прочим, мне этот ваш бывший супруг сразу не понравился. У нас, дамских портных, на этот счет наметанный глаз. Подумаешь, недостатки! Вам же сейчас, наверное, нет восемнадцати. Так вот, не попрыгаете годик-другой в высоту – и обе ноги у вас станут совершенно одинаковыми. А бедра и бюст… При наличии в нашем городе рынка «Привоз»… В общем, поверьте мне, через какое-то время вам еще придется придумывать себе недостатки. Потому что, если говорить откровенно, мы, мужчины, женскими достоинствами только любуемся. А любим мы вас… я даже не знаю за что. Может быть, как раз за недостатки. У моей Риммы, например, их было огромное количество. Наверное, поэтому я и сейчас люблю ее так же, как и в первый день знакомства, хотя ее уже десять лет как нету на этом свете.

– Как это нету? – изумилась Оля. – А с кем же это вы тогда все время разговариваете?

– С ней, конечно! А с кем же еще? И знаете, это как раз главное, что я хотел вам сказать про вашего бывшего мужа. Если мужчина действительно любит женщину, его с ней не сможет разлучить даже такая серьезная неприятность, как смерть! Не то что какой-нибудь там полусумасшедший портной Перельмутер… А, Римма, я правильно говорю? Слышите, молчит. Не возражает… Значит, я говорю правильно…

Жора с Большой Арнаутской.

Когда, как сказал поэт, вашу хладную душу терзает печаль, или вы вдруг действительно поверили, что Одесса уже не та, и она перестала вырабатывать юмор, как противоядие от окружающего ее безумия, что спасало наш город во все времена, – купите билет на трамвай и поезжайте на Привоз. Там в рыбных рядах за прилавком, заваленным тушами толстолобиков, огромными блинами камбал, золоченой скумбрией и серебристыми карпами, священнодействует Жора. Продавец и рубщик рыбы. Худощавый пожилой человек с лицом библейского мудреца. Знаменитый на весь Привоз Жора, чей острый язык может сравниться только с острейшим разделочным ножом в его умелых руках, который сам Жора романтически называет «рыбным мачете».

– Люди! – проповедует Жора собравшимся вокруг покупателям. – Если вы зададите вопрос, у кого здесь можно купить свежую рыбу, то я отвечу вам правду, какой бы горькой она ни была: у меня, и только у меня. Конечно, вам тут многие скажут, что их тухлая камбала свежа, как поцелуй невинной девушки. И вы можете им поверить! – Жора указывает на стоящих за соседними прилавками рыбных торговок, одетых как огородные пугала. – Сильны чары этих сладкоголосых сирен! Но только я вам продам такую рыбу, которую действительно можно сесть и кушать, а не лечь и умереть. Свежайшую рыбу, потому что ее не только сегодня поймали, но еще и быстро вытащили.

– Мне какую-нибудь крупную и недорогую, – просит Жору очередной покупатель.

– С превеликим удовольствием, Изя! – отвечает Жора. (Почему-то всех своих покупателей он называет Изями.) – Предлагаю коропа. Свежайший. Ах, тебя это не интересует!.. Ну тогда – барабулька. Вкуснейшая! Или глоська, без единой косточки. Ах, тебе и это по барабану… Угу… Значит, тебя устраивает костлявая, невкусная и несвежая, главное – чтобы была большая и недорогая? Да? Так что же ты мне сразу не сказал, что тебе на подарок?

Толпа покатывается от хохота.

– А тебе кого порубать, Сарочка? – спрашивает он у покупательницы с явно рязанским лицом. (Всех своих покупательниц он, как вы поняли, называет Сарами.).

– Мне бы бычочков парочку на уху, – вздыхает та. – Мужу в больницу… Такой малоприятный диагноз…

– Ой, перестань! – отмахивается Жора. – Скажи своему Изе, пусть не берет в голову! Разве эти врачи что-нибудь соображают?! Даже самый умный из них, академик Филатов, и тот почему-то работал сразу в двух направлениях: улучшал людям зрение и изобретал эликсир для продления жизни. Слышишь?! Как будто бы непонятно, что в нашей стране чем человек меньше видит, тем он дольше живет…

– А ты что стоишь, Сарочка? – обращается он уже к другой покупательнице. – Тебе почистить твоего судака?

– Но это же, наверно, дорого…

– А что, твой Изя приносит тебе мало денег? Так я тебя сейчас научу, как увеличить их количество. Берешь большую эмалированную кастрюлю или ведро, кладешь туда деньги, которые у тебя есть. Запомнила? Так. А потом бросаешь туда дрожжи… Давай я почищу за полцены.

– Нет, – говорит покупательница, – я уж как-нибудь сама… Если вы не возражаете…

– Да я-то не возражаю, – говорит Жора. – Сама так сама. А вот рыба этого не любит. Она любит, чтобы шкуру с нее снимал профессионал. А готовить хоть ты умеешь, Сарочка? Или тоже как-нибудь?

Женщина смущенно молчит.

– И как вам это нравится?! – возмущается Жора. – Ни шкуру снять она не умеет, ни приготовить. Зачем же так издеваться над бедной рыбой? Ну скажи, женщина, тебе бы понравилось, если бы с тебя снимал платье какой-нибудь недотепа, который не только не умеет его снимать, но, кроме того, еще и не знает, что делать с тобой дальше?.. Хорошо. Я почищу тебе бесплатно. И еще подарю рецепт, приготовь по нему своему Изе фаршированную рыбу. Надеюсь, ему понравится. Во всяком случае, выплюнуть ее он всегда успеет.

– Боже! Какая роскошная Сара! – застывает Жора перед очередной покупательницей. – А с каким вкусом одетая: зеленые рейтузы, красная кофта, желтый берет – просто какой-то павлин, честное слово!

– Не забывайте, Жора, что вы женатый человек! – окликает его торговка с соседнего лотка.

– Но я же только смотрю, – отвечает ей Жора. – Конечно, я помню, что я женат. Но можно подумать, если человек на диете, так что, он уже не может посмотреть в меню?.. В жизни не видел такой красоты, – продолжает он любоваться клиенткой, разделывая ей огромную рыбину. – Хотя, как говорится, оmniа рrаесlаrа rаrа еt frоnti nиllа fidеs[1].

– Вы знаете латынь? – удивляется кто-то из очереди.

– А как же? – обижается Жора. – Я же учился в Ватиканском университете вместе с папой римским.

– Как разделывать камбалу? – ехидничает очередь.

– Нет, – строго отвечает Жора. – В Ватиканском университете я изучал латынь. А как разделывать камбалу – это я там преподавал. У меня, между прочим, и здесь есть ученики, – указывает он на трех молодцов, работающих рядом. – Правда, они способны только на то, чтобы отрезать рыбьи хвосты и головы. Раньше учеников было больше. Но кто ушел в украинский бизнес, кто в украинскую политику… Остались самые толковые.

– Дядя Жора, – спрашивает один из учеников, – а какая все-таки разница между глосью и камбалой? И одна плоская, и другая…

– Ну как же, – разъясняет Жора, – камбала – это большая рыба, килограммов на пять, а глось – маленькая, граммов на двести.

– А может глось вырасти до размеров камбалы? – интересуется ученик.

– Ну если правильно настроить весы… – отвечает учитель.

Одесское солнце, устав от собственного жара, падает за корпус «Фруктового пассажа». Очередь постепенно тает. И я подхожу к Жоре, чтобы поговорить «за жизнь».

– Меня здесь считают самым умным человеком на весь Привоз! – хитро щуря свои иудейские глаза, говорит Жора и смахивает с прилавка рыбную чешую. – А знаешь, как это получилось? Ну, самыми умными на Привозе вообще всегда считались евреи. И вот несколько лет назад все они стали подходить ко мне и спрашивать: ехать им в Израиль или нет? И всем я говорил – да! Обязательно. Они и решили: раз такой неглупый еврей, как Жора, говорит нам, что надо ехать, – значит, надо ехать. И уехали. А я остался. Ну откуда же им было знать, что я албанец? Теперь я здесь самый умный.

– А сейчас к вам приходят за советами? – спрашиваю я.

– Бывает, – кивает Жора. – Вот вчера приходил один из мясных рядов. «Что мне делать, Жора? Я обидел мать, места себе не нахожу…» – «Во-первых, – говорю, – пойди и немедленно извинись. Нет такой обиды, которую бы мать не простила своему сыну. А во-вторых, перестань себя так уж сильно терзать. Смотри, Бог создавал человека целый рабочий день. Наверно, это и есть время, необходимое для создания человека. А тебя родители создавали максимум минут десять. Естественно, что ты получился немножечко недоделанным…».

– А секреты профессии перенимать ходят? – интересуюсь я.

– Стоял тут один целый день, – отвечает Жора, – смотрел, как я работаю. «Восхищаюсь, – говорит, – вашими умелыми руками. Как у вас все так ловко выходит: четыре удара – и хребет пополам. Еще четыре удара – и второй хребет пополам. У меня так не получается». «А кто вы такой?» – спрашиваю. «Массажист»… – Жора хитро подмигивает.

– А латынь вы что, действительно изучали? – пристаю я.

– Конечно, – кивает Жора, снимая свой брезентовый фартук. – Правда, не в Ватиканском университете, а, как все интеллигентные люди, в советской тюрьме. Но какое это имеет значение? Просто с моими данными в тюрьму было попасть значительно легче. Ну что ты на меня так смотришь? В пятидесятом году они меня взяли. Месяц держат, второй, а потом приходят и спрашивают: «Ну что, придумал наконец, за что ты у нас сидишь?» – «А что тут придумывать, – отвечаю, – за то, что у вас батя мой сидит уже восемь лет как албанский шпион». – «Так-то оно так, – говорят, – только это нам не подходит. Товарищ Сталин сказал, что сын за отца не отвечает». – «Ну это, – говорю, – он, наверное, про своего сына сказал». Тут они как обрадовались! «Так это же, – говорят, – совершенно другое дело». И вкатали мне сколько могли за оскорбление товарища Сталина… В общем, что теперь вспоминать! Сейчас все мои прокуроры и следователи уже давно пенсионеры, приходят ко мне за рыбой, и я им продаю, только толстолобик не рекомендую. Зачем? Если у людей и без того такие непробиваемые лбы, то куда им еще и толстолобик?

Быстро темнеет, мы с Жорой выходим с Привоза на Большую Арнаутскую улицу.

– Да, – говорю я ему, – жаль, что у вас все так нехорошо получилось. Вам бы в молодости учиться, а потом выступать на эстраде.

– Так я на Привозе выступаю уже сорок лет, – философски отвечает Жора. – Можно подумать, сильно большая разница. Особенно сейчас, когда все наши великие юмористы разъехались кто куда, и теперь, чтобы попасть на их концерт, нужно платить бешеные деньги, – так люди приходят ко мне и всего за несколько гривен имеют и свежую рыбу, и почти что свежую шутку. Ты мне другое скажи, – вдруг останавливается он, – придут когда-нибудь времена, чтобы мы жили по-человечески?

Я пожимаю плечами.

– А я вот верю. – И Жорины глаза опять загораются дурашливо-пророческим блеском. – У нас же такие люди! Вон в газете написано: «Девять месяцев донецкие шахтеры не получают зарплаты. И только теперь, на десятый месяц, они начали голодовку». А до этого что они ели, спрашивается? Да с такими людьми!.. Я тебе так скажу: чтобы в нашей стране настала хорошая жизнь, нужны две вещи – чтобы народ наконец начал работать, а правительство наконец перестало!

И, попрощавшись со мной, он уходит к своей семье.

На Большую Арнаутскую улицу опускается неописуемая майская ночь. Падают звезды. И глядя на них, я оптимистически думаю, что, сколько бы их ни упало или ни закатилось куда-нибудь за горизонт, на нашем одесском небе их всегда останется более чем достаточно.

Вторая с половиной Фонтана.

Хорошо живется сейчас нашим телезрителям. Интересно! У кого пять телевизионных каналов, у кого десять, а у кого и все двадцать шесть. Гуляй – не хочу. Сел вечером у телевизора, не понравилась передача – переключил на другой канал. И тут ерунду показывают – на следующий. Потом еще и еще… Смотришь, пора и на боковую.

Когда-то, в советские времена, в Одессе было всего два канала. Первый, московский, который смотрели все, и второй, одесский, который не смотрел никто. На этом канале я и трудился.

Возглавлять наш довольно большой и, в общем-то, не бездарный коллектив партия направила человека, которому сам Бог велел быть тележурналистом. Дело в том, что у него был какой-то странный дефект речи. А может быть, даже и психики. Если обычные люди в разговоре стараются опускать так называемые слова-паразиты, такие как «ну», «в общем», «как бы это сказать», «как его», и изъясняются в основном при помощи существительных, прилагательных и глаголов, наш руководитель, высказывая свою мысль, наоборот, опускал существительные, прилагательные и глаголы и изъяснялся исключительно при помощи «паразитов». Эффект был потрясающий!

Мой первый приход на службу, помнится, совпал с редакционной летучкой. В небольшой, сильно прокуренной комнате сидели человек пятьдесят. Перед ними стоял руководящего вида мужчина и, строго глядя на собравшихся из-под кустистых бровей, говорил примерно следующее:

– От это… Знаете ли… Не то чтобы… Ну как бы это сказать… Вот… А… В общем, конечно… Как его там… Ну… Вы меня понимаете!..

Самым поразительным было то, что его действительно понимали.

– Вот правильно учит нас наш уважаемый Владлен Александрович! – вскочила сразу после его выступления очень пожилая и очень дородная дама с юношеским пушком над верхней губой (как выяснилось впоследствии – редактор передач для старшеклассников Фира Аркадьевна Казанская). – Сейчас мы как никогда обязаны сильно улучшить качество своих передач! Только так мы сможем заслужить любовь и уважение нашего зрителя!..

«Это какого еще зрителя? – подумал я. – Откуда это у нас зритель?..».

Оказывается, я ошибался. Зритель у нас, оказывается, был. Правда, один. Звали его Степан Митрофанович Перебейнос. Он работал инструктором городского комитета партии и получал свою зарплату исключительно за то, что с утра до вечера смотрел наши передачи. С целью недопущения и контроля…

Вот в этом, оказывается, и была вся загвоздка! Любое отступление от вкусов Степана Митрофановича, от его глубокого понимания, что и когда нужно показывать людям по телевизору, грозило нашей студии самыми серьезными неприятностями. Впрочем, за годы совместной работы студийцы так изучили запросы своего зрителя, что какие бы то ни было пробои здесь были практически исключены.

Каждый день мы начинали свое вещание с захватывающей телепрограммы под названием «Битва за урожай», в которой очередной председатель колхоза докладывал нашему единственному зрителю, что «у прошлом годе, несмотря на героические усилия, наш коллектив не смог перевыполнить своих социалистических обязательств, потому шо той год був сыльно холодный и усэ чысто помэрзло. Совсем по-другому обстоят дела в этом годе, который не такой холодный, як той, а, наоборот, теплый, и потому у нас усэ чысто згорило!..» Такие объяснения Степана Митрофановича устраивали. Правда, иногда он делал нам замечания.

Однажды, помню, по студии разнеслась страшная весть: зритель нами недоволен. Вчера в передаче на атеистическую тему он услышал фразу: «Начиная с тысяча девятьсот семнадцатого года в нашей стране, слава Богу, нет никакого Бога!» Она показалась ему двусмысленной…

– Ой, я вас умоляю, – отмахивался редактор этой передачи Лопушанский, – так завтра мы скажем, что Бога у нас нет не с тысяча девятьсот семнадцатого года, а вообще никогда не было, и не только в нашей стране, но и за рубежом, и за это не слава Богу, а слава КПСС!..

– А вы не боитесь? – спросил я у него.

– Кого?

– Бога. Вы что, действительно так уверены, что его нет?

– Перестаньте, молодой человек, – ответил Лопушанский. – Я уверен, что если он и есть, то он не то что нас – он и московские передачи не каждый день смотрит! Главное, чтобы Степан Митрофанович был доволен…

Конечно, для нас это было главным. Но так уж устроен человек, что ему всегда не хватает своего счастья. Ему хочется большего. Нам, например, хотелось, чтобы нас смотрели миллионы! И однажды судьба дала нам такой шанс.

– Слыхали?.. Слыхали?.. – прокатилось по студии. – Владлена Александровича вчера вызывали в обком. К самому товарищу первому!.. За очередные заслуги в сельском хозяйстве нам предоставлена высокая честь участвовать в первомайском «Голубом огоньке»!.. Прямое включение в прямой всесоюзный эфир!.. Целых четыре минуты!.. Сами находим героя, артистов, которые будут его чествовать… В общем, все как положено…

И началось. Телевизионное начальство из Москвы звонило по нескольку раз на день: «Вы понимаете, какая это ответственность? Вас будут смотреть сто пятьдесят миллионов человек! Впрочем, черт с ними, с этими ста пятьюдесятью миллионами… Но кроме них вас будут смотреть еще девять человек – членов Политбюро, а это уже более чем серьезно!.. Город у вас в национальном отношении сложный. Так что вы уж найдите там у себя героя, фамилия бы которого, так сказать, отражала… Точнее, не отражала… Короче, вы понимаете, о чем мы говорим?!».

Конечно, мы понимали… Ну кто же не знал, что наше высокое руководство относилось к людям определенной национальности, точнее говоря, к евреям, ну, скажем, так же, как к определенным частям человеческого тела. Просто избавиться от них вроде бы невозможно, потому что организм без них станет хуже работать, но рассказывать о них по телевизору… А тем более показывать…

Короче, мы нашли нужного человека. И фамилия у него была замечательная – Трандасир. Он был комбайнер и вообще очень хороший парень. Правда, разговаривал он еще хуже, чем наш Владлен Александрович, но в данном случае от него это и не требовалось.

– Ты только не нервничай, Коленька! – суетились мы вокруг нашего героя за несколько минут до включения. – Тебе почти ничего не нужно будет говорить… Все скажет Наташа – наша ведущая. Только в самом конце, когда она вручит тебе ключи от нового трактора, ты скажешь: «Спасибо вам за приз!» Запомнишь?

– Угу, – сказал Коля.

– Пять минут до эфира! – закричал режиссер. – Давайте порепетируем!

– Дорогие друзья! – начала наша пышногрудая красавица Наташа, тоже сильно волнуясь. – Сегодня я хочу познакомить вас с замечательным трандасиром товарищем Комбайнером… то есть замечательным комбайнером товарищем Трандасиром…

Пока она говорила, Коля, напряженно уставясь на вырез ее довольно-таки открытой блузки, почему-то начал краснеть…

– А сейчас, дорогой Николай, – закончила Наташа, – разрешите вручить вам ключи от нового трактора!

Коля молчал.

– Ну!.. – зашептали мы. – Говори же «Спасибо…».

– Спасибо… – просипел Коля.

– Вам… – подсказывали мы.

– Вам… – проговорил Николай, не отрываясь от Наташиного выреза.

– За…

– За бюст! – неожиданно брякнул Коля.

– Стоп! – заорал режиссер. – Какой еще, к черту, бюст?! При чем тут бюст?! «Приз» – нужно сказать! Понимаешь? Приз!.. Десять секунд до включения. Приготовились…

– Вы… Это вот самое!.. – строго проговорил Владлен Александрович. – Не то чтобы, знаете… Ну как бы это сказать… А лучше, ну как его там… В смысле… Ну вы меня понимаете…

– Что это он говорит? – спросил я Фиру Аркадьевну.

– Он говорит, что Коле вообще ничего не нужно отвечать. Пусть говорит только Наташа. Это наше единственное спасение!

– Эфир! Мы на первой программе! – панически закричал режиссер.

И дальше все пошло как по маслу. Наташа прекрасно рассказала о том, какой Коля замечательный комбайнер. И как он в этом году скосил в два раза больше, чем посеял. Потом вручила ему ключи. Потом скрипач стал играть в его честь музыкальное произведение. А пока он играл и камера брала скрипача, к креслу ведущей подполз мальчишка помреж с наушниками на голове и быстро проговорил:

– Москва в восторге! Им очень понравилось! Просят назвать фамилии создателей сюжета!..

– Не!! – шепотом закричал Владлен Александрович. – Ой!.. Ну как бы это сказать!.. Опа!!.

Но было уже поздно. Камера взяла ведущую. И она, наивная наша красавица, купаясь в лучах всесоюзной славы, произнесла:

– А теперь Одесса прощается с вами. И мне остается только сказать, что сюжет о комбайнере Трандасире для вас подготовили и провели журналист Шварц, режиссер Кац, оператор Лидерман, звукооператор Либерман, а также скрипач Шнеерзон, который исполнил фрагмент из скрипичного концерта Мендельсона…

Включение закончилось. Нас вырубили из эфира.

– Это конец! – охнул кто-то в наступившей тишине.

– Хай бы вин уже лучше про груды сказав! – произнес Владлен Александрович, может быть, первую за всю свою жизнь внятную фразу.

На следующий день разразился скандал. Степана Митрофановича сильно понизили и отправили в родное село, где теперь уже под его чутким руководством «усэ чысто горило и мэрзло».

Владлена Александровича опять вызвали к самому товарищу первому, и он оттуда уже вообще никогда не возвратился.

Все остальные остались на своих местах. И только я через какое-то время уволился по собственному желанию. Хотя и грустно было расставаться с этими уже полюбившимися мне людьми. И с этой студией, окруженной, как сейчас вспоминается, какими-то вечно цветущими каштанами в парке на второй с половиной станции Большого Фонтана, среди которых, убежав с очередной летучки, так весело было гулять вдвоем с красавицей Наташей. Ушел, оставив среди этих каштанов, как говорится, частицу своей души, в попытке сохранить в ней в целости хотя бы все остальное…

Сапоги всмятку.

Человек вообще такое удачное создание, что, где бы он ни жил, пусть даже в раю, он все равно рано или поздно доживет до очень крупных неприятностей.

Казалось бы, уж до чего спокойное место Одесса – и ближайший вулкан находится неизвестно где, и до ближайшего рассадника чумы, специалисты говорят, пока долетишь, так уже вообще ничего не хочется… И что же? За сорок лет жизни в этом тишайшем городе я лично пережил пять землетрясений, три эпидемии холеры, шесть полных обледенений деревьев и проводов, а также одну советскую власть, которая, как известно, принесла этому городу больше неприятностей, чем все вышеперечисленные катаклизмы, вместе взятые…

Первое землетрясение застало меня в городской больнице. Надо сказать, больницы тогда, в семидесятые годы, были не то что сейчас. То есть не в том смысле, что лучше лечили, а в том, что попасть туда было невозможно. Разве что по знакомству. Это сейчас наш человек ложится в больницу только тогда, когда у него уже, извините, остается всего лишь два места, куда он может лечь – или в больницу, или на кладбище. А в те времена… Две-три недели за счет государства, да еще с сохранением заработной платы!.. Здоровые завидовали! И врачи тогда были не в пример нынешним… Светилы!

– Уж как мы вам благодарны, профессор! Так благодарны!.. – суетилась, бывало, какая-нибудь гражданка, воровато оглядываясь по сторонам и незаметно всовывая пухлый конверт в вяло сопротивляющуюся руку профессора. – Ну неужели не помните? Вы же нашего дедушку консультировали!

– А, ну конечно… Возможно… М-да… И как он, живой?

– Нет, ну зачем же… Дело не в этом. Просто мы его до вас уж кому только не показывали, и все нам говорили по-разному. Одни – что это у него менингит, другие – что грыжа, одни – что так его нужно лечить, другие – что этак, и только вы как посмотрели на него, так сразу и определили: «К Новому году помрет!» И точно, к Новому году! Можно сказать, под бой кремлевских курантов! Что значит опыт!..

Но вернемся к землетрясению. Итак, морозным февральским вечером, а точнее, ровно в девять часов, телевизор «Электрон», стоявший в углу нашей палаты, начал было показывать программу «Время», но вдруг затоптался на своих длинных ногах, вышел в центр палаты, произнес там что-то торжественное типа: «С небывалым подъемом весь советский народ воспринял сообщение о досрочном окончании отопительного сезона…» Потом осекся, вернулся в угол и, застенчиво повернувшись к стенке, замолк навсегда.

Потом треснул потолок, и закачались стены.

– Зэмлэтрус, – равнодушно произнес мой сосед по палате, – я у Ташкэнте такое бачыв. Не обращайте внимания.

– То есть как это не обращайте?! – заволновались остальные соседи. – Мы же на пятом этаже! А если оно все рухнет к чертовой матери? Нас же поубивает!

– Необязательно, – отозвался первый сосед. – Мне у Ташкэнте розказувалы, что если стать у дверной проем, то бувалы случаи, что и не убивало. Хотя лично я у Ташкэнте такого нэ бачыв…

Мы выскочили в коридор. Там уже царило необычайное для реанимационного отделения оживление. Лифт, конечно же, не работал, и все наши больные, человек пятьдесят, штурмовали узкую дверь, ведущую на лестницу.

– Женщин пустите вперед! – кричала какая-то могучая больная, расталкивая всех, в том числе и женщин. – Да пропустите же, мужчина, я вам говорю! Ишь нахальный какой! И с ног его не собьешь, а еще язвенник называется!

Но тут нас тряхнуло, мы вывалились на лестницу и всем отделением покатились вниз. На четвертом этаже к нам присоединилась загипсованная толпа из травматологии. На третьем – группа мрачных субъектов из нервного отделения.

– Лежачему дайте пройти! – кричал кто-то из травматологии, ловко скача по лестнице на костылях и тараня толпу высоко поднятой ногой в гипсе. – Лежачего пропустите немедленно, а то я вас тут всех положу!

– И не стыдно вам? – отвечали ему. – Вы бы вот с психов брали пример. Какие интеллигентные люди! Не орут, не толкаются.

– Ага, интеллигентные!.. – обижались больные из нервного отделения, завистливо глядя на загипсованного. – Вам бы вот тоже каждый день по двадцать уколов успокоительного в задницу вкалывали, так и вы бы интеллигентами стали…

Больницу опять тряхнуло, и тут, уже на втором этаже, я увидел единственного человека, которого все происходящее приводило в полный восторг. Это был заведующий отделением хирургии. Дело в том, что он недавно защитил диссертацию, в которой доказывал, что советский больной уже на второй день после самой тяжелой операции может вставать, а на третий – идти на работу. И все бы хорошо, вот только больные после его операций никак не хотели вставать ни на второй день, ни на десятый, а некоторые и вообще. То есть не понимали люди, какой народно-хозяйственный эффект может дать такое открытие. Поэтому сейчас, глядя на своих пациентов, которые, придерживая руками трубки, торчащие из животов, выскакивали на лестницу, врач ликовал.

– Значит, все-таки можно вставать, если понадобится?! – спрашивал он. – Все-таки можно?! И это правильно, потому что все может наш человек! Ничего, вы у меня и работать скоро начнете как миленькие!

– А вот это уже дудки! – отвечали ему. – Это нас никакое землетрясение не заставит.

Больницу вновь сильно тряхнуло, и мы покатились на первый этаж. Но главный удар нас ожидал именно там. Входная дверь, единственная на всю больницу, она же наша единственная надежда на спасение, оказалась закрытой. Снаружи. На огромный висячий замок. Это вахтерша Надя при первом же подземном толчке убежала домой, предусмотрительно закрыв нас на замок. Она справедливо рассудила, что если мы вместе с вверенным ей больничным имуществом исчезнем под обломками, то виновато будет землетрясение, а вот если мы с этим имуществом разбежимся кто куда…

В общем, мы волной накатились на закрытую дверь и разбились об нее, как прибой, поседевший от ужаса. Тогда мы бросились к висящему рядом телефону, тоже единственному на всю больницу, и стали дозваниваться домой, чтобы передать последний привет своим родственникам. А заодно убедиться, что хотя бы они не пострадали от этой стихии. Опять образовалась давка.

– Женщин пропустите вперед! – снова расталкивала всех дама – борец за права женщин. – Я за своих родственников, может быть, больше вас всех переживаю. Мы ж в девятиэтажном доме живем!

– Все в девятиэтажном! – оттаскивали ее от телефона.

– Так наш же построен мимо фундамента! Они там спешили к какому-то празднику. А говорила я им: «Почините дом!» Все исполкомы обошла – и обл-, и гор-, и рай, и ад!.. Вот они уже у меня где, эти исполкомы! В печенке сидят. Недаром же она у меня такая увеличенная. Ой, мне нехорошо! Пустите скорей позвонить, а то вы меня сейчас вообще потеряете!

Ее пропустили – и она не дозвонилась.

А в это время вокруг все начало как-то успокаиваться. Подземные толчки прекратились, многие из нас, в отличие от дамы, дозвонились домой, выяснили, что и там, слава Богу, ничего страшного не произошло, и уже начали расходиться по палатам, и только она, время от времени прорываясь к телефону, все крутила и крутила диск изувеченного автомата.

– Ой, люди добрые! – причитала печеночница. – Не отвечает никто! Наверное, одна я теперь на всем белом свете!.. Люся, – обратилась она к своей соседке по палате, которая уже собиралась подниматься на пятый этаж, – я тебя очень прошу, там у меня под кроватью лежат югославские сапоги. Почти еще новые. Теперь это единственное, что у меня осталось в жизни. Так ты выбрось их в форточку. Эта придурочная Надька-вахтерша, наверное, сейчас придет, откроет дверь – и тогда я их сразу надену и побегу к себе на родные развалины. Может, еще удастся спасти что-нибудь. Ну пусть не из родственников, так хоть из одежды!

Люся ушла наверх, а толпа у телефона все редела и редела. Даже заведующий хирургией дозвонился-таки через соседей по коммунальной квартире вахтерше Наде и приказал ей немедленно прийти на работу. На что вахтерша ответила ему, что в гробу она видела ту работу, и вообще из своей квартиры выходить не собирается. Потому как, если уж ей суждено, чтобы ее прибило землетрясением, так только вместе с соседями…

И тут наконец повезло нашей великомученице. Причем еще как! То есть она не просто дозвонилась домой, но оказалось, что и дом ее не только не развалился, а даже, наоборот, укрепился как никогда, поскольку в результате толчков встал наконец на фундамент.

– Ну слава тебе, господи, – сказала она, – пойду, пожалуй, прилягу!

Но тут кто-то закричал:

– Смотрите!

Мы повернули головы и увидели сквозь застекленный кусок фасадной стены больницы, как мимо всех этажей – от самого пятого до самого первого – летят и в конце концов шлепаются на землю с той стороны закрытой двери почти еще новые югославские сапоги. Вот тут-то, впервые за все землетрясение, я увидел, как выглядит настоящий человеческий ужас. Яркими, хотя и на глазах бледнеющими красками он был изображен на лице владелицы этих сапог. Было где-то около часа ночи.

Дальнейшее мы узнали со слов верной Люси, которая вскоре спустилась с пятого этажа и затем помогала несчастной, глядя в окно, сторожить лежащие на улице сапоги уже до самого рассвета. Несколько раз за ночь к сапогам подходили местные жители и собаки. И посягали! Но в этот момент хозяйка начинала так истерически биться в окно, всем своим видом показывая, что стоит ей вырваться наружу, и она растерзает все живое, что злоумышленники в панике отступали. Потому что всех на этом свете больше всего пугает непонятное. А в этой ситуации было непонятно все: если этой странной даме так нужны ее сапоги, то почему она не взяла их с собой в помещение, а, наоборот, разулась на улице и даже заперла за собой дверь? Если же они ей вообще не нужны и она решила их выбросить, то что же она теперь так волнуется?

Только утром пришла Надина сменщица, и все наконец окончилось благополучно. Более того! На следующий день при обходе выяснилось, что после этой страшной ночи печень у нашей героини стала нормальных размеров. И вообще ее скоро выписали.

Вот, собственно, и все… М-да… И что мы хотели этим сказать? Вот разве только то, что никакие землетрясения, как и другие, более страшные катаклизмы, нам вообще не страшны. Скорее наоборот. Они пробуждают в нас какие-то нечеловеческие силы, которые, может быть, только и дают нам возможность жить. Даже тогда, когда никаких человеческих сил уже не хватает. А значит, никакими стихийными бедствиями нас испугать нельзя. Можно только порадовать.

Пьяный переулок.

Мы живем в плену предрассудков. Вот говорят: литр спирта – смертельная доза для человека. А кто проверял? Никто. Иностранцы – потому что боятся. Наши – потому что денег не хватает… Так что смертельная она или нет – еще не известно. Может, даже наоборот. Тут один пьяный человек с девятого этажа свалился. На трезвого человека. Так что бы вы думали? Трезвого в травматологию отвезли, а пьяному хоть бы хны! Так это он после пол-литра водки свалился. А если бы после литра? Да еще спирта?! Так где бы он тогда уже был, этот трезвый?..

В общем, неясно что-то с этой смертельной дозой. Может, она как раз раскрывает в человеке какие-то невероятные способности? Надо бы эксперимент провести.

Хотя что я темню… Был такой эксперимент, был! И результаты он дал просто необыкновенные!..

Все началось с того, что в гастроном на углу Мукачевского переулка завезли «Біле міцне». Помните, было такое вино когда-то? Жутковатый напиток. Тот, кто не пил – тот помнит. А тут еще какой-то чудак на базе что-то напутал, и в накладной на это вино в графе «цена» поставил прочерк не перед словом «коп.», а перед словом «руб.». А единицу – не перед словом «руб.», а перед словом «коп.». Получилось, цена бутылки – копейка.

Продавщица заподозрила было что-то, но потом махнула рукой: это что, ее магазин?..

И началось!

Жители Мукачевского, бывало, это вино и по рублю моментально расхватывали. А тут ящиками понесли! «Видимо, это у них там, наверху, или коммунизм начался, – размышляли они, – или конец света. Во всяком случае, что-то такое, что долго продолжаться не может. Так что нужно успеть…».

Целую неделю Мукачевский переулок пил не переставая. Но в конце концов у Саввы, Славы и Павы – трех алкашей, известных даже в Мукачевском переулке под прозвищем Три Поросенка, копейки кончились раньше, чем в гастрономе бутылки. Тогда Пава вспомнил, что ему на фабрике слепых, где он числился сторожем, к Международному дню солидарности трудящихся, наверное, положена премия. Вспомнив это, Пава уселся на буфер пятого трамвая и поехал на фабрику. А Савва и Слава легли под скамейку на трамвайной остановке и начали ждать.

Прошло два часа. Потом еще несколько. Пава не возвращался. Савва и Слава стали уже трезветь и даже заволновались. Но тут часы на одесском вокзале показали роковое число семь, и Павины приятели поняли, что волноваться уже бессмысленно, потому что наверняка произошло самое страшное.

Была только одна причина, способная помешать их другу вернуться до закрытия гастронома, в котором «Біле міцне» продавалось по одной копейке. И причиной этой могла быть только Павина смерть.

Весть о кончине Павла мигом разнеслась по Мукачевскому переулку. И уже через несколько минут Савва и Слава во главе такой же еле держащейся на ногах делегации от скорбящей общественности ввалились в комнату старухи Кузьминичны – единственной Павиной родственницы.

– Давай, Кузьминична, это… доставай, что ты там накопила за свою трудовую жизнь! – волновались они. – Будем поминки устраивать. А то не по-христиански получается: такого человека, можно сказать, потеряли сегодня, а пьем как в обычный день!..

– А вот хрена вам лысого! – возразила старушка, потягивая «Біле міцне». – Поминки им устраивай до похорон! А может, Пава и не помер совсем? Подумаешь, человек к закрытию гастронома не пришел! Так чего ж сразу «помер»? Мало ли что?.. Не пришел… Может, его просто паралич разбил? Или трамваем ноги отрезало?.. Чего ж сразу плохое-то думать?!

Но тут с недопитой бутылкой «Білого міцного», торчащей из кобуры, явился местный участковый по фамилии Гвоздь, и кое-что начало проясняться.

– Бабка! – заговорил он. – У тебя, я слышал, племянник сегодня пропал. А мне в райотделе сказали, что они там три дня назад труп какой-то нашли у себя перед окнами. Так, может быть, он?

– Ну вы даете!.. – засомневалась бабка. – Сегодня пропал… Три дня как нашли… Разве ж такое бывает?

– Бывает, – подтвердили Савва и Слава. – В милиции это часто бывает… Ты же пойми: если бы они его сегодня нашли, то есть в тот день, когда его убили, то это у них называется «оперативное раскрытие преступления»… А если за несколько дней до того, как его убили, – тогда это у них называется «профилактика»…

– Понимают, ханурики! – похвалил их Гвоздь. – А тебя, бабка, начальство теперь вызывает. Посмотреть. Опознать.

– Не пойду! – испугалась Кузьминична. – Я на него и при жизни смотреть не могла. А уж в таком состоянии… Боюсь!

– И напрасно, – сказал участковый. – Чего тут бояться? Лежит он себе тихий, спокойный… Правонарушений не совершает. Любо-дорого посмотреть… Если бы у меня на участке все уже были такими, так я бы и горя не знал!.. Только он зеленый какой-то…

– Значит, Пава, – твердо сказала старушка. – Это вам и любой подтвердит. Он у нас в переулке один такого зеленого цвета был. Потому что все остальные синие. Так что ты, Гвоздь, так и передай своему начальству, что это Пава и есть. Мол, ни покойник, ни родственники не возражают. А мы тебе за это взятку дадим!

– Советские милиционеры с мертвых взяток не берут! – гаркнул участковый. – Это нам и начальник каждый день говорит. Хотя нет… Он, кажется, говорит: только с мертвых не берут… Ну хорошо, Пава так Пава. Значит, так мы и зафиксируем. Тем более и товарищи его по работе опознали. Говорят – он.

– Так они же слепые! – изумилась Кузьминична. – Как же это они могли опознать?

– А они по телефону, – объяснил участковый.

– В общем, хватит резину тянуть! – засуетились Савва и Слава. – Пора, Кузьминична, столы накрывать. Только учти, это тебе не именины какие-нибудь. Поминки – это такой праздник, который бывает у человека только один раз в жизни. Так что тут «Білим міцним» не отделаешься. Водка нужна… Значит, смотри: придет человек двести пятьдесят. То есть весь переулок. Если не считать дряхлых стариков и малых детей, получается, нужно двести бутылок.

– А если считать малых стариков и дряхлых детей? – спросила Кузьминична.

– Получается еще пятьдесят.

– Та на шо ж это я куплю такое богатство! – испугалась старушка.

– А ты Павину комнату в коммуне продай, – подсказал Савва. – Вон богатые Парасюки давно на нее зарятся.

– Заримся! Мать… перемать… – выступил вперед толстенный Парасюк. – Она аккурат к нашему санузлу примыкает, комната эта. Так мы с женой сильно мечтаем столовую в ней себе оборудовать, чтобы, значит, если приспичит, от еды недалеко отходить. Мы тебе за нее не то что двести пятьдесят – мы триста бутылок дадим! Правда, не водки, а самогону. Так что тебе не то что на поминки – вообще до конца твоих дней хватит…

Бабка быстро прикинула в уме, сколько самогону ей нужно до конца ее дней, и запросила еще четыре бутылки. Ударили по рукам.

И тут же, как по команде, еле держащиеся на ногах жители Мукачевского вытащили из своих домов такие же еле держащиеся на ногах столы и табуретки и накрыли прямо посреди улицы огромный криво стоящий стол. Немыслимых размеров Парасюк поднялся из-за него со стаканом мутной жидкости в кулаке и, обведя собравшихся еще более мутным взглядом, торжественно прокричал:

– Горько!..

Возникло недоумение.

– Горько!.. – повторил Парасюк.

Савва и Слава растерянно поцеловались.

– Э… Харитон! – одернула тамаду Парасючка. – Кого это ты тут женишь? Покойника, что ли?

– Горько осознавать… – гнул свое Парасюк.

Но мысль о свадьбе уже воспламенила Павину сожительницу Галу по прозвищу Студебеккер.

– И на кого ж ты меня покинул, голубь мой сизорыл… это… сизокрылый! – заголосила она, упадая необъятной грудью в салат «оливье». – Ой, положите ж меня немедленно до него у гроб!..

– А вот тебе дулю! – разозлились Савва и Слава. – Коза ненасытная! Ты и при жизни, бывало, каждую минуту норовила до него у койку залезть. А теперь и в гроб норовишь!.. Дай уже человеку хоть там полежать без движения!

– Действительно, Гала… – всплакнула пьяненькая Кузьминична. – При мне бы хоть постыдилась! Вот у меня горе так горе. Мне моего любимого племянника никто не вернет. А тебе я таких козлов, как он, хоть сто человек в день предоставлю, только деньги плати. Ты мою таксу знаешь…

Потом Мукачевский переулок пил, дрался, мирился и снова пил почти до рассвета. А потом появился Пава в белых одеждах.

– Мы что, уже в раю? – спросил у него кто-то из тех, кто еще мог говорить.

– Ну вы так точно в раю, – ответил Пава. – Где же еще может быть такая житуха? И солнце еще не взошло, а вы уже лыка не вяжете. А вот мне, между прочим, в медвытрезвителе никто и стакану портвейна не дал. Еле сбежал из этого страшного заведения. В одной простыне.

И, вырвав у какого-то зазевавшегося подростка початую бутылку самогона, Пава осушил ее в три глотка.

И вот тут, оказывается, все только и началось по-настоящему. Весь следующий день и всю следующую ночь бурлил в Мукачевском переулке голубоватый самогонный поток. Пили за упокой души Павы первого и за чудесное появление на свет Павы второго. За новоселье Парасюков и в знак солидарности с борющимся народом Африки…

Этой ночью была наконец преодолена та самая пресловутая норма, установленная строгой наукой для человека: литр чистого спирта на одно выпивающее лицо. Причем преодолена многократно.

И начались поразительные явления.

Открыл было рот Парасюк, чтобы в очередной раз вспомнить мать-перемать, но вместо этого полились из его рта волшебные звуки теноровой арии композитора Доницетти из оперы «Лючия ди Ламмермур».

А Савва и Слава вдруг пододвинули к себе замасленный лист бумаги из-под селедки и стали решать на нем теорему Ферма, которая, как известно, вообще не имеет решения. И тоже справились очень быстро. Хотя оба они еще в третьем классе начальной школы по состоянию здоровья были освобождены от математики.

А потом заговорил участковый Гвоздь. Причем на чистейшей латыни. И изложил на ней основы римского права. А старая сводня Кузьминична поддакивала ему: мол, правильно говоришь, Гвоздь, tаntиm mоrаlе lеgitimиm еst, то есть законно только то, что нравственно…

…А Парасюк все пел, наполняя Мукачевский переулок своим невероятным тенором. И, вторя ему, грянуло откуда-то с неба бессмертное доницеттиевское tиtti. И волны сладостных скрипок подхватили Парасюка, а вместе с ним и других обитателей Мукачевского, и унесли куда-то в светлеющие небеса. А может, и не полностью обитателей, а только их души, в которых рачительная природа хранила за семью печатями талант, ум, любовь и честь ввиду абсолютной ненадобности этого всего в нашей обыденной жизни. И что проявляется в нас только в минуты высшей опасности. Например, если мы видим перед собой какого-нибудь агрессора. Или если выпьем литр чистого спирта.

Стоматологический детектив.

Бойцам подпольного трудового фронта посвящается наш рассказ. Героям, которые, несмотря на суровую статью «О нетрудовых доходах» (а была такая в советском уголовном кодексе), продолжали все же в тяжелых домашних условиях производить штаны, которые, в отличие от изготовленных на государственных предприятиях, все-таки можно было натянуть на себя, не отпугивая при этом людей и животных. Хотя производство таких штанов приравнивалось тогда чуть ли не к измене Родине. Да разве только штанов!..

В 1979 году у меня заболел зуб. Родители запаниковали. Ну действительно, не отправлять же сына в государственную поликлинику. Как-никак, единственный ребенок в семье.

– Частник, и только частник! – настаивала пожилая соседка Розалия Фаликовна. – И у меня такой есть. Это не врач, а бог! Конотопский Илья Семенович. Принимает у себя на квартире каждое воскресенье после девяти часов вечера. Нужно сказать, что вы от меня. При себе иметь двадцать рублей – это гонорар, а также букет цветов и коробку конфет «Мишка на Севере».

– А это зачем? – удивился я, имея в виду цветы и конфеты.

– Он так велел. О котором я говорила! – произнесла Розалия Фаликовна, молитвенно подняв глаза к небу.

Из чего следовало, что она или действительно считала этого зубного врача богом, или была абсолютно уверена, что сам Господь Бог носит гордую фамилию Конотопский.

В назначенный час я с конфетами и цветами явился по указанному адресу.

– Ваня! Сынок! – закричал, открывая мне дверь, бритоголовый крепкий мужчина, похожий на слегка уменьшенную копию знаменитого борца Ивана Поддубного. – Я знал! Я чувствовал, что ты меня найдешь! – продолжал он шпарить цитатами из известного фильма, при этом подозрительно оглядывая меня, подъезд за моей спиной, а также улицу, ведущую к этому подъезду. – Какой прекрасный подарок к папиным именинам! Мой сын от первой жены! – кричал он. – Наконец-то ты у меня!..

– Вы ошибаетесь… – обалдел я. – Я у вас не от первой жены… Я от Розалии Фаликовны…

– Тссс… – зашипел мужчина, втаскивая меня в переднюю. – Вас что, не предупреждали? В этом доме живет сто пятьдесят человек, и каждый из них хочет меня посадить. Но это еще полбеды! Хуже всего, что в соседней квартире живет финансовый инспектор Колокольников, который мечтает посадить весь этот дом! Поэтому – конспирация и еще раз конспирация! Вы пришли ко мне на именины. А это остальные гости. Близкие и друзья, – продолжал Конотопский, заводя меня в комнату, где за столом, уставленным шоколадными конфетами и тортами, сидели, с отвращением глядя на эти сладости, несколько человек с перекошенными от зубной боли физиономиями.

– Значит, вы, юноша, – повторил доктор, – мой сын от первого брака. Этот, – врач указал на человека в военной форме с флюсом во всю щеку, – допустим… э… муж моей жены от второго брака… Она, – ткнул он пальцем в жалобно стонущую старушку с челюстью, перевязанной шерстяным платком, – ну, скажем, мамаша. Зашла, так сказать, отпраздновать. Ну и, наконец, этот, – врач показал на громилу явно бандитского вида, физиономию которого украшали сразу два флюса, – допустим, друг семьи… Коллега из Академии наук. Все запомнили? А теперь, – неожиданно закричал Конотопский, почему-то глядя в потолок, – мы начинаем веселиться! – И тут же, обращаясь к нам, перешел на шепот: – Кстати, вас ознакомили с условиями веселья… в смысле приема? Значит, никаких лекарственных препаратов и инструментов у меня в квартире, конечно, нет. Их могут найти при обыске. Поэтому никаких зубов я у себя на квартире никому не лечу. Только удаляю. При помощи обычных плоскогубцев. Раскаленных над газовой плитой. Для дезинфекции…

– С нами крестная сила! – перекрестилась старушка. – Но это хоть неопасно?

– Почему? – удивился врач. – Держать у себя в квартире плоскогубцы имеет право каждый советский человек. Тем более газовую плиту. Так что тут я особой опасности для себя не вижу… Ну, удаляю я, как вы понимаете, без наркоза. И это, конечно, больно. Но кричать во время удаления категорически запрещается. Сто пятьдесят соседей… Финансовый инспектор Колокольников… Так что первый же крик моего пациента может оказаться для меня последним. Поэтому я вас сразу хочу спросить: вы петь умеете?

– Петь? – изумились мы. – А это еще зачем?

– Ну, это на случай, если кто-нибудь из пациентов все же не выдержит и закричит, – остальная очередь должна тут же запеть. Чтобы заглушить крик. В конце концов, у нас именины, и громкое пение, я думаю, не вызовет у Колокольникова серьезных подозрений. Есть какая-нибудь песня, которую вы все знаете? Что будем петь, товарищи?

– «Вставай, страна огромная!..» – предложил военный.

– Не подойдет, – забраковал Конотопский. – У нас все-таки именины, а не военный парад на Красной площади.

В конце концов сошлись на «Хороши весной в саду цветочки». И врач приступил к священнодействию.

– Нюся! – шепотом закричал он кому-то. По-видимому, жене. – Неси инструмент!

Жена вынесла из кухни и установила в центре стола огромную сковородку с лежащими на ней раскаленными плоскогубцами.

– Нуте-с, с кого начнем? – поинтересовался доктор, надевая толстенную рукавицу. – Я думаю, с бабушки. Из уважения к ее преклонному возрасту. – И он потянулся за плоскогубцами.

– А-а-а-а-а!.. – сразу же заголосила старушка.

– Хороши весной в саду цветочки! – взвыли мы исступленными голосами.

И тут в прихожей раздался звонок.

– Странно, – удивился доктор, стаскивая рукавицу. – И кто бы это мог быть? На сегодня, по-моему, больше никто не записан…

– Я не хотела тебе рассказывать, – нервно заговорила жена Конотопского, – но этой ночью мне снился ужасный сон: огромная дикая свинья ворвалась в нашу квартиру, переломала всю мебель, разодрала ковер, а потом нагадила на туалетный столик…

– И при чем здесь?.. – пожал плечами врач.

– А при том, – сказала жена, – что я знаю, кто это пришел. Это Колокольников.

– А ну посмотри, – приказал доктор.

Жена выскочила в коридор – и тут же вернулась обратно.

– Это она! – проговорила мадам Конотопская, дрожа всем телом. – То есть он!

После чего на пороге возник лично сам этот великий и страшный Колокольников. Маленький, плюгавенький человек с серым лицом, по которому текли крупные детские слезы.

– Степан Митрофанович, дорогой! – бросился к нему Конотопский. – Боже, какая радость! Но что это с вами?!

– Зуб, – проговорил вошедший, тыча себе пальцем куда-то в рот. – Адская, нестерпимая боль!..

– Да быть такого не может, – изумился врач, недоверчиво разглядывая Колокольникова. – Вот я же и говорю: боже, какая радость… То есть я хотел сказать – значит, и с фининспекторами такое случается?

– А что ж, мы уже не люди, по-вашему? – обиделся фининспектор. – У всех, значит, могут зубы болеть, а у нас не должны?

– Нет-нет, – испугался доктор. – Вы меня неправильно поняли! Должны, конечно, должны! То есть я хотел сказать – вы больше чем люди! В том смысле, что зубы у вас должны болеть даже тогда, когда у всех остальных людей уже перестанут… Вернее… М-да… Ну, в общем, не важно… Я-то чем вам могу помочь?

– А то вы не понимаете!.. – замотал головой страдалец из проверяющих органов. – Вырвите мне этот чертов зуб – и дело с концом!

– То есть как это «вырвите»? – В голосе Конотопского прозвучало неподдельное возмущение. – На дому?! Но, по-моему, уже весь наш город знает, что я этой незаконной деятельностью не занимаюсь! Вот, например, у меня именины. Собрались самые близкие родственники, друзья. У всех, как видите, проблемы с зубами. У многих адская боль. Но никому из них даже в голову не придет попросить меня что-нибудь там у них вырвать! Сидим. Кушаем шоколадные конфеты. Закусываем тортами. Присоединяйтесь! Жена накрыла нам стол.

– Да уж я вижу, как она накрыла вам стол, – махнул рукой Колокольников. – А это тогда что? – указал он на дымящиеся плоскогубцы.

– А это… горячее, – сориентировалась жена Конотопского.

– Но что же мне делать?! Что делать?! – Колокольников заметался по комнате, подпрыгивая на каждом шагу от зубной боли. – Поликлиника откроется только завтра. В «Скорой помощи» мне положили мышьяк, но он меня не берет!

– Ничего удивительного, – прошептала за моей спиной жена Конотопского. – Если б уже мышьяк брал фининспекторов… Так мы бы в Одессе горя не знали…

– Господи! – взмолился измученный Колокольников. – У меня уже просто сил нет терпеть эту боль! Хоть бы мне кто-нибудь этот проклятый зуб… я уж и не знаю… хотя бы выбил!..

– А вот это любопытная мысль! – заинтересовался врач. – Я вам больше скажу, уважаемый: если бы речь шла о том, чтобы выбить вам глаз или, допустим, оторвать ухо, то здесь вы могли бы рассчитывать даже на меня. В конце концов, вы это заслужили! Но выбить вам зуб на дому – при моей специальности это может быть квалифицировано как незаконная трудовая деятельность. То есть десять лет с конфискацией имущества. Вот, может, товарищ военнослужащий согласится. Ну как, – обратился он к офицеру, – выбьете зуб этому товарищу? Вы же у нас, кажется, артиллерист, так что вы в домашних условиях не имеете права только стрелять по нему из пушки.

– Вообще-то да, – согласился военный. – Хотя выбивание зуба… Драка… Тоже может быть расценено как ведение боевых действий в нерабочее время…

– Хватит, Илья! – выступила вперед жена Конотопского. – Перестань издеваться над больным человеком. Ты же видишь, ему таки хорошо плохо! Придется вырывать.

– Ты понимаешь, что говоришь? – занервничал Конотопский. – Как только ему станет лучше, он на нас сразу же донесет!

– Не донесу! – угасающим голосом заговорил фининспектор. – Вы думаете, я не вижу, что происходит? Профессор Бердников – наш сосед слева – по вечерам ремонтирует зажигалки. Балерина Шляпникова держит на балконе козу и продает этому профессору молоко чуть ли не целыми стаканами. Но я закрываю глаза на эти вопиющие беззакония! Надо же людям на что-то жить! Для меня соседи по нашему первому этажу – как близкие родственники. Разве я на них донесу? Я вообще благороднейший человек! И потом, что, в нашем доме второго этажа, что ли, нет? Или, допустим, третьего… Ой, мне совсем нехорошо… – И он закатил глаза.

– Вырывай! – скомандовала жена Конотопского. – Ну и пускай донесет. Мне уже надоела такая жизнь. Как говорится, лучше ужасный конец, чем этот бесконечный ужас.

И Конотопский вырвал Колокольникову зуб.

…Конечно, такую историю хотелось бы закончить каким-нибудь эффектным финалом. Типа: Конотопского арестовали уже на следующее утро. И в тот же день в газете появилась заметка о героическом подвиге инспектора Колокольникова, который пожертвовал единственным здоровым зубом, чтобы вывести на чистую воду подпольного рвача-миллионера…

Но жизнь оказалась мудрее наших умственных построений. На самом деле Колокольников не донес на Конотопского. Просто через четыре дня их арестовали обоих. Одного за нетрудовые доходы, а второго – за недоносительство. Была и такая статья в нашем уголовном кодексе.

И сделал это не кто иной, как та самая старушка с челюстью, перевязанной шерстяным платком, которую мы так вежливо пропустили без очереди. Потому что оказалась она не кем иным, как работником районной прокуратуры, выполнявшим в тот день специальное задание по установлению в нашем городе законности и полного правопорядка…

В общем, как говорил один мой знакомый, бывший владелец подпольной собачьей парикмахерской: вот так-то, дорогие дети! В суровые времена жили ваши родители, каждый день героически зарабатывая незаконные деньги, чтобы иметь возможность потом каждую ночь их героически перепрятывать. Так что откуда вы у нас появились, дорогие дети, – я, честно говоря, просто ума не приложу…

Грация. Монолог одного пострадавшего.

Живу я хорошо. Недалеко от города. Один в девятиэтажном доме. Ну не во всем, конечно, а только в одной квартире. Однокомнатной. На седьмом этаже. А так все удобства: там, плита газовая, туалет, совмещенный с умывальником… Хорошо…

Вот только белье сушить негде.

Короче, на балконах мы его сушим, это белье, будь оно трижды неладно!.. Из-за него все и случилось.

А дело-то как было? Выхожу я, значит, на свой балкон – и вижу: лежит там какая-то вещь. Ну явно, что не моя. То есть какие-то трусики женские сиреневого цвета, а сверху к ним еще и бюстгальтер пришит. Уже потом, в больнице, когда ко мне туда милиционер приходил протокол составлять, он мне сказал, что вещь эта грацией называется. А вначале я вообще ничего не понял. Откуда взялось? С неба, что ли, упало? Потом наверх посмотрел – точно… Прямо надо мной балкон восьмого этажа, а там на веревке какие-то женские вещички болтаются. Ну ясно, думаю. Значит, ветром снесло. Так, интересно, соображаю, и что же теперь мне с этой вещью делать? Как поступить? С одной стороны, вещь, конечно, красивая. С кружевами. И, видно, цены немалой. Но с другой – мне-то она к чему? Куда мне ее, к примеру, надеть? Если на работу к себе в котельную, так она слишком маркая. А на выход… Так я, кроме как в котельную, из своей квартиры никуда и не выхожу.

И тут вдруг меня как громом ударило! А что, думаю, если ее вернуть? Законным владельцам. Вот так… безвозмездно. Просто пойти и отдать!

И так у меня хорошо на душе от этой мысли сделалось! Нет, точно, думаю, вот пойду сейчас и отдам! И пусть люди знают, что вокруг не только бандиты и алкоголики ошиваются!.. А есть еще и такие граждане, у которых, как это там говорили по телевизору, «души прекрасные позывы». И всякое такое…

Вот с этими благородными мыслями поднимаюсь я на восьмой этаж, звоню в дверь – не открывают. Тогда я стучать начал. Сначала рукой. Потом ногой. Потом уже сильно. То есть двумя.

Слышу, зашевелились. Наконец появляется. Видимо, муж. Здоровый такой хмырь. В одной руке тарелка борща, в другой – ложка. Значит, дверь, видимо, тоже ногой открывал.

– Ну, – говорит, – чего тарабанишь? Шляются тут бомжи всякие. Пожрать не дают!.. Чего тебе надо?!

И такая меня злость почему-то на него взяла!.. Я к ним, можно сказать, со всей душой, а они…

– Да мне, – говорю, – как раз от вас, гражданин, вообще ничего не надо! А вот вы бы супружнице своей сказали, чтоб она за своими трусами да лифчиками следила получше!.. А то я вот, как честный человек, принес. А другой какой-нибудь у себя дома найдет, так вы с него и через суд не получите!

И протягиваю ему свою находку.

Смотрю, этот с борщом аж осел на задние лапы. А тут жена его из кухни подгребает. И тоже с борщом.

– Что тут за шум, – говорит, – Мусик? Кто к нам пришел?

– Это ты, – он ей говорит, – у меня спрашиваешь, кто к нам пришел?! Это я у тебя хочу спросить. Откуда это у него твое исподнее?!

Она присмотрелась…

– О-о, – говорит, – Мусик, так это же наш сосед! Под нами живет. А вещичка эта… Ну слава тебе, господи! Теперь все понятно. А то я уже обыскалась совсем. На веревке, смотрю, нету. На себе – тоже нету. А она, значит, у вас находилась!.. Спасибо, что занесли. Так, может, в гости зайдете? Мы сейчас с мужем покушаем быстренько и потом уже можем вместе чаю попить!..

Тут ее муж, гляжу, совсем ошалел.

– Ах ты, – говорит, – Леля, такая-разэдакая! Даже не знаю, – говорит, – как тебя и назвать при чужом человеке, чтобы тебе мало не показалось!.. И я еще после всего должен с ним чаи распивать?! Ну теперь все понятно! Пока я, значит, дома сижу, так ты меня – Мусик-Пусик! А как за порог – так ты сразу к соседу бежишь! Еще и панталоны свои у него на квартире оставляешь, как будто бы у тебя, кроме них, еще какие-нибудь имеются!..

Тут уже и она завелась.

– Ты меня извини, – говорит, – Пусик, но только ты у меня совсем придурок какой-то! Не оставляла я у него на квартире никаких панталон! Объясняю ж тебе! Я на балкон вышла, чтобы их снять, а они…

– Ну правильно! – он кричит. – В квартире у него тебе раздеваться уже недостаточно. Тебе у него на балконе обязательно нужно с себя все сымать! Чтоб уже, значит, весь город видел, какая ты…

– Да не снимала я с себя ничего!! – орет она. – Их просто ветром сдуло!

– Конечно! – орет он. – Как супружеский долг исполнять, так тебя часами нужно упрашивать, чтобы ты хоть что-то с себя сняла! А сосед какой-нибудь только подмигнет, так с тебя все аж ветром сдувает!..

Тогда уже и я не выдержал.

– Слушай, – говорю, – ты действительно ненормальный какой-то! Тебе в дурдом обратиться нужно. Там тебе уже, наверное, года два как прогулы записывают! Русским же языком тебе объясняют: не сымала она у меня ничего! Ни в квартире, ни на балконе. Зачем же ты женщину-то оскорбляешь? Ну, допустим, моя физиономия тебе подозрительна. Так ты ж на ее лицо посмотри! А?! Да на кой ляд она мне нужна, такая красивая! Она эту вещь у себя дома постирала и на свой балкон повесила! Усекаешь?! А потом ее ветром сдуло! И она на мой балкон перелетела. Понял наконец?!

– Ах вот оно что! – он говорит. – Так вы меня и вправду за дурака принимаете!.. Значит, перелетела… Ясно. Ну тогда мы сейчас будем проводить летные испытания. То есть сначала я эту штуку буду с балкона сбрасывать, а если она куда-нибудь не туда полетит – тогда уже вас!

Жена его – в слезы:

– Умоляю, – кричит, – Степочка, только не это! У нас же восьмой этаж! Я и так эту вещь целый день искала, аж извелася вся, а ты опять хочешь ее отправить куда-то там в неизвестность… Давай я тебе лучше поплоше что-нибудь дам для твоих научных экспериментов!

И начинает таскать ему из шифоньера какие-то майки заштопанные, носки. А он все это с балкона сбрасывает. А тут – то ли ветер не в ту сторону подул, то ли что, но только все это барахло, как назло, мимо моего балкона летит – и прямо на землю шлепается. Там уже и народ собираться стал. Разбирает все это, примеривает. Потом крики всякие в нашу сторону раздаваться начали. Типа «Давай еще скидавай!», «А поновее у вас ничего нет?», «А из мебели?! Из мебели что-нибудь скиньте!».

В общем, смотрю я на это дело и думаю: все, Петро! Вот до чего тебя довело твое свинячее благородство! Сейчас у них в шифоньере старые шмутки закончатся, а вместе с ними и твоя молодая жизнь…

И тут вдруг жена этого придурочного как заверещит из своего шифоньера:

– Ой, Степочка, ой! Ты посмотри, что я нашла!

И достает оттуда точно такую же вещь, как я им уже принес, но только совсем другую!

– Так вот она, оказывается, где была, лапушка моя ненаглядная! – кричит эта самая жена. – Оказывается, она просто за полочку завалилась!

Мы с ее охломоном аж остолбенели оба. А потом он мне тихо так говорит:

– Ах ты…

Ну, в общем, вы понимаете, что он мне говорит. Типа: что же это вы… ну, типа, товарищ, чуть не разрушили сейчас нашу здоровую семью? И на кой же это вы, ну, типа, хрен принесли в наш мирный дом эту совершенно не принадлежащую нам, ну, типа, хреновину? Мы тут с женой жили, можно сказать, душа в душу!.. Слова громкого никогда!..

И тянется уже, гад, за табуреткой…

Но только вдруг эта самая жена ему и говорит:

– Нет, подожди, Степан. Что-то я не пойму… Эта вещь, которую я сейчас в шифоньере нашла, она, конечно, моя… Но только и та, вторая, которую сосед принес… Я же ее тоже вчера, когда из магазина пришла, на диване увидела. Ну и постирала, конечно, сушить повесила. Так вот она-то у нас откуда вчера в квартире взялась, а? – и смотрит на своего супруга как-то без большого доверия.

Гляжу, этот Степан стушевался. И даже вроде бы с лица начал спадать.

– Ну, – говорит, – Лелечка, мало ли… Откуда я знаю…

Э, думаю, плохи его дела. Надо выручать мужика.

– Я, – говорю, – знаю! Тут, видимо, вот какая история получилась. Над вами же еще один балкон имеется? Девятого этажа. Вот оттуда, наверное, она к вам и прилетела. Вы ее за свою приняли. Постирали, повесили, а потом она уже полетела ко мне!..

– Точно! – говорит этот самый Степан. – Ну правильно. Просто она балкон перепутала! Видишь, Леля? А у тебя сразу какие-то подозрения!..

– Хорошо! – говорит эта самая Леля. – Тогда давай поднимемся сейчас на девятый этаж и выясним. И вы, сосед, с нами пойдемте. Вы у нас свидетелем будете. А может, и понятым…

Вот тут бы мне и упереться рогом. Мол, не пойду – и все! Тогда, может быть, эта история и закончилась бы для меня как-нибудь безболезненно. А я что-то слабину дал…

В общем, поднимаемся мы на девятый этаж, звоним. Открывает нам дверь старичок какой-то сморщенный, как сухой перец. В руке – костыль. Степан ему эту штуковину показывает:

– Не твоя, – говорит, – дед? Хотя откуда она у тебя такая может быть?..

А дед ему вдруг:

– Ошибаетесь, – говорит, – товарищ! У меня как раз таких много. Нам, ветеранам гражданской войны, их сейчас вместо пенсии выдают. У государства нашего денег временно не хватает, а товар этот у них на каком-то там складе еще с прошлых времен затоварился. Так что я их уже, считай, года два получаю. У меня их сейчас ровно двадцать четыре штуки накопилось. А вчера было даже двадцать пять. Только тут племянница моя прибежала. «Дедуль, – говорит, – дай мне эту твою фиговину поносить. А то я здесь с мужиком одним познакомилась. В вашем доме на восьмом этаже живет. Он меня в гости к себе пригласил, пока его жена в магазин отлучилась. Так чтобы выглядеть как-то пообразованней…».

Только он это проговорил, как тут, значит, Леля своего благоверного коленом под дых – шарах! Чтобы верность ей сохранял. Тот, в свою очередь, деда кулаком, чтобы много не разговаривал. А тот уже меня костылем – за компанию. Хотя я-то при чем?.. Но сильно они там разбирались в гражданскую…

Потом, конечно, соседи всякие повыскакивали. Как же не поучаствовать?!

Короче, лежим мы сейчас все в травматологии, и я вот думаю: поставят меня наши медики на ноги, выйду я отсюда на инвалидность – и больше уж из своей квартиры ни на шаг! Ну разве за пенсией там. Или за бутылкой. Ну, в общем, только то, что необходимо для жизни. Потому что с благородными какими-нибудь целями в наше время из своего помещения выходить – чистая смерть.

Аркадийская идиллия. Этюд с натуры.

Прохладным октябрьским вечером, когда в свинцовом и вздыбленном море уже не купаются даже пришмаленные курортники, на пляжном топчане в Аркадии сидит и вкушает недоеденный за лето кислород приличная одесская семья: папа лет тридцати – слегка полноватый мужчина с почти что интеллигентным лицом, еще более полная и еще более интеллигентная мама и флегматичный мальчик примерно семи лет, явно страдающий ранней склонностью к полноте и умственной деятельности.

На соседнем топчане – другая семья, примерно такого же возраста, хотя и менее интеллигентная на вид, и мальчик из этой семьи, худой как молодая акула, явно устраивает своим родителям «вырванные годы»…

– Ну папа… Ну мама… Можно я возле воды побегаю, а?

– Сиди, тебе говорят, – шипит на него папа. – Кто это сейчас бегает возле воды? Смотри, какой холод! Ни один дурак сейчас туда не подойдет. Ни за какие деньги. Мне вон хоть миллион заплати – не пойду!

– Ну папа, пожалуйста!.. Я на минуточку…

– Да что же это такое, в конце-то концов? Вон, смотри, мальчик рядом сидит. Тихий, спокойный… А ты? Да на кой черт тебе эта вода, когда ты и так целый вечер пьешь как верблюд… кровь из родителей?!

– Па-па!.. Я только туда и обратно!..

– А чтоб ты уже… только туда… Как ты мне надоел!

– Типун тебе на язык, Фима! – вступает в разговор его жена. – Такое сказать своему сыну… Ты что же, ему смерти желаешь? Иди, Ленчик, иди… Но только запомни, паразит, я потом с твоим горлом возиться не буду. Заболеешь – убью!..

Но Ленчик уже не слышит. Вздымая пляжный песок и чаек, гуляющих по нему, он галопом несется к воде.

– Какой непослушный ребенок! – говорит мальчик из первой семьи. – Он видел, что родители не хотят его отпускать, но все-таки настоял на своем. Нехорошо.

Родители непослушного мальчика смущенно разводят руками, а родители послушного поощрительно гладят его по голове.

Но в этот момент непослушный мальчик, поковырявшись палочкой в песке у самого моря, что-то там откапывает и с криком: «Папа! Мама! Смотрите, что я нашел!» – несется обратно.

– Ой, что ты там мог найти! – говорит ему мама. – Наверно, опять гадость какую-нибудь. Выбрось немедленно!

Но вдруг все с удивлением видят, что в руках у ребенка никакая не гадость, а довольно большой желтого цвета перстень…

– Наверное, бижутерия, а? – говорит мама послушного мальчика, жалобно глядя на мужа.

– Да нет, это не бижутерия, – отвечает папа непослушного мальчика, разглядывая перстень. – Вот тут проба имеется очень высокая… И потом, смотрите, бриллиант. Нашел-таки вещь, сорванец…

– Нашел и не объявил – все равно что утаил! – назидательно говорит послушный мальчик, из чего явно следует, что он не только послушный, но и воспитанный…

– А, ну конечно, конечно, – соглашается папа непослушного и, обернувшись к совершенно безлюдному пляжу, негромко объявляет:

– Тут перстень с бриллиантом никто не терял?.. Хорошо… Получается – наш, – и кладет этот перстень в карман.

– Папа, папа, а можно я еще раз побегу? На минуточку… – опять начинает канючить непослушный мальчик.

– Ну почему же только на минуточку?.. – говорит его папа.

– Перестань, Фима, – одергивает папу мальчика мама. – Вот это уже лишнее. Как говорится, два снаряда в одну и ту же воронку не попадают, так что нечего ему больше туда ходить. Пусть рядом сидит…

Но мальчик и в этот раз не слышит ее, потому что снова мчится к воде.

– Нет, он совсем нехороший ребенок, – говорит мальчик из культурной семьи. – Сам же просил родителей только один раз отпустить его к воде, а теперь побежал во второй. Получается, он еще и обманщик!

Но эти слова уже ни у кого из взрослых не вызывают никакой реакции.

А непослушный мальчик тем временем опять роется в песке у моря и тут же, захлебываясь от восторга, бежит обратно: «Папа! Мама! Смотрите!..» И все видят, что в руке у него болтается большая золотая цепочка.

– Не может быть! – говорит мама послушного мальчика и при этом сильно бледнеет.

– Золото! Настоящее золото! – определяют на зуб папа и мама непослушного. – И какая массивная! Грамм двести пятьдесят, не меньше…

– Тут цепочку никто не терял? – еще тише объявляет папа из этой семьи, обращаясь исключительно к чайкам. И, не дождавшись ответа, прячет цепочку в тот же карман, что и перстень.

– А можно я еще… один только раз?.. – спрашивает их отпрыск и, уже не дожидаясь ответа, устремляется к морю.

– Ну таких непослушных мальчиков я даже у нас в школе не видел! – говорит послушный мальчик. – Ему родители разрешили один раз, он побежал во второй, а сейчас – в третий…

– А ты бы, Павлик, вот тоже, – перебивает его отец, – вместо того, чтобы нести тут всякую ерунду, поднял бы свою толстую задницу и походил вон там, возле моря… Покопался в песочке!..

– И не стыдно тебе, Аркадий?! – возмущается его жена. – Неужели для тебя какие-то побрякушки дороже здоровья ребенка?

– Ничего себе побрякушки!.. И вообще, я не об этом. Просто всякое послушание должно иметь разумные пределы. Если бы я в свое время слушался только родителей, а не боролся бы, не искал свое место под солнцем, не преодолевал огромные трудности, я бы, наверное, до сих пор всю свою жизнь был простым продавцом в ларьке. А так все-таки его директор!.. Поэтому я хочу, чтобы мой сын тоже не сидел сложа руки, активно вмешивался в жизнь, отстаивал свои идеалы…

– Ой, перестань, Аркадий, – обрывает его жена. – Пусть уже лучше сидит. Этот пацан там все равно больше ничего не найдет. В конце концов, чудес не бывает!..

Но в этот момент, хотите верьте, хотите не верьте, но именно в этот самый момент пацан возле моря опять-таки что-то находит, причем, по-видимому, довольно тяжелое, потому что он чуть ли не обеими руками волочит это к своему топчану.

– Портсигар! – выдыхает его папаша. – Червонного золота. Я таких вообще никогда раньше не видел!.. А может, там еще что-нибудь есть?

– Нет, – отвечает его сынок. – Теперь уже точно…

– Ничего, – говорит их мамаша. – Для одного вечера и так неплохо. Нормально сходили воздухом подышать.

– Надеюсь, тут портсигар никто не терял? – уже по привычке спрашивает папа непослушного мальчика и, опять уже по привычке, собирается засунуть этот портсигар в свой карман.

Но тут папа послушного мальчика поднимается с топчана и каким-то не очень своим голосом говорит:

– А вот вы как раз не надейтесь!

– То есть в каком это смысле? – спрашивает его другой папа.

– В прямом.

– То есть вы что же, хотите сказать, что это ваш портсигар? Вы его тут потеряли?

– Нет. К сожалению. Но если вы думаете, что мы здесь ничего не потеряли, а вы много нашли, то вы глубоко ошибаетесь!

– Я что-то не понимаю… Ленчик! Рита! Домой!

– Э, нет… Подождите… Вы что же, действительно надеетесь, что мы вас сейчас вот так и отпустим вместе с вашими драгоценностями? Не на тех напали!

– А что же тогда?

– Ничего. Просто мы сейчас вместе с вами, как законопослушные граждане, отправимся в ближайшее отделение милиции и сдадим там все это как вещественные доказательства! А как же иначе? Вы что же, не понимаете, откуда здесь эти бесценные вещи?

– Ну снял кто-то с себя перед купанием, чтобы не потерять… А потом не нашел. Или утонул. Но ценности свои сохранил. По-моему, это по-хозяйски…

– А если здесь произошло преступление? Какие-нибудь злоумышленники убили с целью ограбления богатого человека, сняли с него ювелирные украшения…

– Угу… угу… угу… А где же тогда труп?

– А труп унесли с собой!

– Да вы понимаете, что говорите?

– А что?

– А то, что если они убили его с целью ограбления, они же должны были унести с собой драгоценности, а не труп!

– Так они перепутали! Короче, это не важно. В милиции разберутся. Там у меня друзья – опытные криминалисты.

– Ха!.. Слышишь!.. Криминалисты! Да я этим криминалистам и так каждый день половину своей выручки отдаю, так я еще должен им драгоценности!.. Рита, домой!..

– Хорошо! Уходите!.. Но тогда мы пойдем за вами, узнаем, где вы живете, а потом я уже обращусь не в милицию, а совсем наоборот. Понимаете? Там у меня, между прочим, тоже друзья имеются. Причем еще больше, чем в милиции. И вот когда эти страшные люди узнают, какие сокровища вы прячете у себя на квартире…

– Ах, вот оно что? – говорит тогда папа из менее культурной семьи и очень близко подходит к папе из более культурной. – Так я и думал! Я, знаете ли, как только посмотрел на ваш благообразный профиль, так сразу и понял, что вы крупный мафиози! У приличных людей в наше время таких честных лиц не бывает. Слишком часто приходится воровать…

– Ну и прекрасно! – отвечает ему папа из культурной семьи. – Плевать я хотел на то, что вы там поняли, но только драгоценностей я вам не отдам.

– Ну так не доставайся же оно никому! – кричит тогда первый папа и, достав из кармана перстень, цепочку и портсигар, бросает все это в море…

Тут уже всем становится нехорошо – и маме непослушного мальчика, и папе послушного, и только мама послушного в этот момент приходит в себя и говорит:

– Какие же мы все-таки глупые люди! Ну почему нельзя было договориться, взять эти драгоценности, продать… я знаю кому, а деньги поделить поровну. На пятерых.

– Как это на пятерых?

– Ну мне, моему мужу, вам, вашему мужу и нашему сыну Павлику.

– Минуточку, а как же наш Ленчик? Он тут, можно сказать, в поте лица, дрожа от холода, все это откопал!..

– Ах да, извините, я про него не подумала. Хорошо. Его можно тоже как-нибудь поощрить. Например, скинуться всем пятерым и купить ребенку мороженое…

– Да, по-идиотски все получилось, – говорит папа непослушного мальчика. – И я что-то погорячился. Слушайте, а может, все еще можно достать?! По-моему, я не так далеко закинул…

И тут все взрослые, на ходу сбрасывая одежду, бросаются в море, куда, как они говорили, их за миллион не затащишь, ныряют в него и, дрожа и синея от холода, начинают вытаскивать оттуда на берег всякие там голыши, арматуру, а также вставные челюсти, потерянные курортниками во время купального сезона.

Тем временем становится совсем уже холодно, и оба мальчика, послушный и непослушный, прижавшись друг к другу, сидят на берегу и думают о том, что этих взрослых, оказывается, вообще слушать нельзя, а значит, в предстоящей им жизни, такой непонятной и удивительной, придется рассчитывать исключительно на себя…

Звезда Одессы.

Была такая передача на Центральном телевидении, «От всей души» называлась. Душераздирающие истории из счастливой жизни советских людей. Например, родители, которые лет тридцать назад в порыве трудового энтузиазма так и не успели забрать своего ребенка из родильного дома, встречались с ним наконец прямо на глазах у изумленной публики. Или еще что-нибудь. Короче, «Плачьте с нами, плачьте как мы, плачьте лучше нас» – называлось это в народе.

Была такая передача и на одесском телевидении. Называлась она «Родной завод – судьба моя». Разница состояла в том, что «От всей души» готовило пятьдесят человек, и над ней плакала вся страна, а «Родной завод…» готовил всего один человек – Рафаил Маркович Шанс, и плакал над его сценариями вначале тоже всего один человек, а именно – первая и последняя телезвезда Одессы Лилия Степановна Марченко. Потому что вести эту передачу предстояло ей. А сценарии Рафаил обычно писал халтурные. Так что доводить их до ума (то есть зрителей до инфаркта) приходилось самой Лилии Степановне. Иногда импровизируя прямо на сцене. И были поразительные случаи.

– Ты понимаешь, старуха, – суетился однажды Рафаил, подсовывая Лилии какие-то скомканные листы бумаги прямо перед ее выходом на сцену. – В этой передаче у нас два героя. Но я успел написать только про одного. И в этом как раз весь кайф. Понимаешь? Потому что про второго героя вообще ничего писать не надо. У него точно такая же биография, как и у первого. Короче, люди всю свою жизнь прошли вместе. Так сказать, рука об руку. Учеба, работа, война… Юность, молодость, зрелость… А они неразлучны, как эти… ну, сиамские коты. То есть близнецы… В общем, кому я это рассказываю?! Вперед! На сцене сообразишь…

И Лилия Степановна шагнула на сцену заводского клуба, где уже были включены телекамеры и публика доставала носовые платки, готовясь в ближайшие полтора часа нарыдаться, как на похоронах любимого родственника.

– Баллада о неразлучных друзьях! – с чувством произнесла Лилия.

В зале послушно всхлипнули.

– Сидят у нас в первом ряду два человека, – продолжала ведущая, – Иван Иванович Иванов и Петр Петрович Петров. И вот повезло же людям. Казалось бы, два человека могли прожить две жизни, а прожили всего одну. В тридцать втором году Иван Иванович закончил профтехучилище при вашем заводе и стал машинистом домны. И в том же тридцать втором закончил это училище Петр Петрович.

– Нет, нет! – закричал из зала пожилой мужчина. – Я это училище не заканчивал, я тогда в другом училище обучался. В музыкальном. И не по классу домны, а по классу домры!

– М-да… – произнесла Лилия Степановна. – Так что в юности нашим героям так и не удалось повстречаться… Но настала индустриализация! И по призыву комсомола пришел на ваш завод и встал у горячей домны молодой домнист Иванов. И рядом с ним плечом к плечу встал молодой домрист Петров…

– Да нет же! Нет!.. – опять закричал из зала тот же мужчина. – Не вставал я ни у какой домны. Я тогда в ВОХРе работал охранником. И не на этом заводе, а на кондитерской фабрике. Там как раз воровать начали понемногу, так нас комсомол бросил на усиление…

Лилия Степановна метнула огненный взгляд за кулисы, но Рафаила уже и след простыл.

– Да… – произнесла она. – В общем, и в молодые годы Иван Иванович и Петр Петрович так и не узнали друг друга. Но настал час великих испытаний! Война!.. И в первые же часы этой лихой годины пришел на фронт добровольцем Иван Иванович Иванов. И надо же так случиться, что в тот же полк, и тоже добровольцем, пришел на фронт Петр Петрович…

– Да не приходил я ни на какой фронт! Тем более добровольцем! – уже просто застонал из зала Петр Петрович. – Меня вообще от армии освободили по состоянию здоровья. Я же на этой конфетной фабрике белую горячку получил. От сильного переедания шоколадных конфет с ликером…

Конечно, такой поворот событий мог сбить с толку и более опытную ведущую, чем Лилия Степановна. Но Лилию Степановну он не сбил!

– В общем, как вы уже поняли, – произнесла она, – и в зрелые годы наши неразлучные друзья так и не познакомились. Но пришла Великая Победа! Настала пора восстанавливать разрушенное хозяйство, и вернулся на свой родной завод Иван Иванович Иванов. И вот тут-то уже Петр Петрович Петров тоже пришел на ваш завод!.. Я правильно говорю? – обратилась ведущая к несговорчивому Петру Петровичу.

– Неправильно! – твердо ответил он из зала. – Ни на какой этот завод я тогда не приходил. Я на нем вообще никогда в жизни не был. Просто у меня тут жена работает официанткой в клубном буфете. Вот я и сижу в этом зале – жду, пока она освободится.

И все же Лилия Степановна сумела закончить свою прочувствованную балладу.

– Да, дорогие друзья! – произнесла она, и голос ее как бы от волнения дрогнул. – Вот так иногда бывает в нашей советской жизни. Неразлучные Иван Иванович и Петр Петрович никогда не встречались друг с другом. Более того, они и слыхом друг о друге не слыхивали. А в нашем зале сегодня они сидят рядом. Так встаньте же, наши дорогие герои, пусть вас увидят зрители! И обнимите друг друга!

Двое совершенно незнакомых друг с другом мужчин поднялись и с отвращением заключили друг друга в объятия. Зал разразился аплодисментами. Многие плакали.

…Нет, все-таки великим советским публицистом была ведущая одесского телевидения Лилия Степановна Марченко. Хотя почему была? Она и сейчас есть. Живет себе в Германии, ведет телевизионные передачи для наших эмигрантов.

А вот интересно, может ли их сейчас заставить расплакаться рассказ о родном заводе, на котором они когда-то трудились? Вряд ли. Разве что перспектива на него вернуться…

Рецепт долголетия.

Вот правду говорят, что лучший доктор – это семейный. Он приходит к вам как к себе домой, знает ваш организм как свои пять пальцев…

У меня, например, такой есть. Зовут его Ленчик.

Мы дружим с ним уже много лет, и он меня полностью устраивает. Хотя по профессии он гинеколог. Когда меня начинает что-нибудь беспокоить, я как цивилизованный человек не занимаюсь самолечением, а обращаюсь к врачу. То есть к Ленчику. Он долго выслушивает меня, теребя свой бесконечный нос, и наконец изрекает:

– Ну что тебе сказать, Георгий?.. Что касается моей специальности, то с этой стороны я в данном случае у тебя никаких серьезных отклонений не вижу…

После чего я успокаиваюсь, и мы оба с сознанием выполненного долга выпиваем по рюмке.

Но с самым замечательным семейным доктором я познакомился еще в детстве. Это была наш участковый терапевт Розалия Генриховна Сулькина. Пожилая дама весом в центнер, постоянно кашляющая, чихающая и держащаяся за печень, она поднималась к нам на второй этаж так, как будто взбиралась на Эверест. И потом долго отдыхала в дверях, вытирая обильный пот и преодолевая одышку.

– Ну? – укоризненно спрашивала она наконец. – И зачем вы меня сюда вызывали, на такую вот высоту?!

– Так видите ли, Розалия Генриховна, – извиняющимся голосом начинала мама, – переболели мы тут все. У меня вот температура тридцать восемь… Слабость… Видимо, грипп…

– Это у вас грипп?! – презрительно глядя на маму, перебивала ее Розалия Генриховна. – Вот у меня таки грипп!.. Подумаешь, тридцать восемь! У меня сорок два третью неделю держится. А слабость какая! Перед глазами круги!.. Ноги подкашиваются!..

– Так вы бы присели… – начинала волноваться мама.

– Да что там «присели», – отмахивалась Сулькина. – Мне бы сейчас прилечь надо, прилечь! Причем недели на две!..

И она обводила взглядом нашу квартиру, как бы отыскивая себе место, куда бы это ей на две недели прилечь.

– Хотя что это я говорю… – тут же обрывала она себя. – Разве я могу себе это позволить? У меня же еще пять вызовов! Я даже в аптеку сходить не успеваю, чтобы купить себе лекарство… Ой, что-то мне совсем нехорошо стало… Сейчас упаду…

И она грузно опускалась на стул.

– Так, может быть, я схожу? – робко предлагала мама, вставая с постели.

– Куда?

– В аптеку. Вам за лекарством.

– Ну это же неудобно, – останавливала ее Сулькина. – Все-таки вы больная – я врач… И потом, что, мне уже, кроме вас, за лекарством некому сходить? Вот супруг ваш, например, пусть сходит. Что это он на диване лежит?

– Так это у него радикулит, – оправдывалась мама. – Он подняться не может…

– У него радикулит?! – переспрашивала Сулькина, тыча в папину сторону толстым дрожащим пальцем. – Да на нем еще воду можно возить! Нет, я вижу, что он лежит, но я же слышу, что он не кричит!.. Вот у меня радикулит! Это да! Я кричу двадцать четыре часа в сутки. Не прекращая ни на минуту!.. Такая боль!..

– Но сейчас вам, наверное, легче? – с надеждой спрашивал папа, кряхтя поднимаясь с дивана.

– Это почему вы так думаете? – удивлялась доктор.

– Ну сейчас же вы не кричите…

– Пожалуйста… Я могу начать! Я сейчас так закричу, что у вас тут у всех барабанные перепонки полопаются!.. Но зачем? Разве меня кто-нибудь услышит?..

– Знаете, – сочувственно говорил папа, – мне в таких случаях жена делает массаж поясницы. Очень помогает…

– Как вы говорите? – заинтересовывалась Розалия Генриховна. – Массаж? А ну давайте пусть она мне сейчас сделает!.. Кстати, заодно и пропотеет. Ей это очень полезно. А вам, наоборот, полезно немного пройтись. Размять свои залежавшиеся суставы. Поэтому я вас очень прошу: пойдете в аптеку, так возле нее – детский сад… Заберите оттуда моего внука Павлика. Он скажет, куда себя вести. Он привык. Его каждый день пациенты домой отводят… Ну давайте, что это у вас за массаж? – продолжала она, укладываясь на освобожденный папой диван. – Да, минуточку, может быть, у вас есть еще какие-нибудь жалобы? На сердце, например?

– Да нет, – говорила мама, – с сердцем у нас пока все в порядке…

– Это хорошо, – удовлетворенно кивала Сулькина. – А то бы я вам сейчас у себя такую стенокардию продемонстрировала, что вы бы даже забыли про мой радикулит…

– Зато у нас вот бабушка приболела, – продолжала мама, массируя доктора. – Давление у нее высокое. Сто восемьдесят на сто двадцать…

– Да что вы говорите?! – изумлялась Розалия Генриховна. – Неужели сто восемьдесят на сто двадцать?! И бывают же такие счастливые люди!.. Высокое!.. Я уже не хочу вас пугать, но у меня это самое давление на такой заоблачной высоте, что его уже никакими средствами не собьешь! Только при помощи истребителя!.. И что же? Мне теперь не идти на работу? Или, не дай Бог, на базар?!

– Какой базар?! – ужасались мои родители. – А вдруг вам там станет нехорошо?

– Обязательно станет! – соглашалась Сулькина. – А как же иначе? В данном случае шансы выжить практически сведены к нулю! Но на базар же все равно кто-то должен идти! А кто? Может быть, мой зять – этот бытовой пьяница? Или дочь-бездельница? Кто, я вас спрашиваю?! Вот разве что сынишка ваш сбегает, вместо того чтобы телевизор смотреть…

– По поводу сына мы с вами тоже хотели проконсультироваться, – извиняющимся голосом вставляла мама. – Он у нас скарлатину перенес несколько дней назад… Так можно ему уже в школу идти или нельзя?..

– В школу – нельзя, – категорически заявляла доктор. – Еще перезаразит там всех. А на базар – можно. Я бы там этих спекулянтов сама бы всех перезаразила, если б могла! Но их же никакая холера не берет. Так что иди, детка, иди… Там у меня в сумке деньги лежат, и список я уже для тебя составила…

– Но с поясницей-то вам хоть легче становится? – спрашивала у нее мама, не прекращая массаж.

– Вы знаете, да! – отвечала доктор. – У вас таки действительно золотые руки… Но разве это может облегчить мои главные страдания? Вот если бы вы этими золотыми руками задушили моего зятя, я бы, конечно, почувствовала облегчение… А так… Все мои болячки исключительно от него. И давление у меня от него поднимается, и температура. А если что-нибудь иногда и падает, так только гемоглобин. Я уже думала найти какого-нибудь физически крепкого мужчину, который бы мог с ним просто поговорить… Но где? Мужа, который любил меня больше жизни, я потеряла десять лет назад. Остальные мужчины, которых любила я, потеряли меня еще на десять лет раньше… А этот негодяй просто составил себе пятилетний план по сведению меня в могилу!.. И я боюсь, что к наступающим первомайским праздникам он таки перевыполнит его досрочно…

Тут Сулькина начинала горько рыдать.

– Так, может быть, я с ним поговорю? – спрашивал мой не очень физически крепкий, но очень сердобольный папа.

– Нет, ну зачем же? – вяло сопротивлялась Розалия Генриховна. – Вам и так уже и в аптеку для меня идти, и за Павликом… Хотя, если вы настаиваете… Там, рядом с нашим домом, пивной ларек. Этот алкоголик со своими дружками как раз в это время опохмеляется… Как увидите самую бандитскую физиономию – смело подходите. Это он и есть. И скажите ему так: если ты, мерзавец, еще один раз поднимешь свой голос на доктора Сулькину или даже поднимешь на нее руку!.. на эту святую женщину!.. опытнейшего терапевта, которая каждый день ставит на ноги весь район… – я тебе так врежу по морде, что ты аж упадешь!.. А еще лучше знаете что? Вообще ничего ему не говорите. А просто подойдите и сразу врежьте!

– Не объясняя, за что? – удивлялся папа. – Но он же меня прибьет!

– И очень хорошо! – торжествовала Сулькина. – Так, значит, вы сами убедитесь, с каким хулиганом мы в данном случае имеем дело!

И что вы думаете? Папа, забыв про свой радикулит, шел покупать доктору Сулькиной лекарства, потом – забирать ее внука, потом – получать по физиономии от ее зятя. Я, наплевав на скарлатину, бежал, как говорят в Одессе, делать ей базар. Мама, преодолевая свой грипп, делала ей массаж. А наша престарелая бабушка тихо радовалась, что давление у нее все-таки – тьфу-тьфу-тьфу! – не на такой немыслимой высоте, как у нашей несчастной докторши, а значит, никаким таким истребителем ее, то есть бабушку, в ближайшее время никто истреблять не будет.

То есть, решая катастрофические проблемы нашего семейного доктора, мы как-то забывали о своих незначительных неприятностях.

Что же касается самого доктора, то она, между прочим, дожила до девяноста лет. Так что свои невероятные беды и страдания она, видимо, сильно преувеличивала. Понимаете зачем? Ну конечно! Просто она знала великий секрет врачевания: для того чтобы человеку стало легче, он должен увидеть перед собой другого человека, которому еще тяжелее, чем ему! Иногда это действительно может поставить пациента на ноги. И уж, во всяком случае, всегда улучшает ему настроение.

И еще она говорила, будучи уже в глубоко преклонном возрасте:

– Ну, допустим, я таки да умру… И что же? Эти мерзавцы родственники устроят себе по этому поводу пьянку сначала на моих поминках, потом на девять дней, потом на сорок… А фига с два! Такого вечного праздника они у меня не заслужили!..

По-моему, эта мысль – блестящий рецепт долголетия.

Суд Соломона.

Ну кого сегодня в Одессе может удивить рухнувший от старости дом или, скажем, балкон?.. О кирпиче, упавшем с балкона на голову, я вообще не говорю. Упал и упал. Кто обращает внимание! Особенно если не на тебя…

Но так было не всегда. Первая трехэтажка, рухнувшая в центре нашего города в далекие времена моей молодости, привлекла к себе, помнится, такое количество местных жителей и приезжих, что жильцы, в последний момент выскочившие из-под нее, чувствовали себя чуть ли не именинниками.

– Главного секретаря обкома хотим!.. – митинговали они. – Вот пусть он приедет сюда и увидит, до чего довели жилфонд жэковские начальники!..

И жильцов за такие смелые речи никто не разгонял, не преследовал. Нет, что ни говори, а первым всегда многое позволяется…

Но все же через пару часов, когда к бывшему дому подъехало несколько автомобилей, из которых вышла группа холеных, одинаково одетых мужчин, возникло некоторое оцепенение.

– Секретарь приехал, – зашептали вокруг. – Секретарь!..

– Здравствуйте, товарищи жильцы! – сказал секретарь, подходя к жильцам, толпящимся среди развалин. – Я слышал, возникла потребность поговорить… Может быть, какие-нибудь жалобы, вопросы?..

– Да уж, конечно… – зашумели пострадавшие. – Вот, посмотрите… А мы ведь писали, сигнализировали… Пятнадцатый год без ремонта…

– Гунько! – произнес секретарь, не оборачиваясь к сопровождающим.

– Здесь! – подскочил к нему человек с портфелем под мышкой.

– Ты что ж это, твою… не реагирываешь? Вот, товарищи обеспокоены. Наверное, не без причины…

– Виноват, товарищ секретарь! – побледнел подскочивший. – Готов, так сказать, если прикажете, понести… Но только как же это не реагирываю!.. Можно сказать, денно и нощно… Вот, в прошлом месяце по этому дому трубу поменяли… от отопления. Теперь не течет. Пожалуйста, подпись, наряд…

– Угу, – сказал секретарь, взглянув на бумажку. – Значит, по отоплению сняли вопрос…

– Так точно.

– Ну, это хорошо. Как-никак, дело идет к зиме.

– Да при чем здесь труба!.. – заволновались жильцы. – Вот же стены уже!..

– Так и стены мы держим, товарищ секретарь, так сказать, на контроле. Вот, взгляните, решение от двадцать четвертого четвертого семьдесят четвертого. Установить две подпорки. И установили бы, просто праздники начались майские, а потом сразу ноябрьские… Да я вообще этот дом лично курирую. Вот пенсионер Крутов с третьего этажа жаловался, что у него лестница обвалилась. Так что ж мы, не понимаем, что ему в его возрасте каждый раз с третьего этажа без лестницы… Ну, спускаться, может, оно и быстрее получается… а обратно потом по водосточной трубе?! Правильно я говорю, пенсионер Крутов?

– Так что, вы поставили ему лестницу?

– Поставили!.. В план… Что ж вы молчите, Крутов? Или вы опять недовольны? Что, я вам не помог? Я же вам лично, этими вот руками показывал план. Или не показывал?.. И по крыше у нас оригинальные задумки имеются. В смысле покрыть ее наконец. Вот проект.

Секретарь посмотрел на проект.

– И что, уже начали?

– Начали, – твердо отрапортовал подскочивший. – Можно подняться взглянуть!.. Нет, я же не говорю, что на этом объекте уже и придраться не к чему. Имеются, конечно, отдельные недоработки. Но зачем же они так все черной краской?..

– М-да, товарищи, – сказал секретарь, строго посмотрев на жильцов. – Действительно, нехорошо. Вас тут послушать – выходит, мы не заботимся о народе. А мы заботимся. Недавно народу Зимбабве послали партию ватников. А как же иначе? Ведь когда-нибудь их зимбабвийским внукам вместе с нашими правнуками предстоит жить одной большой, дружной семьей в прекрасных дворцах, построенных из стекла и бетона!.. Вот о чем я бы сейчас думал на вашем месте, а не о каких-то там мелочах!..

И секретарь уехал. А толпа еще долго стояла, зачарованно глядя на горизонт, открывшийся на месте рухнувшего дома…

– Да сколько же это может продолжаться? – спросил у меня незнакомый мужчина, с которым мы вместе наблюдали эту картину. – Когда же мы наконец перестанем им верить?! И вообще – кто мы такие, в конце-то концов?

По-моему, я знал, что ему ответить. Но для этого мне бы пришлось рассказать ему целую историю. А я не хотел. Как-никак, чужой человек… Рассказываю ее вам.

Примерно за десять лет до описанных выше событий, то есть где-то в середине шестидесятых годов, когда у руководства нашей страны возникла странная идея повернуться наконец «лицом к человеку», одесским старым большевикам было разрешено создать себе дачный кооператив. Под это гуманное дело большевикам в курортном селе Черноморка был выделен довольно-таки большой придорожный овраг.

Практичные дети и внуки революционеров быстро сколотили себе на его склонах незамысловатые халабуды со всеми неудобствами и принялись в меру сил отдыхать. Сами же большевики построили себе в овраге беседку и стали каждый день проводить партийные собрания. Проходящие мимо оврага немало удивлялись, бывало, заслышав из него голоса, требующие немедленно пригвоздить к позорному столбу американских империалистов. Иногда у большевиков по какому-нибудь незначительному поводу возникала товарищеская дискуссия. Тогда из оврага долетало что-нибудь еще более интригующее, например: «А вас, уважаемая товарищ Эльвира Спиридоновна, за такие слова в тридцать седьмом году я бы с удовольствием поставил к стенке!».

Впрочем, заканчивались эти собрания всегда единодушным и единогласным принятием резолюции, что было, честно говоря, заслугой только одного человека, а именно – постоянно председательствующего Соломона Марковича Разина. Дело в том, что, кроме массы других достоинств, Соломон Маркович обладал еще одним, абсолютно бесценным для председательствующего на большевистских собраниях. Он был совершенно глухой. Более того, стараясь создать себе стопроцентно комфортные условия для работы, Соломон Маркович, несмотря на летний сезон, всегда являлся на собрания в старой меховой шапке с опущенными и завязанными под подбородком ушами. Явившись, он объявлял повестку дня, давал слово первому оратору и сразу же начинал писать окончательную резолюцию. Ораторы спорили между собой, излагая самые разнообразные точки зрения, обвиняли друг друга во всяческих там уклонах, а Соломон Маркович, даже не прислушиваясь ко всему этому, писал и писал свою резолюцию, пока не дописывал ее до конца. Дописав, он звонил в колокольчик и ставил резолюцию на голосование. Естественно, что она никогда даже близко не имела ничего общего с тем, о чем говорили ораторы; но собравшиеся, понимая всю бесперспективность попыток хоть как-нибудь докричаться до председательствующего, в конце концов единогласно голосовали и расходились по халабудам.

Конечно, можно было избрать себе председателя, который бы слышал получше Соломона Марковича и учитывал бы разные мнения, но тогда возникала угроза к концу собрания не получить вообще никакой резолюции. Или еще хуже – получить резолюцию, за которую нельзя было бы проголосовать единогласно! А это среди большевиков, как известно, всегда считалось самым большим несчастьем…

Хотя и Соломону Марковичу порой приходилось несладко. Так случалось, когда на собрании слушался какой-нибудь особенно важный политический вопрос. Например, вопрос о козе, взбудоражившей однажды весь кооператив.

Суть его состояла в следующем: был среди старых большевиков один наиболее старый и наиболее стойкий товарищ по имени Агата Федоровна. О ней говорили, что до революции она жила в Париже и даже вдохновляла там одно время какого-то французского писателя-классика. Наверное, так оно и было, но в дни, когда происходила наша история, стоило вам увидеть, как престарелая Агата Федоровна, опираясь на клюку, прогуливается по большевистскому кооперативу, как тут же вам в голову приходила странная мысль о том, что призрак коммунизма, который, как известно, в прошлом веке бродил по Европе, на самом деле никуда не исчез, а просто вышел на пенсию и теперь бродит у нас по оврагу. Знавала она лично и самого вождя мировой революции. Причем в те незапамятные времена, когда этот величайший мыслитель всех времен и народов, будучи заочником Казанского университета, все никак не мог пересдать свою тройку по логике.

Так вот, у этой самой Агаты Федоровны была собственная коза. Обычно она сидела на веранде Агатиной дачи, привязанная к ножке стула, в то время как сама Агата, сидя на стуле, переписывала набело протоколы партийных собраний, время от времени зачитывая козе наиболее эффектные места. Наверное, молодая коза вдохновляла Агату Федоровну, так же как она в свое время своего писателя-классика…

Каждую осень, уезжая в город, Агата оставляла козу местной почтальонше Дуне. Весной забирала обратно. И вот однажды произошло непредвиденное: Дуня отказалась возвращать животное!.. Исчерпав все доступные ей средства воздействия на вероломную почтальоншу, а именно: уговоры, крики и даже угрозы пожаловаться на самый верх, то есть начальнику местной почты, Агата обратилась за помощью к товарищам по борьбе. Тогда-то и состоялось то самое историческое собрание, безусловно, навсегда запечатлевшееся в памяти и у большевиков, и у приглашенной на него беспартийной Дуни, а также у представителей прессы, которые в лице тогда еще малолетнего автора этого рассказа подслушивали из лопухов.

Учитывая сложность вопроса, Соломон Маркович в тот день председательствовал без меховой шапки и даже постоянно прикладывал к уху лейку для наливания молока, заменявшую ему слуховой аппарат. Первой говорила Агата Федоровна.

– Дело тут не в козе, – сказала она. – Вопрос в той самой проклятой частной собственности, которую я лично ненавижу всей своей большевистской душой! Поэтому меня обладание козой уже испортить не может!.. А вот если козу будет иметь такой еще мало воспитанный член нашего гармоничного общества, как почтальонша Дуня, то я боюсь, что в конце концов она, то есть коза, стащит ее, то есть почтальоншу, в болото мелкобуржуазной идеологии…

Потом председательствующий дал слово Дуне.

– Я про вашу ту… идологию, може, чого и не понимаю, – сказала она, – я знаю одно: пока коза жила при большевиках, они ее не кормили, а только пытались доить… Потому – не отдам! Ни за какие деньги! А если и отдам… То тогда пускай Агата Федоровна скажут мне, за какие…

Собрание крепко задумалось. И было о чем. С одной стороны, коза, конечно, Агатина, но с другой – отобрать ее у почтальонши, думали большевики, значило бы обидеть трудовое крестьянство. А по всему было видно, что Дуня представляет здесь именно этот глубоко прогрессивный класс. Ну не интеллигенцию же, в конце-то концов!..

Все взоры обратились к Соломону Марковичу. И Соломон рассудил так, как и должен был рассудить человек, носящий это библейское имя:

– Приведите козу! – сказал председательствующий.

Козу привели.

– А теперь вы, дорогой товарищ Агата Федоровна, идите к себе на дачу, а вы, Дуня, домой. За кем пойдет коза – та и хозяйка.

Женщины направились в разные стороны, и тут всем присутствующим вновь было явлено великое торжество идей казанского троечника: коза дернулась было за почтальоншей, но вдруг остановилась, повернулась в другую сторону и обреченно потрусила за товарищем Агатой Федоровной…

Вот эту историю я и должен был рассказать моему случайному собеседнику тогда, у рухнувшего дома, в ответ на его вопросы: «Да сколько же все это может продолжаться?» и «Кто же мы такие, в конце-то концов?».

А закончил бы я ее так:

– И знаешь, мой неизвестный друг, чем дольше я живу, тем больше мне кажется, что дело здесь вообще не в секретарях и не в большевиках, а дело здесь в удивительной способности нас всех, рожденных на этой земле, дернуться иногда в сторону нормальной жизни, но тут же повернуться и снова брести по оврагу за каким-то очередным призраком.

И продолжаться это будет до тех пор, пока представительницы прекрасной половины нашего населения не перестанут быть вот такими же наивными козочками, а представители сильной половины – соответственно…

Спасибо за понимание.

Репа и Баренбрикер.

Году в шестьдесят шестом товарищ Репа, работник отдела пропаганды райкома партии, решил перейти на службу в КГБ. А хоть простым оперуполномоченным! В зарплате он при этом терял, но уж очень хотелось товарищу Репе еще с детских лет подержать, так сказать, в руках «карающий меч революции». Не получилось. Товарища Репу завернула медицинская комиссия, так как ему не удалось пройти психиатра.

Но через пару лет в КГБ открыли отдел по борьбе со всякими там инакомыслящими, и кого же брать в этот отдел, если не человека, который много лет просидел на культуре и пропаганде, к тому же с детства мечтал…

На медицинской комиссии зануда психиатр опять было заартачился. Но с ним поговорили где следует. И он сказал: «Хорошо. Я дам товарищу Репе справку, что он нормальный. Но учтите: если Репа нормальный, то тогда ненормальные все остальные!» – «А остальные нас не интересуют!» – ответили психиатру. И зачислили товарища Репу в КГБ. И не каким-нибудь оперуполномоченным, а сразу начальником нового отдела. Так что он и в зарплате выиграл. Вот что такое идеологически правильная детская мечта!

Понимая, что Одесса – город специфический и самым главным врагом его отдела является международный сионизм, товарищ Репа вызвал к себе на беседу председателя еврейской общины Ицхака Рувимовича Баренбрикера. И был промеж них разговор, ставший потом легендой.

– Гражданин Баренбрикер! – строго сказал товарищ Репа. – Какие процессы происходят в одесских околосинагогальных кругах?

– Околокаких, вы говорите, кругах? – переспросил престарелый Ицхак Рувимович.

– Повторяю, – еще более строго сказал товарищ Репа. – Какие процессы происходят в одесских околосинагогальных кругах?

– Ах, вот вы о чем… – сказал Баренбрикер. – Да какие там у нас процессы!.. Было бы о чем говорить! Последний процесс был четыре года назад, когда судили Левку – заправщика сифонов. Дали ему полтора года, можно сказать, ни за что… А с тех пор нету у нас вообще никаких процессов! Все наши евреи живут тихо. Соблюдают социалистические законы. В смысле: не попадаются. Так что…

– Гражданин Баренбрикер! – совсем уже строго перебил его товарищ Репа. – Вы что, не понимаете, о чем я вас спрашиваю? Я руковожу отделом по борьбе с вражеской идеологией!.. Хорошо, поставим вопрос по-другому. Какова обстановка в одесских околосинагогальных кругах?

– А вот это, гражданин начальник, – оживился Ицхак Рувимович, – вопрос очень даже животрепещущий! Обстановка в одесских околосинагогальных кругах, я вам скажу, антисанитарная! Около синагоги, да и вокруг, кучи мусора. Дворники подметают спустя рукава. Мы уже жаловались участковому милиционеру, но и он не реагирует. Вот если бы вы, гражданин начальник, помогли нам решить вопрос с этим мусором… То есть я имею в виду не милиционера! Упаси господи! А… хотя и его тоже. То мы бы уж вам…

– Баренбрикер! – окончательно разозлился товарищ Репа. – Вы что, и вправду не соображаете, о чем я с вами говорю? Повторяю: я здесь поставлен, чтобы бороться со всякими гнусными антисоветскими извращениями! В первую очередь – с сионизмом. А ну, отвечайте мне быстро: каковы настроения у евреев, которые приходят в одесскую синагогу?

– Так нужно было так и спросить! – начал быстро отвечать Ицхак Рувимович. – У евреев, которые приходят в одесскую синагогу, настроение очень хорошее! Когда евреи приходят в синагогу, у них вообще всегда настроение улучшается. Я вам больше скажу: вот вы сейчас на меня ругаетесь, настроение у вас плохое. А вот если вы, уважаемый товарищ Репа, каждую субботу будете приходить к нам в синагогу, настроение у вас всегда будет замечательное!

– Да что за чушь вы несете! – взревел Репа, поднимаясь из-за стола. – В самый последний раз спрашиваю вас, Баренбрикер: вы уясняете себе суть задаваемых мною вопросов?

– Уясняю! – ответил Баренбрикер. – Вы спрашиваете у меня, Ицхака Баренбрикера, старого человека, председателя одесской еврейской общины, согласен ли я работать на КГБ.

– Да, – сказал товарищ Репа. – И какой будет ваш ответ?

– Согласен! – ответил Баренбрикер. – Но не имею права.

– Почему?

– Потому что я ненормальный! – И Баренбрикер показал товарищу Репе соответствующую справку, подписанную уже знакомым нам психиатром. – И я вам, опять-таки, больше скажу! – продолжил Ицхак Рувимович. – Кого бы вы ни приглашали к себе на беседу из этих, как вы их называете, околосинагогальных кругов, все вам покажут точно такие же справки, так как мы все ненормальные. Потому что нормальный у нас в городе на данный момент только один человек, а именно – вы. С чем я вас и поздравляю.

На этой мажорной ноте беседа была окончена.

Сердце маклера.

– И мы еще жалуемся? – спрашивал, бывало, Лева Рыжак собравшихся за столом, когда общий стон по поводу непомерно тяжких налогов начинал заглушать треск раскрываемых устриц и хлопанье пробок шампанского «Дом Периньон». – И нам еще что-то там тут не нравится?! Да. Нам пока нелегко. Мы, например, не можем еще открыто говорить, где мы берем свои деньги, но зато мы уже можем открыто их тратить! Мы выходим на улицу, оглядываемся по сторонам и видим, что можем свободно купить все, что вокруг нас стоит или движется! Или это уже не прогресс? Или это не то, за что боролись всю свою жизнь лучшие умы человечества? Вы вспомните, что мы имели раньше, ну, в смысле естественных прав хорошо обеспеченного человека? Сплошные же нарушения!

И тут Лева обычно рассказывал всем историю, которая вкратце выглядела примерно так.

Лет пятнадцать назад Лева Рыжак, тогда еще молодой, но уже известный всему городу подпольный маклер, вернулся с работы и чуть не зарыдал на плече у жены.

– Рита! – говорил он. – Сегодня в нашем дворе я видел ужасное: вдову Грудиновкер, нашу соседку, вынесли из ее квартиры и увезли туда, откуда еще никто не возвращался. В реанимационное отделение еврейской больницы!.. Неужели мы потеряем ее – такую светлую, чистую?.. Такую большую!..

– Ты имеешь в виду вдову Грудиновкер? – спросила его жена.

– Я имею в виду ее квартиру! – ответил Лева. – Мое сердце этого не выдержит!

– Но что же мы можем сделать, Лева? – спросила жена. – Мы же не имеем к этой квартире ни малейшего отношения!

– Пока не имеем. Но у меня есть план, Рита. И ты обязана с ним согласиться! Иначе… Иначе произойдет самое страшное, что ты только можешь себе представить!

– То есть что?! – испугалась Рита. – Ты отойдешь в мир иной вместе с вдовой Грудиновкер?

– Хуже! Квартира вдовы Грудиновкер отойдет государству!

Потом Лева еще что-то долго и страстно говорил жене на ухо, но этого уже никто не слышал. Зато через какое-то время его видели в сберегательной кассе, где он снимал с книжки все, что на ней было. А через час он уже разговаривал с врачом еврейской больницы.

– Доктор! – говорил Лева. – Сегодня утром к вам в больницу привезли вдову Грудиновкер…

– Утром?.. – задумался врач. – Что ж… получается, ей осталось жить всего несколько часов…

– Вы что же, ее осматривали?

– Нет. Просто исходя из обычного опыта работы нашего отделения…

– Послушайте, доктор. Я буду платить вам двадцать пять рублей в день, – сказал Лева, – но она должна прожить еще как минимум трое суток!

– Молодой человек, – сказал доктор, – я разделяю ваши чувства… Вы же, наверное, родственник… Но медицина, увы, не всесильна… Тем более в нашем отделении…

– Хорошо, – сказал Лева, – тридцать рублей в день.

– Прекратите! – обиделся врач. – Неужели вы действительно думаете, что к тем больным, за которых нам платят, мы относимся как-то иначе, чем к тем, за которых не платят? Уверяю вас, мы ко всем относимся одинаково. Поэтому я же вам говорю: если утром ее к нам привезли, значит, к вечеру вы уже можете забирать ее вещи…

– Тридцать пять рублей в день! – сказал Лева.

– Я сейчас позову милицию, – сказал врач.

– Пятьдесят!

– Вот это уже другой разговор… С этого и нужно было начинать. Но больше трех суток я вам не обещаю.

– Хорошо, – сказал Лева, – попробуем уложиться.

И он начал действовать.

Развестись с Ритой оказалось не так-то уж и просто. Несмотря на рассказы обоих супругов о сильной взаимной неприязни, возникшей еще при знакомстве, постоянных изменах, начавшихся в первую же брачную ночь, детях на стороне и ежеминутном остром желании зарезать друг друга, государство в лице заведующего загсом твердо стояло на страже их счастливой семьи и требовало подождать с разводом еще как минимум месяц. Но в данном случае государство, как говорится, не на тех напало. Лева задействовал все свои связи, и в конце концов их с Ритой развели за пять минут. Увы, это были последние пять минут из того времени, которое отпустил врач еврейской больницы… И Лева снова отправился в эту «кузницу здоровья».

– А!.. – узнал его врач. – Любвеобильный родственник вдовы Грудиновкер! Ну что ж, молодой человек, наш коллектив совершил невозможное! Ваша вдова еще дышит. Хотя мы, врачи, считаем, что это совершенно противоестественно.

– Доктор, – сказал Лева, – а нельзя ли продержать ее в этом непривычном для вас состоянии еще пару дней?

– Перестаньте, – сказал врач. – Вы же понимаете, что это невозможно.

– А за сто рублей в день?

– Исключается.

– А за сто пятьдесят? Да чего уж там!.. Я заплачу вам любые деньги!

– Что значит любые? Вы же не будете платить мне двести?

– Буду, – сказал Лева.

– Ну я не знаю, – заколебался врач. – Мы и так влили в нее все лекарства, которые были у нас в отделении… Вот разве что вам удастся достать ей лекарства, которые действительно помогают при ее заболевании…

И Лева достал такие лекарства! Самолет из Америки прилетел с ними в Одессу уже на следующий день, хотя, судя по расписанию, должен был прилететь через день и не в Одессу, а в Кишинев.

Теперь Лева мог приступать ко второй части своего плана – женитьбе на вдове Грудиновкер. Правда, осуществить ее оказалось еще сложнее, чем первую. Бывшие супруги Рыжак продали все имевшиеся у них в доме предметы второй и третьей необходимости. Несколько раз заходил Лева к заведующему загсом, но тот упирался, при этом неся какую-то ахинею о необходимости соблюдать закон, требующий подождать месяц, и даже о своем отрицательном отношении к взяткам!.. Короче говоря, было ясно, что такого заведующего следует немедленно снимать со своего поста и ставить на его место другого, который, находясь на этой руководящей работе, мог бы действительно принести реальную пользу себе и людям.

Лева продал последние «Жигули» и пошел на прием к главному начальнику всех городских заведующих загсами. Кадровый вопрос был решен уже на уровне секретарши. Но время, отпущенное врачом вдовы Грудиновкер, опять истекло, к тому же на следующий день было воскресенье…

– Нет! – сказал врач, как только Лева появился на пороге его кабинета.

– Да! – сказал Лева. – Еще один день!

– Ну поймите! – взмолился доктор. – С этой вашей вдовой вы и так поставили перед нами непосильную задачу. Это еще счастье, что за ее решение взялся сам академик Шпак, и то при условии, что мы предоставим ему невиданный гонорар и какой-нибудь учебник по медицине! Врачи нашего отделения скормили этой вдове самые дефицитные препараты, которые держали исключительно для себя! Круглые сутки она подключена ко всей мыслимой и немыслимой аппаратуре. Главврач больницы уже не знает, как он будет рассчитываться за электричество!.. Ну почему, почему вы не хотите смириться с неизбежным?!

– Это вам придется смириться с неизбежным! – строго сказал Лева. – Я заплачу вам тысячу! За один рабочий день!.. К тому же еще выходной!..

Врач обреченно махнул рукой.

…В понедельник утром Лева Рыжак с букетом цветов, в новом костюме, с новым заведующим загсом явился в реанимационное отделение.

– Где тут постель новобрачной? – спросил он врача. – Я имею в виду вдову Грудиновкер!

– Ах вот оно что! – сказал врач. – Ну слава тебе, Господи… теперь все понятно. А то я уж думал, может, и вправду бывают такие заботливые родственники… Чуть с ума не сошел. В моем возрасте, знаете ли, трудно менять фундаментальные представления о человечестве…

Все трое зашли в палату.

– Дорогой Лев! – заговорил заведующий загсом, стараясь не смотреть на вдову, окутанную проводами. – Хорошо ли вы обдумали этот шаг?

– Хорошо, – сказал Лева. – Я еще ни один шаг в своей жизни так хорошо не обдумывал!

– А вы, мадам Грудиновкер, согласны ли вы стать женой этого человека?

Вдова, естественно, молчала.

– Боюсь, что она не сможет сказать вам слово «да», – заметил врач.

– Ничего, – успокоил его Лева, – в конце концов, слово «нет» она же тоже сказать не может. Так что для заключения брака этого достаточно.

– Объявляю вас мужем и женой! – быстро закончил заведующий загсом и вышел из комнаты невесты на свежий воздух.

– Все! – сказал Лева врачу. – Отключайте аппаратуру…

– И что же дальше? – спрашивали обычно в этом месте Левиного рассказа его слушатели.

– Что, что… А ничего! – отвечал Лева. – Думаете, померла? Держи карман шире! После такого ухода, таких лекарств и такой аппаратуры?! Пятнадцать лет прошло, а она жива и здорова как гренадер. Сейчас ей уже за восемьдесят. Развода мне она не дает, живет у меня в квартире и требует исполнения супружеских обязанностей. Риту называет приходящей шлюхой и каждый вечер гонит ее на улицу… В общем, кошмар!..

– А как же ее квартира? – спрашивали слушатели.

– Так это же самый большой кошмар! – отвечал Лева. – Оказалось, что муж вдовы Грудиновкер при жизни был ужасный картежник. Так что ее квартиру сразу же пришлось отдать за долги. Хорошо, что хватило хотя бы на половину. А остальное я до сих пор выплачиваю… Поэтому же я вам и говорю: не ропщите на свою жизнь. От добра добра не ищут. И вообще, запомните раз и навсегда: самые большие в жизни неприятности у человека начинаются именно тогда, когда ему удается наконец осуществить свои самые страстные желания…

Шедевр.

Практичному другу моего затянувшегося детства Игорю Метелицыну посвящается.

Это сейчас бывший приемщик стеклотары Вова Хомяк известен в нашем городе как собиратель картин. Это сейчас он, проводя гостей по своему огромному дому, обставленному с какой-то вавилонской роскошью, небрежно роняет сквозь оттопыренную губу, указывая на стены:

– Филонов… Шемякин… Целков…

– А это что? – интересуются гости, останавливаясь у очередной картины.

– А это Ге, – еще более небрежно роняет Вова.

– Почему ге? – удивляются гости. – А что, хорошую картину ты уже не мог себе прикупить?

– Да нет, – отвечает Вова, – Ге – это фамилия художника. А картина как раз хорошая. Вот темные вы люди…

Нет, сейчас Вова в этом вопросе, как говорят его друзья, «какой-то переодетый профессор». Но еще лет десять назад, в те великие времена, когда все мало-мальски соображающие люди в Одессе делали себе огромные состояния за каких-то двадцать минут, а Вова, как самый мало соображающий, сделал его себе за двадцать пять, он, то есть Вова, был далек от этого искусства как от Луны.

– Ну Пусик! – уговаривала Вову его жена Ляля. – Помнишь, мы еще с тобой кино смотрели из жизни миллионера Онассиса? У него там в квартире картинки всякие, статуэтки… Красиво! А у нас из живописи один перекидной календарь. Можно подумать, что мы с тобой бедней какого-то там Онассиса!

– Перестань! – отмахивался Вова. – Картинки-шмартинки… Это все Чайковский.

– Как ты говоришь? – переспрашивала Ляля.

– Ну это дедушка мой так говорил, – объяснял Вова. – Все, что человек не может съесть, надеть на себя или трахнуть – это Чайковский. То есть для жизни вещь абсолютно не нужная…

Впрочем, в том, что искусство – для жизни вещь очень даже не бесполезная, а никакой не Чайковский, Вове пришлось убедиться довольно скоро.

…Ранним воскресным утром грянул этот звонок. Ляля отправилась было открывать бронированную входную дверь, но та почему-то раскрылась сама, и перед четой Хомяков предстал неотразимо элегантный мужчина, похожий на молодого Мефистофеля, с огромным кожаным кейсом в руках.

– Алекс Пургалин! – представился он. – Бывший ваш соотечественник, а ныне гражданин США. Президент транснациональной суперкорпорации «Брайтонский Лувр». Дешевая распродажа бесценных шедевров. В этом городе всего на несколько минут, и вот, так сказать, не мог не посетить представителей зарождающейся элиты… Мои рекомендательные письма… Совместные фотографии с Клинтоном, папой римским, а также мэром города Бугульмы…

– Ой, Вовчик! – ахнула Ляля. – Так это же как раз то, что нам нужно!

– Даже не сомневайтесь! – подтвердил гость. – Я работаю со всеми самыми богатыми представителями прогрессивного человечества, и еще не было случая, чтобы какой-нибудь клиент ушел от меня безнаказанным. То есть без произведения живописи или скульптуры!

– А нам что вы можете предложить? – недоверчиво поинтересовался Вова.

– Все, что угодно! Взгляните на эти холсты, – и Мефистофель достал из своего кейса несколько листов плотной бумаги. – Ван Гог, Гоген, Шагал… Три лучших художника Брайтона, день и ночь, не выходя из своего подвала, рисуют для меня эти бессмертные копии, которые я, заметьте, ставлю значительно выше оригиналов. Во всяком случае, по цене! Вот – Сальвадор Дали. Очень рекомендую. Блестящая вещь!

– Где Сальвадор? – удивился Вова, рассматривая картину. – Тут паровоз какой-то из печки выезжает… это я вижу… А Сальвадор тут где?

– Так говорят же тебе – в дали! – неловко пошутила Ляля, всем своим видом показывая, как ей неудобно за своего необразованного мужа. – Просто, наверное, нужно присмотреться…

– Нет, – твердо сказал Вова. – Это мы не берем. Я этот абстракционизм вообще ненавижу.

– Совершенно с вами согласен, – бодро закивал головой гость. – Я его сам терпеть не могу. Бездарнейшая картина!.. Даже не понимаю, зачем я ее вам принес… – И на глазах изумленных Хомяков быстро разорвал Сальвадора Дали на мелкие кусочки. – Но взгляните на это совершенно бесценное полотно! – продолжал он, доставая следующий лист бумаги. – «Мишки в сосновом бору»! Здесь, я думаю, для вас уже будет почти все понятно!..

– Тем более не берем! – отмахнулся Вова. – Я эту лагерную тематику в квартире не потерплю. «Мишки на севере», «Мишки на лесоповале»… Насмотрелся уже в свое время… И боюсь, еще насмотрюсь…

– Но, Вовочка, – сильно расстроилась Ляля, – надо же что-то приобрести. Больше такого шанса нам может и не представиться…

– Да что я, не понимаю! – взорвался Хомяк. – Раз уж у всего мира крыша поехала от этого чертова искусства, надо как-то соответствовать… Но тогда уж хотелось бы чего-нибудь, я не знаю… Ну, типа, не копию там, а оригинал… Желательно антиквариат… Ну, чтобы деньги вложить!

– Есть, – твердо ответил гость, гипнотически глядя на Хомяка. – Исключительно только для вас. Именно оригинал. Антиквариат. И именно для того, чтобы вкладывать деньги.

И с этими словами он достал из своего кейса выполненную в натуральную величину ярко раскрашенную, хоть и потемневшую от времени керамическую фигуру, в которой Хомяки, родись они лет на пятнадцать раньше, сразу смогли бы узнать популярную в те времена среди посетителей одесского Привоза кошку-копилку.

– Ништяк! – ахнула Ляля. – Боже, какая прелесть!

– В каталоге Эрмитажа этот шедевр числится под названием «Бенгальский лев», – заметил президент транснациональной корпорации.

– А это точно антиквариат? – спросил Вова. – В смысле – вещь давно сделана?

– В шестнадцатом веке.

– А сейчас какой? – заинтересовалась Ляля.

– Сейчас двадцатый. Да тут и так видно, что вещь старинная. Вот ухо отбито. Я думаю, это работа Леонардо да Винчи.

– Хулиган, – не одобрил Хомяк.

– Кто?

– Этот самый Давинча – взял ухо отбил!..

– Нет, вы не поняли. Да Винчи – это автор шедевра. А ухо… Вы ведь бывали в Италии?

– Еще сколько раз!

– Обратили внимание: Венера Милосская – с отбитыми руками, Аполлон – с отбитым носом?.. И ничего. Они от этого, наоборот, в сто раз дороже становятся…

– Ну, по музеям нам там ходить некогда, – ответил Вова. – Но в прошлую субботу мы в этой Италии так погудели с братвой в одном ресторане, что к утру от него камня на камне… Ну, в общем, как вы говорите, так ему теперь вообще цены нету.

– Понятно, – кивнул гость. – Так что, «Льва» будете приобретать?

– Хочу! – опять ахнула Ляля. – Ой как хочу!

– Подожди! – одернул ее Хомяк. – А какая цена?

– Вам как ценителю собственно «Лев» обойдется в одну тысячу долларов.

– Покупаем! – твердо сказала Ляля.

– Да подожди ты! – опять остановил ее Вова. – «Лев», «Лев»… Что я, не вижу, что ли, что это кошка?.. Хотя, может, ее и слепил этот самый… Довинченный…

– А я хочу!.. Ну посмотри, дорогой, – она же как живая!

– Но все-таки не живая…

– Пожалуйста, – вмешался в разговор американский гость. – Я могу и живую!.. Хотя, конечно… Живая, шестнадцатый век… Это вам будет стоить дороже…

– Да я и эту, дохлую, за тысячу долларов не куплю! – разозлился Хомяк. – Да никогда в жизни!

– Правильно, – подтвердил мистер Пургалин. – Потому что вы же прекрасно понимаете, что на самом деле она стоит намного дороже! Если вы обратили внимание, я сказал, что тысячу долларов стоит собственно «Лев». Но это еще не все.

– А что же еще? – насторожились Вова и Ляля.

– Видите это отверстие на голове у животного? – таинственно заговорил хозяин «Брайтонского Лувра», и глаза его блеснули, как бриллиантовые запонки. – Эту художественно выполненную прорезь? Великий Леонардо сделал ее специально для монет. Таким образом скульптор как бы подтвердил вашу блестящую мысль о том, что большие деньги следует вкладывать только в бессмертные произведения искусства. И люди вкладывали! Богатые вельможи, особы королевских кровей, которым в разное время принадлежала эта скульптура, бросали сюда золотые луидоры, потом эти… сестерции тоже бросали, и главное – пиастры! Пиастры! – закричал он вдруг каким-то попугаичьим голосом. – Слышите, сколько их там накопилось? – и Мефистофель потряс копилку под ухом у Хомяка.

– Сколько? – спросил Хомяк, и глаза его блеснули не хуже, чем у Мефистофеля.

– А вы как думаете – за четыреста лет? Так что в целом это произведение искусства вообще не имеет цены. Я купил его в Англии, можно сказать, по случаю, из-под полы у наследника королевского престола. За двадцать тысяч долларов. Но вам как истинному ценителю продам за девятнадцать.

– Бери, Пусик! Бери! – подскочила Ляля. – За девятнадцать тысяч – это классное предложение!

– Да подожди ты, в натуре! – напрягся Хомяк. – А если там не эти самые… луидоры, а какие-нибудь жетоны на метро?

– Исключено! – торжествующе вскричал заграничный гость. – Я выяснял: в Италии в шестнадцатом веке метро еще не было. Так что я думаю – тут просто несметные сокровища!

– Но как же это проверить?! – чуть ли не плакали Хомяки.

– А вот это как раз невозможно, – развел руками блистательный обольститель. – Не разбивать же бессмертное произведение. Это ужаснейший вандализм! Хотя, если вы настаиваете… Оно, конечно, бессмертное, но, как видите, довольно-таки хрупкое… Можем договориться так: сейчас мы его разобьем, и если там действительно бесценные сокровища – с вас девятнадцать тысяч. Если нет – что, конечно же, невозможно, – платите всего лишь одну. То есть за собственно «Льва».

– Эх, была не была! – взвился Хомяк – и со всего размаху шваркнул произведением о косяк.

– О, май Гад! – схватился за голову гость, рассматривая монеты, раскатившиеся по полу. – Тысяча девятьсот пятьдесят третий год… СССР… Двадцать копеек… Как я обманут! Как обманут!..

– Ничего, – нравоучительно говорил Хомяк, вручая ему тысячу долларов. – В следующий раз будете поумнее. А то – «у наследника королевского престола»!.. Запомните: сейчас из-под полы вообще ни у кого и ничего покупать нельзя. Скажите еще спасибо, что он вам колбасу какую-нибудь не всучил шестнадцатого века, а то бы вы вообще отравились!..

…Через какое-то время мистер Алекс Пургалин уже видел эту Одессу с большой высоты. Удобно устроившись в кресле самолета, берущего курс на Атлантику, он думал о том, что не перевелись еще в этом городе истинные ценители прекрасного. И бизнес какой-никакой с ними делать, конечно, можно. Хотя возвращаться сюда после всего, что произошло, ему, конечно, нельзя.

А в квартире у Хомяков в это время происходил следующий разговор.

– Что же ты, Вова, честное слово, разбил «Бенгальского Льва»?! – сокрушалась Ляля.

– Ой, перестань, – отвечал ей Вова. – У моей бабки на Молдаванке этих «львов» было штук двадцать пять. Полный комод. Я его сразу узнал, как только увидел. А разбил… Ну просто чтобы не сомневаться.

– А деньги ж тогда за что заплатил? – всплеснула руками жена.

– За идею, Лялечка! За идею. Согласись – идея не слабая. В Одессе, конечно, не прохиляет, но если скупить здесь этих котов штук пятьсот, скажем, по одной гривне за штуку, а потом продать их как львов всем крутым города Николаева по тысяче баксов, то это получается… пятьсот умножить на тысячу… – и Вова отправился в свой кабинет производить при помощи калькулятора сложную математическую операцию.

И что бы вы думали? Бизнес пошел! Причем не только с котами. Потому что каждый раз, обрабатывая очередного клиента, Вова не переставал повторять:

– Вкладывайте ваши деньги, господа! Вкладывайте их в произведения искусства. В картины, в скульптуры… И вынимайте оттуда только после того, как у вас закончится обыск…

Рыжий русский голубой.

Ну что это мы все о людях да о людях? Как будто Господь Бог не создал на этой земле ничего более интересного или, скажем, разумного. Поговорим, например, о котах…

Вот поразительная вещь: все, что мы знаем о них, абсолютно не соответствует действительности. Считается, например, что коты не умеют плавать. Ерунда. Коты – замечательные пловцы. Просто они стесняются это показывать, поскольку не хотят, чтобы все видели, что они плавают по-собачьи.

Или взять, скажем, миф о необыкновенной кошачьей похотливости. Так ли он справедлив?

Один мой знакомый молодой кот влюбился в соседскую кошку. Та отвечала ему взаимностью. Часами, бывало, стояли они на балконах своих квартир, неотрывно глядя в глаза друг другу. Юная особа не выдержала первой. Она пошла по карнизу навстречу своему избраннику, но сорвалась и упала с пятого этажа.

Кошка, к счастью, осталась жива. Но кот с тех пор не обращает на нее никакого внимания. И вообще обходит представительниц прекрасного кошачьего пола десятой дорогой. Потому что с первого же раза понял: любовь и смерть – две вещи неразлучные, их разделяет один неосторожный шаг.

И вообще, я знавал десятки котов, чье поведение в непростых жизненных ситуациях могло послужить, как говорится, достойным примером для нашей молодежи. Расскажу только о троих.

Свой путь к вершинам материального благополучия Рома Каплун начал с того, что переселился с женой и детьми в будку для продажи газированной воды, в которой он и работал, а небольшой дом, доставшийся ему от родителей, сдал в аренду какой-то пожилой американке, приехавшей в Одессу по заданию своей заокеанской компании с целью разобраться, действительно ли в этой стране живут законченные придурки, и если да – немедленно открыть где-нибудь в центре города желательно очень дорогой магазин по продаже американского ношеного белья.

Нужно сказать, что делать с ней бизнес Роме было непросто.

– Ит из комната, – показывал он ей свой дом. – Ит из кухня. Ит из свежий воздух со всеми удобствами. Я думаю, такой хауз стоит тысячу долларов в месяц?

– О, йес! – согласилась старушка. – Конечно же стоит! – и протянула Роме пятидесятидолларовую бумажку.

– Ит из есть задаток? – спросил Рома.

– Ит из есть полный расчет, – ответила американка. – Не подходит – верните, плиз!

Рома чуть не заплакал. Ну откуда эта капиталистическая акула могла узнать, что, взяв в руки денежную купюру любого достоинства, он уже никогда и ни при каких обстоятельствах не мог вернуть ее обратно?

– О’кей! – сказал Рома. – Так уж и быть… Но в доме есть еще мебель, посуда… За них тоже нужно платить. Тут уж, согласитесь, меньше чем сто пятьдесят долларов в месяц…

– Оф корс! – опять согласилась американка. – Конечно же, меньше! Намного меньше! – и всучила ему десятку.

И тут во дворе появился кот. Рыжий бездомный бродяга, которого Рома до этого никогда и в глаза не видывал. Появление кота произвело на американку неизгладимое впечатление.

– О май Гад! – запричитала она. – Вэри найс кэт! Бьютифул кэт! Это есть ваш?!

Рома понял, что теперь наконец настал и его час…

– Конечно же мой, – сказал он. – А чей же еще? Кстати, о коте нам предстоит поговорить отдельно!

Заслышав эти слова, хитрющая рыжая зверюга посмотрела сначала на американку, потом на Рому и чинно уселась у его ног.

– Редчайший экземпляр! – отрекомендовал Рома кота. – Порода русская голубая!

– Но он же есть рыжий? – изумилась американка.

– Правильно! – подтвердил Рома. – А я вам о чем говорю? Именно рыжий! Редкий случай среди голубых! Вообще-то я думал забрать его с собой. Но, говорят, коты привыкают к дому…

– О да! – закивала головой пожилая леди. – Итс импасибл! Этого делать нельзя! Этим вы можете нанести коту моральную травму! Оставьте его мне. Я буду его много кормить. Я обожаю котов!..

– Но, с другой стороны, – продолжал Рома, – разлука с котом может стать для меня невыносимой. Как-никак член семьи… Впрочем, если бы вы могли компенсировать – долларов двести пятьдесят – триста…

– Хау мач?! – вытаращила глаза американка. – Сколько вы говорите?

– Четыреста, – отрезал Рома. – И ни копейки меньше. Или я нанесу ему травму…

Американка полезла за кошельком.

Через месяц рент на кота удалось повысить.

– Очень сильно соскучился, – объявил Рома своей постоялице. – Пришел забирать члена семьи.

– Не делайте этого! – взмолилась американка. – Лук эт зе кэт! Посмотрите: за какие-то три недели этот ваш член поправился на четыре килограмма!

– А я от тоски похудел на восемь! – заявил Рома. – Так что придется раскошеливаться!

Еще через месяц, сообразив, что с этим городом каши не сваришь, более того – работая здесь, ее американская фирма не только не сможет продать старое белье, но и рискует остаться без своего собственного, американка вызвала к себе Романа.

– Ай гоу ин Америка! – сказала она, поглаживая кота, сидящего у нее на коленях. – У вас в России мне все очень не нравится. Но этого рыжего русского голубого я полюбила всей душой. Продайте его мне. Согласитесь, что в Америке коту будет лучше.

– В Америке всем будет лучше, – резонно заметил Рома. – Не продам.

– А за очень большие деньги?

– Ни за какие!

– Но почему?

– Я же вам объяснял: этот кот – член нашей семьи. А значит, без нашей семьи ни в какую Америку он не поедет!

При этих словах кот грузно спрыгнул с колен американки и демонстративно пересел на Ромины.

И что бы вы думали?! Через какое-то время американка таки прислала Роминой семье вызов и даже оплатила гарант.

Теперь они все живут в Калифорнии, где Рома за довольно большие деньги продает местным жителям русские поношенные ватники, выдавая их за подлинную одежду узников ГУЛАГа. А рассказывая историю своего переезда в Америку, нежно вспоминает кота, говоря, что лучшего партнера по бизнесу у него с тех пор никогда не было.

Следующего нашего героя звали Кузя. Небольшой, серый, ничем не примечательный, он жил за кулисами нашего консерваторского зала и был известен тем, что, в отличие от большинства котов, обитающих в зрелищных учреждениях, никогда во время концертов не выходил на сцену. Хотя первое время мы этого очень боялись. Всем известно, что самый захудалый кот, появляясь на сцене во время концерта или спектакля, моментально притягивает к себе все внимание самой взыскательной публики. В чем здесь секрет – сказать трудно. Но почему-то вопрос: «Куда направляется через всю сцену эта безмозглая тварь?» – мучил зрителей во все времена значительно больше, чем, например, вопрос: «Быть или не быть?», – который в это же время мучил на сцене какого-нибудь там Гамлета.

А может, это преувеличение. Может быть, корова или, скажем, свинья, появись они неожиданно во время исполнения шекспировского шедевра, тоже легко переиграли бы в глазах публики датского принца. Но считается, что только коты. Уж как они добились такого исключительного зрительского признания – неизвестно. Но факт остается фактом.

Так вот, Кузя никогда своими талантами не пользовался. Сидел себе за кулисами и слушал. «Какой воспитанный котик!» – думали мы. И заблуждались. Просто Кузя ждал своего часа. Ну что за интерес был ему переигрывать нас – жалких школяров! Он мечтал помериться силами с Великим Артистом. И он своего дождался.

В тот день в переполненном зале консерватории давал концерт сам Эмиль Гилельс. И вот в кульминационный момент этого концерта, как только пианист начал раздирать души собравшихся скорбными аккордами знаменитого шопеновского марша, из-за кулис появился Кузя. Он гордо прошествовал под эту торжественную музыку из одного конца сцены в другой, потом вернулся обратно, и… ничего не произошло! Привыкшая за многие годы к своему коту консерваторская братия не обратила на него никакого внимания. На сцене был Гилельс!

Кузя уселся возле рояля и растерянно уставился на публику. Что происходило в этот момент в его кошачьей голове? Может, он думал о том, что не только уходить со сцены, но и выходить на нее нужно вовремя? Или о том, что великая легенда о непобедимости котов на сцене, легенда, составлявшая, может быть, главную гордость многих поколений его кошачьих предков, рушится сейчас из-за него?.. Во всяком случае, он понимал: нужно немедленно что-то делать.

И он таки нашел выход, этот фигляр! Подлез под педаль рояля. Пианист надавил на педаль. Педаль надавила на Кузю. Кузя заорал – естественно, не человечьим, но даже и не кошачьим голосом. Пианист от неожиданности вскрикнул, смешно вскидывая руки и ноги… Публика покатилась от хохота…

Очень жаль было сорванного концерта. Но честное слово – был в этом какой-то урок. Во всяком случае, для начинающих артистов или политиков. И состоял он в том, что, если ты уже выполз на сцену, ты должен заставить всех обратить на себя внимание. Даже ценой собственного здоровья. А кот ты там уже или не кот – в данном случае значения не имеет…

Третьего героя нашего рассказа звали Васей. Уж его-то точно знала вся Одесса. В страшную зиму девяносто третьего года, когда по обледенелому и полуживому городу бродили стаи бездомных собак и одинокие фигуры полуголодных, каких-то с виду плохо побритых мужчин и таких же женщин, этот кот показал нам всем, как решить проблему, которая тогда волновала многих, а именно – как покинуть эту родную землю, на которой, казалось, жить уже невозможно, в то же время по возможности не покидая ее. Он стал жить на дереве.

Говорят, что он даже родился на крыше ларька, стоявшего когда-то под этой акацией на Греческой площади. А возмужав, тут же залез на акацию. То есть его мохнатая нога вообще никогда не ступала на грешную землю. Короче, он был поэт.

Василий не спускался с дерева ни днем ни ночью. Окрестные жители при помощи нехитрого приспособления подавали ему туда воду в консервной банке, а пищу он добывал себе сам, грациозным движением когтистой лапы ловя на лету куски хлеба и колбасы, которые ему бросали снизу.

И он пережил эту зиму! А потом прилетели первые птицы, и все мы слышали, как он разговаривает с ними на их птичьем языке! И они понимали его!

И началась какая-никакая весна. Зазеленела акация, и на Греческую площадь, как после зимней спячки, вышли из своих дворов действительно самые красивые в мире одесские девушки. И глядя на них, уже всем стало ясно, что жизнь все-таки продолжается! И что этот город таки да будет жить вечно, потому что никогда не перестанут рождаться в нем подлинные поэты и подлинные коты.

Лоходром.

Монолог моего старого приятеля, произнесенный им в вагоне-ресторане поезда Одесса – Москва, куда мы с женой зашли, чтобы выпить по стакану чая, а он – весь имеющийся там в наличии коньяк.

Вот, говорят, бизнес – это нефть, газ, пшеница. А я говорю – мура. Самый лучший бизнес во все времена – это лоходром. Потому что все может закончиться – нефть, газ. Пшеница может не уродить. А лохи как рождались каждый день, так и будут рождаться. И не закончатся они никогда.

И, главное, лоху-то что надо? Чтобы он был здоров. То есть чтобы его в один день вылечили от всех болезней. Чтобы он мог есть за пятерых и при этом не поправлялся. Потом – только пусть дамы не обижаются – чтобы у него с потенцией было все в порядке. Хотя что-то я не видел таких дам, которые бы на это обижались… Га-га-га…

То есть надо ему, как видишь, немного. Но уж за это он отдаст все! На чем, собственно, и построен наш благородный бизнес.

Думаешь, я сам до него допер? Это сыны мои подсказали. Двое их у меня. Сообразительные ребята. Близнецы. Одному восемнадцать, а второму… А, ну и ему, получается, столько же. Зашли они как-то ко мне в офис, посмотрели, как я тружусь. Пора, говорят, тебе, батя, на покой! Двадцать первый век на дворе. Телевидение, Интернет. А ты как разливал свой шмурдяк в бутылки из-под французского коньяка, так до сих пор и разливаешь. То есть направление-то у тебя правильное. Но масштаба уже не хватает. И еще этого… Знания ментальности потенциального инвестора. Короче, психики современного лоха. Так что ты отойди в сторонку, а мы тут у тебя похозяйничаем. А там, глядишь, и носильщиком тебя наймем…

– Это как же – носильщиком? – спрашиваю.

– А вот так, – говорят. – Мужик ты еще здоровый. Будешь чемоданы с бабками нам приносить и в бронированный погреб складывать.

А что, думаю я себе, пусть попробуют, сукины дети. (Это я их мамашу так иногда называю.) Пусть почувствуют, каким трудом дается нетрудовая копейка!

Вот, значит, они и начали. Сначала рекламу по телевизору запулили.

В кадре народный артист, за пятнадцать долларов купленный. Так, мол, и так, говорит. В день моего славного пятидесятилетия и сорокалетия творческой деятельности театральная общественность страны, а также министерство культуры наградили меня поясом из собачьей шерсти. Раньше радикулит, почки и простатит не давали мне разогнуться. Но теперь, почувствовав на спине родную собачью шерсть, я уже легко становлюсь на задние лапы. Так что звоните немедленно. Цена сто долларов.

И что бы вы думали? Сотни звонков сразу же после рекламы.

– Мечтаем приобрести! Но почему так дорого? На базаре этот пояс – пятнадцать гривен!..

– Так на базаре же вам всучат какую-нибудь беспородную дворнягу, – объясняют мои сыны, – от которой вы не только не вылечите свой ишиас, но еще и подцепите на него лишай! А мы вам предлагаем пояса из экологически чистых густошерстных высокогорных собак. Породы дикая болонка.

И понеслось. Закупили мы у водопроводчиков полтора километра войлока, которым они трубы на зиму оборачивают. Двести надомниц сидят день и ночь, строчат из него эти самые собачьи пояса. А лохи прыгают вокруг нас как те же болонки – только уже не дикие, а дрессированные, – и в зубах деньги протягивают.

Как, значит, ажиотаж стал немного спадать, сыны мои новый проект запустили. Три кусочка мыла для похудания. Мол, раскрыт секрет древнеегипетских врачевателей.

Утром моетесь красным кусочком, днем – зеленым, вечером – синим. И все. Через неделю вы из отечественного откормленного кабана превращаетесь в элегантную древнеегипетскую мумию. Цена все та же – сто долларов.

Тысячи звонков сразу же после рекламы.

– Но вы гарантируете успех? – интересуются лохи.

– А как же! – отвечают мои сыны. – Конечно, мы гарантируем! В девяноста процентах случаев.

Чувствуешь, как неглупо? Именно в девяноста. Потому что если сказать сто, могут же и побить. А так помылился лох нашим мылом неделю, другую, третью – и видит, что он как не влезал в ворота своего гаража, так до сих пор и не влезает. Но кто же тут виноват? Получается, в девяносто процентов случаев он не вошел.

– Зато, – объясняют ему сыны, – вам опять-таки повезло. Попали прямо в десятку…

Нет, с мылом – это была классная идея. Потому что есть же отдельные лохи, которые мечтают не похудеть, а, наоборот, поправиться. Для них – те же самые три кусочка. Но только намыливаться в обратной последовательности.

Ну, лохи аж варежки пораскрывали от удивления. А мы им новый проект – «Чудо-варежка» называется.

Вначале даже сами не знали, что это такое. Просто вышли с рекламой: цена сто долларов, гарантия девяносто процентов.

Не представляешь, что началось! Лохи нам все телефоны оборвали.

– Готовы, – кричат, – платить и двести! Только объясните, от чего она помогает и на что ее надевать!

Ну придумали мы что-то невразумительное. Мол, если ваши руки сморщились от постоянной стирки и безжизненно обвисли, если они вообще с трудом подымаются, суньте их в наши варежки – и через неделю они станут как молодые…

Тысячная толпа под окнами! Причем в основном мужчины. И берут по одной штуке. То есть ясно, что не для рук. На что они собирались надевать наши варежки, даже и не знаю. Хотя, конечно, догадываюсь. Но уж тут-то мы им ничего не гарантируем. Потому что от импотенции у нас другой препарат имеется. «Золотой козел».

Поскольку это дело святое, то мы его соответственно и отрекламировали. Мол, средство из-за границы. Проверено в самых престижных борделях Иерусалима и Ватикана. Действует как на мужчин, так и на женщин. То есть не различает.

И народная артистка по телевизору:

– Поздравьте меня, – говорит, – дорогие любители прекрасного. Вчера в возрасте шестидесяти семи лет я впервые испытала оргазм. Цена сто долларов. Гарантия девяносто процентов.

Лохи, как обычно, набросились. Хватают у нас этот толченый мел с корицей для запаха. Только одна вдруг прибежала, особенно озабоченная:

– Что это за дуриловка такая! – кричит. – Как это средство может действовать на девяносто процентов? Оно или действует, или нет! А я его глотаю уже десять дней – и не испытала никакого оргазма!

– Так правильно! – говорят сыны. – Вам же сейчас лет, наверное, сорок. А в рекламе как было сказано? В шестьдесят семь. Вот поглотаете еще лет тридцать – тогда и испытаете!

– А чтобы уже сейчас испытать? – спрашивает она. – Такого средства вы мне порекомендовать не можете?

– Из научных, – говорю я ей, – не можем. «Козел» – самое сильное. А из народных… Попробуйте переспать с мужчиной. Хотя бы со мной. В конце концов, я ведь тоже мужчина! В девяноста процентах случаев…

Короче, мы с этими лохами живем как у Христа за пазухой. Старшенький мой, которому восемнадцать, дом себе на Кипре купил. Младшенький – ну которому столько же – тоже где-то там рядом. На Мадагаскаре. А я вот езжу по родной стране и только бабки для них собираю. Ну, мне они доверяют. Родной отец как-никак. Так что я при них зарабатываю в два раза больше, чем они, вместе взятые.

В общем, жить бы нам всем и жить. Вот только жаль, что когда-нибудь помирать придется…

Но мы от этого сейчас специальные таблетки принимаем. Они, правда, дорогие, собаки… Пятьсот долларов штука. Но уж тут зато все без обмана. Нам их одна серьезнейшая фирма продает. С Большой Арнаутской. Вытяжка из вечноцветущего баобаба. Он, говорят, триста лет живет. Так вот, если принимать по три таблетки в день, можно прожить в три раза дольше. То есть восемьсот.

Классное средство. Мы на себе испробовали. Глотаем уже месяца полтора, и пока – тьфу-тьфу-тьфу… Действует безукоризненно.

Биндюжник и профессор.

Если бы я не знал, с кого писал Исаак Бабель своего знаменитого Фроима Грача, я был бы абсолютно уверен, что он писал его с Бени Берковича. И это несмотря на то, что Фроим Грач, как известно, был биндюжник, а Беня Беркович – профессор скрипки в нашей консерватории. Все остальное совпадало полностью. Широкоплечий, коренастый, с бычьей шеей и яростными глазами навыкате, Беня, как и Фроим, не отличался особой интеллигентностью. Да и на скрипке, честно говоря, никто не слышал, чтобы он когда-нибудь играл…

Но любая одесская мамаша, обсуждая со знатоками этого дела, кому бы отдать своего отпрыска учиться на будущего Яшу Хейфеца, всегда слышала в ответ одно и то же:

– Бене, и только Бене!.. Все остальное – выброшенные деньги!..

И так утверждали не случайно. Дело в том, что в крупной, поросшей рыжей щетиной Бениной голове постоянно вертелась какая-то странная, непонятно как попавшая туда пластинка с идеальным исполнением самых сложных скрипичных произведений. И пока Беня, прислушиваясь к ней, не добивался от своих учеников хотя бы отдаленного сходства с идеалом, он не успокаивался. Средства воздействия на учеников в данном случае он применял примерно те же, что и Фроим Грач по отношению к лошадям. То есть окрики, понукания и побои.

– Быстрее! Быстрее, я вам говорю!.. – доносилось, бывало, во время занятий из Бениного класса. – Ну кто же в таком темпе играет Чайковского?! Только такой недоношенный мерин, как вы, Рафалович!.. А ну-ка еще быстрее! Еще!.. Пошел, я тебе говорю. Пошел!.. А то как огрею смычком!.. Что, устал? Ну хорошо… Стой! Да стой ты уже, черт бы тебя побрал… Тпру!.. Вот же глупая скотина! То не разгонишь его, то не остановишь… Ладно, отдохни, так уж и быть… Попей водички…

Надо сказать, что такая методика давала совсем неплохие результаты. Почти все Бенины ученики становились приличными скрипачами. Иногда очень приличными. Но, увы, не великими. А Беня хотел воспитать именно великого. То есть такого, который обессмертил бы наконец его как педагога… Почему такой ученик не появлялся у него до сих пор, Беня знал абсолютно точно.

– Вы же бездельники! – рокотал он на своих изможденных каторжным трудом воспитанников. – Ну сколько часов в сутки вы занимаетесь на скрипке? Ну десять-двенадцать. А должны заниматься двадцать шесть! В худшем случае – двадцать пять!

– Но в сутках всего двадцать четыре! – оправдывались ученики.

– Кто вам это сказал? – ярился Беня. – Эту чушь придумали такие же ленивые обезьяны, как вы! А даже если предположить, что действительно двадцать четыре?.. Так вы бы что, занимались все это время? Вы же находите себе любые отговорки! Вам, видите ли, нужно есть, спать… Я знаю, что там еще?.. Студент Ковальчук, говорят, вчера вообще женился. А вот интересно, Ковальчук, расскажите своим товарищам, с кем вы провели эту вашу брачную ночь?

– С женой, естественно…

– Так я и думал! – торжествовал Беня. – А знаете почему? Потому что Ковальчуку было абсолютно все равно, с кем провести эту ночь, только бы не с инструментом! В общем, о чем с вами разговаривать?!

Найти ученика, который мог бы долгие годы заниматься все двадцать четыре часа в сутки, постепенно стало для Бени идеей фикс. И в конце концов счастье ему улыбнулось.

Тихий тщедушный Сенечка, в возрасте семи лет найденный Беней где-то на окраинах Кишинева, был явно одаренным мальчиком.

– Отдайте мне вашего ребенка, – заявил Беня Сенечкиным родителям, – и я сделаю из него второго Яшу Хейфеца, чего бы ему это ни стоило…

– А если из Сенечки все-таки не получится второй Яша? – засомневались родители.

– Значит, вам придется родить себе второго Сенечку! – отрезал Беня.

Короче говоря, вскоре Сенечка был переведен из своей кишиневской коммуналки в Бенину профессорскую квартиру, и великий педагогический эксперимент начался.

Конечно, сразу выйти на полных двадцать четыре часа занятий в сутки не удалось. Как и любому живому организму, какое-то время требовалось Сенечке для приема пусть даже очень скудной пищи. Да и ночью, когда профессор не мог этого контролировать, Сенечка забывался иногда коротким тревожным сном. Но каждое утро ровно в четыре часа его поднимал будильник, и дальше уже все шло по расписанию. С четырех до шести, чтобы не будить Беню с женой, Сеня играл в туалете. Затем, когда хозяева просыпались и шли в туалет, он на полчаса переходил заниматься в ванную, затем на кухню. Потом, пока профессор с женой завтракали на кухне, Сеня совершенствовался в коридоре. И только в восемь, когда все уходили на работу, в его распоряжении оставалась вся квартира, то есть кладовка, где его запирали, чтобы ничто не отвлекало от занятий. И выпускали только вечером, когда Беня возвращался из консерватории и уже лично сам занимался с Сеней по нескольку часов в кабинете, проверяя сделанное ребенком за день и давая ему задание на следующую ночь.

Так прошло Сенино детство, а затем отрочество и юность. Результат был феноменальным. На выпускном экзамене в нашей консерватории, где Сеня якобы занимался на заочном отделении с целью получения официального диплома, он в таком немыслимом темпе сыграл самую виртуозную программу, что обалдевшие члены комиссии еле успели вывести в своих ведомостях пятерки с плюсом. Но дальше нужно было сдавать научный коммунизм!.. А этот предмет, столь необходимый будущему второму Хейфецу, Сеня уже сдать не мог. Поскольку не прочитал в своей жизни ни одной, даже более интересной книги. Три раза пытался он сдавать – и все безрезультатно. И тогда в дело снова вмешался Беня.

– Семен! – сказал он ученику. – Завтра ты в последний раз идешь сдавать научный коммунизм. Я уже договорился с преподавателем. Тебе зададут три вопроса. Вопрос первый, биографический: где ты родился? Ответ: в Кишиневе. Запомнил? Вопрос второй, по культуре: где находится Молдавский театр оперы и балета? Ответ: в Кишиневе. И, наконец, вопрос третий, политический (все-таки это научный коммунизм): как называется столица Молдавской Советской Социалистической Республики? Ответ: Кишинев. Тебе все ясно? Значит, экзамен завтра. То есть у тебя впереди еще целые сутки. Иди, готовься!

И Сеня сдал научный коммунизм! Он получил «четыре». Видимо, какой-то из этих вопросов все-таки вызвал у него затруднения…

Но это было еще не все. Как известно, Яша Хейфец номер один стал тем, кем он стал, только после того, как переехал из России в Америку. Этот же путь предстояло проделать и Хейфецу номер два. Конечно, в семидесятые годы отправить Сенечку в самое логово капитализма было даже для Бени сложнее, чем помочь ему сдать научный коммунизм. Но Беня решил и эту задачу. Уж как он отыскал где-то в Черновцах еще сравнительно молодую вдову, имевшую разрешение на выезд в США с целью объединения с горячо любимой двоюродной тетей, остается загадкой. Но Беня отыскал ее и представил своему ученику в качестве невесты.

– Бе-е-ениамин Моисеевич!.. – взмолился было Сеня, который при виде своей будущей жены сделался на какое-то время заикой.

– Прекрати! – строго прервал его профессор. – Да, она не Мерилин Монро. Но, по-моему, так даже лучше. Во всяком случае, ее внешний вид никогда не будет отвлекать тебя от занятий!

И молодая чета отбыла в Нью-Йорк.

А вся Одесса застыла в ожидании мирового триумфа Сени, а значит, и Бени. И ждала лет пятнадцать. Причем, как оказалось, совершенно напрасно.

Как выяснилось впоследствии, попав в Америку и оглянувшись вокруг, Сеня наотрез отказался ехать в Нью-Йорк, а наоборот, узнав, что какой-то оркестрик в тихом провинциальном городке остро нуждается в скрипаче на последний пульт вторых скрипок, поехал прямо туда. Услыхав его игру, местный дирижер, естественно, чуть не упал в обморок и сразу же предложил Сене работу солиста. Но Сеня наотрез отказался.

– В гробу я видел так упираться! – заявил он. – Только вторые скрипки! И только последний пульт! Не возьмете – уеду!..

– Да что вы такое говорите! – испугался дирижер. – Конечно возьмем! В конце концов, Бостонский оркестр славится тем, что у них самая лучшая в мире струнная группа. Чикагский – что духовая. Так мы теперь прославимся тем, что у нас самый лучший в мире последний пульт вторых скрипок!..

– А вот теперь все! – объявил Сеня жене, получив первую зарплату. – С этого дня я начну возвращать себе то, чего меня лишили в детстве!

И начал возвращать. На скрипке он больше не занимался. Играл только на работе. Все остальное время на протяжении нескольких лет Сеня безудержно ел. Пирожные, мороженое, конфеты. Ел и смотрел телевизор. На остальные деньги каждый день покупал себе детские игрушки: машинки, самолетики, танки… Потом начал читать. Выписал из России «Дядю Степу» и «Приключения Незнайки». Годам к сорока прочел «Тимура и его команду» и начал заглядываться на старшеклассниц…

Я встретил его недавно в Америке прямо на улице. В огромном розовощеком толстяке можно было узнать нашего Сенечку, только если предположить, что его кто-то долго и упорно накачивал автомобильным насосом.

– Ты уже сегодня обедал?! – закричал он мне вместо приветствия. – Очень хорошо. Я тоже. Значит, сейчас будем обедать опять. В этой стране вообще глупо обедать один раз в день. Ты посмотри, сколько вокруг всего наготовлено… И обязательно передай Бене, что я ему очень благодарен. Ну, действительно, как тут живет наша эмиграция? Работа, работа и еще раз работа… А я благодаря Бене все свое уже отработал в Одессе. Теперь вот здесь отдыхаю… Было бы ужасно, если б получилось наоборот…

Не передам, думал я, возвращаясь в Одессу. Наверное, Бене это не понравится. Человек так мечтал воспитать второго Яшу Хейфеца – и что получилось?

А может, он сам виноват? Может быть, в деле воспитания гениев и лошадей нужен не только кнут, но и пряник? То есть хотя бы чуточку любви и свободы? Странно, что такой профессор, как Беня, этого не знал. Вот Фроим Грач небось понимал эту простую истину. Может, поэтому Бабель и не писал своего Фроима с нашего Бени? Да, что ни говори, а хорошего биндюжника можно написать не с каждого профессора.

Искусство жить в искусстве.

Знаменитый администратор Одесской филармонии Фима Козик был человек внешне благопристойный и благополучный. За это его много раз вызывали к следователю.

– Гражданин Козик! – строго спрашивал следователь. – Откуда у вас при вашей зарплате квартира, машина и дача?

– Вы же знаете, гражданин следователь, – скромно отвечал Козик, – я подрабатываю по ночам…

– Да знаем! – отмахивался следователь. – Двадцать раз уже наши сотрудники вместе с понятыми приходили ночью к вам на квартиру – и всегда одна и та же картина: вы стоите на кухне и гладите электрическим утюгом огромную простыню.

– Да…

– И что, вы хотите сказать, что это вы таким образом подрабатываете?!

– Именно таким.

– Нет, подождите, – кипятился следователь. – Так, может быть, это вы чужие простыни гладите по ночам за большие деньги?

– Ну что вы, гражданин следователь, разве я не знаю, что по нашим социалистическим законам это называется «нетрудовая деятельность» и строго запрещено? Только свою.

– Послушайте, Козик, что вы из нас дураков-то делаете! Вы что же хотите сказать – что если ночи напролет гладить электрическим утюгом собственную простыню, то можно разбогатеть?!

– Получается, можно.

– Но как?

– Откуда я знаю! Может, если бы я отдавал ее гладить другим людям, ее давно бы сожгли. А так я уже двадцать лет глажу ее самостоятельно, поэтому она до сих пор как новенькая. Получается большая экономия…

– Вон отсюда! – взрывался следователь.

И между прочим, совершенно напрасно. Козик говорил ему чистую правду. Только не всю. Дело в том, что под простыней у него всегда находилось несколько сотен мятых билетов с неоторванным контролем после вчерашнего концерта какой-нибудь заезжей знаменитости. Во время глажки они снова приобретали товарный вид. На следующий день их продавали еще раз. Потом опять и опять…

Конечно, это сильно способствовало подъему Фиминого благосостояния. Но перед служителем закона Козик был чист. Если бы следователь хотя бы один раз спросил его про эти билеты, может, он рассказал бы ему и о них. Но его спрашивали только про простыню…

Козик вообще считался большим шутником. Даже среди одесских филармонических администраторов.

– Мы прибыли! – бодро сообщили ему однажды артисты из трио бандуристов, приехавшие в Одессу на гастроли.

– Да какие вы прибыли! – ответил им Козик. – Вы убытки!..

Арсений Самойлович Астагов, не менее знаменитый одесский администратор и куплетист, тоже умел пошутить.

Когда мы познакомились с ним, он был уже весьма пожилым человеком.

У него была автомашина «Волга». С очень скверным характером. Она ехала когда хотела и останавливалась когда хотела. Она была старше своего хозяина и не понимала, почему она обязана его слушаться.

Однажды, когда мы ехали выступать перед отдыхающими какого-то одесского санатория, эту машину удалось остановить буквально в нескольких сантиметрах от крутого обрыва, под которым уже призывно плескалось море.

– Ну что вы так нервничаете, молодые люди? – спросил Арсений Самойлович, когда мы наконец решились открыть глаза. – Вас же учили, что Волга впадает в Каспийское море? Так что в Черное она не впадет!..

За свою очень долгую жизнь на эстраде он перезнакомился там со всеми ее представителями. Естественно, что с годами все они у него в голове немного перепутались.

Как-то в начале восьмидесятых мы зашли в зал Кемеровской филармонии, где нам предстояло выступать. На сцене репетировали фокусники. Очень молодые люди. Парень и девушка.

– Ну! – сказал Арсений Самойлович, присмотревшись к ним. – Это же Алмазовы-Дюбуа! Брат и сестра. Талантливые ребята. Я их очень хорошо знаю. В тридцать шестом году я выступал с ними в Улан-Удэ на празднике овцеводов. И фокус этот я помню…

– Знаете, Арсений Самойлович, – засомневались мы. – Может, они и талантливые ребята, но чтобы за пятьдесят лет совершенно не измениться… Этот фокус, кажется, еще никому не удавался…

Потом выяснилось, что это были действительно Алмазовы-Дюбуа. Но, конечно, не те, с которыми он выступал на празднике овцеводов, а их внуки.

– Но фокус ведь у них тот же! – торжествовал Арсений Самойлович. – И это главное. А мне тут говорят: «Меняйте программу! Меняйте программу!» В этой стране ее вообще не нужно менять! Страна такая огромная, что, пока вы гастролируете от Чопа до Владивостока и начинаете возвращаться обратно, в ней уже полностью меняется поколение зрителей…

Он любил рассказывать истории из своей жизни. Причем внешние поводы, по которым он их вспоминал, обычно не имели ничего общего с самими историями. Получалось очень неожиданно.

– Да! – сказал он однажды, задумчиво глядя на детей, играющих в песочнице. – Все-таки правильно говорят ветераны, что самым лучшим временем в их жизни была война. Вот и у меня тоже… Особенно сорок первый год… Особенно ноябрь. Мороз. Вьюга. А мы, четверо самых крупных театральных администраторов страны, в свердловской гостинице «Большой Урал» играем в преферанс. Помню, я проиграл все. Целый чемодан денег. Тогда я сказал: «Верните мне мои деньги! Тем более что они не мои. Это зарплата артистов. Как честный человек, я должен ее заплатить. Иначе меня убьют!» Они сказали: «Арсений, не валяй дурака. Мы все тут честные люди. Мы все играем не на свои. А если тебя за это убьют, так ты же сам понимаешь: идет война – значит, должны быть жертвы!» – «Послушайте, – сказал я, – если вы не вернете мне деньги, я выброшусь из окна!» – «Арсений! – сказали они. – Да что ты такое говоришь? Мы же столько лет знаем друг друга. Мы же съели с тобой уже не один пуд соли. Неужели ты действительно думаешь, что, если ты и вправду начнешь выбрасываться из окна, кого-нибудь из нас это обеспокоит?!» – «Тогда я сейчас позову милицию!» – сказал я. «А вот этого не нужно! – сказали они. – Это идея плохая. Первая твоя идея – с окном – была значительно лучше. И если ты будешь сильно настаивать на второй, мы сейчас все вместе поможем тебе осуществить первую!..» Я плакал… Я стоял на коленях… Но они были как скала. Тогда я пошел в переднюю, достал из кармана своего пальто учебную гранату, которую всегда брал с собой, когда шел играть с ними в преферанс, и закричал: «Ложись, сволочи! Или вы вернете мне деньги – или я вас всех тут разнесу к чертовой матери!» Они, конечно, легли – и сказали: «Хорошо!.. Так уж и быть – забирай свои деньги, и чтоб духу твоего здесь не было!..» И тут я открыл чемодан. Сложил туда все свои деньги. (Заметьте: только свои. Потому что я был честный человек!..) Вытер пот. И сказал: «Ну слава тебе, господи! Насилу отыгрался…».

И еще о двух одесских администраторах я не могу не рассказать.

Одетые в шикарные фраки, отец и сын Монастырские, прожившие три года в США, сидели за столом в роскошном ресторане казино «Тадж-Махал», имея под столом солидный кейс, туго набитый стодолларовыми купюрами собственного изготовления. Они смотрели на дверь, куда только что вошли несколько полицейских и сейчас медленно направлялись к ним.

– Папа! – сказал Монастырский-сын, пододвигая ногой кейс к стулу Монастырского-папы. – Согласись, что мне сейчас садиться в тюрьму очень глупо. Я человек молодой, полный сил. Мне сейчас только гулять и гулять. А ты уже пожилой. Здоровье твое подорвано, так что можешь и посидеть…

– Э-э, нет! – сказал Монастырский-папа, придвигая ногой кейс к стулу сына. – Я уже свое отсидел. Еще в Союзе. Теперь твоя очередь!..

– Ну что ты сравниваешь, папа! – не согласился сын, двигая кейс к ногам папы. – Советская тюрьма – и американская!.. Ну что ты там видел, в советской, кроме беспредела и голодухи?! А здесь у тебя будет трехразовое питание, телевизор. Из своей камеры ты сможешь свободно связываться по телефону с любой точкой земного шара!

– Знаешь что?! – возмутился Монастырский-папа, отфутболивая кейс сыну. – Давай лучше ты будешь связываться из своей камеры по телефону с этими точками. А я в это время буду в них находиться…

– Но папа! – не сдавался сын, подталкивая кейс к родителю. – В конце концов, это была твоя идея – ехать в Америку и делать здесь деньги!

– Моя, – согласился папа, точным ударом ноги отправляя кейс обратно. – Но я же не думал, что ты будешь осуществлять эту благородную идею таким буквальным образом!.. И вообще – подумаешь, тюрьма! Неужели из-за такой ерунды мы поссоримся?..

Тут подошли полицейские, а потом был суд, и в конце концов Монастырский-сын и Монастырский-папа сели в тюрьму вместе. Но зато сохранили отношения…

Только не подумайте, что старые одесские администраторы больше всего на свете любили деньги. Это неправда. Больше всего на свете они любили артистов. Им они были готовы отдать все свои силы, всю свою душу. А иногда даже деньги. Хотя, конечно, не все…

Отъезд коммуниста.

Давным-давно, когда никто в Одессе еще и не слышал про эту самую заграницу, а у некоторых еще даже не было вызова, Боря Брант, скромный закройщик одесского ателье «Счастье», сел однажды утром и написал сразу два заявления. Первое – в партком, с просьбой принять его в ряды Коммунистической партии Советского Союза, а второе – в дирекцию, с просьбой уволить его с работы в связи с отъездом на постоянное место жительства в Государство Израиль.

– Ты что, Боря, с ума сошел? – спросила его жена, имея в виду первое заявление.

– Нет, пусть они мне объяснят!.. – упрямо ответил Боря, и жена отошла, безнадежно махнув рукой, так как знала, что если уж Боря хотел, чтобы ему что-нибудь объяснили в этой стране, то он обычно шел до конца. То есть аж до тех пор, пока ему наконец действительно не объясняли, после чего он на некоторое время успокаивался, лечился…

Собрание, на котором Борю клеймили в связи с отъездом, было обычным. Сначала его долго обзывали крысой, бегущей с тонущего корабля. Но потом представитель райкома товарищ Коноводченко сказал, что про тонущий корабль – это, пожалуй, слишком, и в протоколе записали, что Боря бежит как крыса с нашего быстроходного лайнера.

Потом выступал ветеран ВОХРа товарищ Шварц (о котором в городе ходили слухи, что в свое время он был единственным участником еврейских погромов не с той стороны) и говорил о том, что в 29-м году его родители уезжали на жительство в Палестину и на него уже был куплен билет, но он как комсомольски настроенный пионер героически спрятался… Впрочем, его выступление Боря почти не слушал. Но когда поднялся секретарь партийной ячейки старший закройщик Кац и объявил, что перед отъездом Боря просит принять его в партию, из чего следует, что их бывший товарищ не только негодяй, но и сумасшедший, Боря не выдержал и начал выяснять интересующий его момент:

– А почему, собственно, нет? – спросил он. – Нет, вы мне все-таки объясните!.. Партия у нас какая, интернациональная?

– Ну… – подтвердил товарищ Коноводченко.

– Так почему же тогда здесь я могу бороться за ее идеалы, а в Израиле уже нет? Я, между прочим, всегда сочувствовал большевикам, а сейчас так просто глубоко сочувствую!..

– Издеваетесь? – поинтересовался товарищ Коноводченко.

– Почему же? – искренне огорчился Боря. – Скажу вам больше! Здесь нас, большевиков, пока еще, слава Богу, никто не притесняет… А там я же буду, так сказать, на переднем крае борьбы! Так что туда вы, по-моему, вообще должны посылать лучших из лучших!

– Та-ак… – сказал секретарь партийной ячейки Кац. – Интересно… Но тогда почему же ты думаешь, Боря, что это должен быть именно ты? В таком случае среди нас есть и более достойные кандидатуры. Про себя я уже молчу, но вот, например, товарищ Шварц. Человек столько сделал для нашей сегодняшней счастливой жизни! Так пусть он хоть пару лет в Израиле поживет по-человечески!

– Товарищи! – засуетился Шварц. – В двадцать девятом году мои родители уезжали на жительство в Палестину, и на меня уже был куплен билет…

– Да слышали мы! – закричали из зала. – Слышали! Не хочешь ехать – не надо!

– Нет, вы меня не поняли, – не унимался Шварц. – Наоборот! Я хочу спросить: как вы думаете, если я сейчас приду и скажу, что я просто опоздал на поезд?..

– Ишь какой хитрый! – закричали из зала. – Тут, между прочим, многие хотели бы пожить на переднем крае!..

– Спокойно, товарищи! – сказал секретарь Кац. – Сейчас мы составим список. Как вы думаете, товарищ Коноводченко, или мы что-нибудь неправильно делаем?

– Да нет… – задумался представитель. – Раз уж сложилось такое мнение… – и неожиданно закончил: – Тогда уж, пожалуй, записывайте и меня.

Зал зааплодировал.

– Товарищи! – вскочила председатель профкома Нефедова. – Раз уж мы говорим о лучших, я думаю, будет неправильно, если мы не внесем в этот список секретарей нашего райкома товарищей Брыля и Сероштаненко. Молодые, растущие партработники! Уверена, что простые израильские евреи будут нам за них очень благодарны!

– Ага! – донеслось из зала. – Сильно бы они росли, если бы их в обкоме не поддерживали!

Включили и товарищей из обкома. Собрание продолжалось долго, и уже никого не удивило, когда в конце концов под единодушные аплодисменты участников в список отъезжающих на постоянное место жительства в Израиль было внесено все Политбюро ЦК КПСС во главе с верным продолжателем дела Ленина, руководителем нового типа товарищем Леонидом Ильичом Брежневым.

– Минуточку! – вспомнил вдруг кто-то. – А как же Боря? Борю-то мы и не вписали!..

– А знаете что? – сказал Боря. – Я вот тут подумал… Если все эти люди уедут… То я бы, пожалуй, остался…

Вот такое собрание, говорят, было когда-то в одесском ателье «Счастье». А было ли оно таким на самом деле или нет – спросить об этом уже некого. Потому что никого из участников этой истории в Одессе давным-давно уже не осталось…

Свекровь от первого брака.

Зачем Леня Бык, прожив в Америке полтора года и став наконец на ноги, то есть научившись работать на кэш (наличные деньги), не теряя при этом вэлфер (пособие по безработице), – так вот, зачем этот Леня ни с того ни с сего вызвал из Одессы мать первого мужа своей жены и даже оплатил ей дорогу в оба конца, долгое время оставалось неясным.

На вопросы подруг по этому поводу жена Лора отвечала так, как отвечают обычно все жены, которые не понимают всего величия замыслов своих мужей:

– Зачем он ее сюда вызвал? Наверное, потому что идиот…

Целую неделю Ленина сводная свекровь, обезумевшая от неожиданно свалившегося на нее счастья, отъедалась на Лениных хлебах, бегала по дешевым распродажам в поисках гостинцев для своей многочисленной родни, и только в субботу, когда все собрались вместе, чтобы поужинать, кое-что из Лениной затеи стало наконец проясняться.

– Вот так, уважаемая Ираида Аполлоновна, – сказал Леня, отвалившись после первого блюда и ласково глядя на свою тишайшую и интеллигентнейшую гостью. – Так я живу. Как видите, и квартира у меня, слава Богу, двухкомнатная, и машина… четырехдверная, и на столе кое-что есть, чтобы съесть… А сын ваш в это время в Одессе на таком большом банане сидит, что его аж с земли не видно…

– На чем он сидит, Ленечка? – поперхнувшись, переспросила Ираида Аполлоновна.

– Ну про банан – это я так образно выразился, – ответил Леня, – а чтобы вы меня поняли, то сидит он там у себя в Одессе сейчас на большом…

– Не нужно! – испугалась Ираида Аполлоновна. – Не говорите! Я поняла… – и, вспомнив о недокупленных еще подарках, неожиданно закончила: – Сидит, Ленечка… Ох, сидит… На банане…

– А все почему? – продолжал Леня. – Потому что он же у вас дегенерат. То есть придурок жизни. Сколько раз я ему говорил: брось ты уже эту свою кафедру, которой ты там заведываешь! Кому она сейчас нужна? Начни зарабатывать деньги! У тебя же такая профессия есть! Ты же в детстве музыкальную школу закончил по классу арфы. Да с твоими руками!.. Иди в наперсточники! Там сейчас люди такие бабки заколачивают!.. Так нет, он же у вас профессор! Он же оттуда сюда ничего не соображает!.. Да вы кушайте, Ираида Аполлоновна, кушайте… Или я неправильно говорю?

– Правильно, Ленечка, правильно, – послушно соглашалась Ираида Аполлоновна, придвигая к себе давно забытые блинчики с красной икрой. – Профессор… не соображает… оттуда сюда…

– А если правильно, – настаивал Леня, – так что же вы моей Лорочке говорили, когда она от вашего сына ко мне уходила, что она еще пожалеет? И кем вы тогда были в этот момент?

– Дурой, наверное, – догадалась Ираида Аполлоновна, налегая на заливную осетрину.

– Если бы только дурой! А кто в мой профком жаловался, что Леня Бык разрушает советскую семью? Кто моему управляющему трестом письма писал, что таким грязным типам, как я, не место в нашей «Горканализации»?

– Я не писала! – не переставая жевать, испугалась приезжая.

– Ах, не писали?.. Очень хорошо… Лорочка, убирай со стола!..

– Ну писала, писала… – еще сильнее испугалась Ираида Аполлоновна. – Но вы же и меня поймите, как мать… Лорочка с Мишенькой жили, можно сказать, душа в душу, и тут появляетесь вы, совершенно посторонний человек… Со своими ухаживаниями…

– Ах вот оно что! – разозлился Леня. – Они, значит, как вы говорите, жили душа в душу, а я, значит, по-вашему, как посторонний человек должен был это терпеть? А почему, вы не знаете? Почему это у вашего придурковатого сына должна быть и Лора, и арфа, и кафедра, а у меня, например, ничего? Я, между прочим, тоже был не без способностей. Я был изобретатель! Я, между прочим, первым в Одессе изобрел французские солнцезащитные очки в пластмассовой оправе! И что мне за это дали в вашей драной стране? Профессора? Фига с два! Год условно мне дали, вот что!.. Потом я еще итальянские джинсы изобрел в домашних условиях… Только начал производить – и что получил? Может быть, кафедру? Полтора года тюрьмы с конфискацией имущества! Меня потом даже в эту вашу чертову канализацию без испытательного срока пускать не хотели… И что же? Прихожу я как-то по вызову к вашему сыну чинить бачок, а этот профессорский паразит прямо на моих глазах с молодой женой живет душа в душу. Так должен был я это терпеть или не должен?! Лора! Передай Ираиде Аполлоновне мацу в шоколаде. Она такой сроду не видывала!.. Так я, Ираида Аполлоновна, что-то не слышу: должен был я, в своем положении, терпеть такое счастье вашего сына – или не должен? Ответьте, как вы есть мать!

– Ни в коем случае не должен! – поспешно согласилась приезжая, надкусывая невиданную мацу.

– Вот и я так думаю! – подтвердил Леня. – Слава Богу, что Лорочка умницей оказалась. Девушки в Одессе, даже самые молодые, вообще умнее ваших профессоров. Они понимают, что замуж сейчас нужно выходить не за тех, кто им предлагает сердца и руки, а за тех, кто им предлагает делать оттуда ноги. Правильно я говорю, рыбочка?.. А вот теперь все по справедливости: ваш сын там на банане сидит со своей арфой и кафедрой, а мы с Лорусей в Америке! А Америка, Ираида Аполлоновна, чтоб вы знали, это такая страна! Такая страна!.. – и тут в голосе Лени Быка зазвучала патриотическая медь. – Я счастлив, что я здесь живу! Я горд! Когда я вижу американский флаг – я плачу. Потому что это действительно страна для человека. Здесь перед человеком открыты все возможности. Да что далеко ходить!.. Буквально вчера, например, я по дешевке купил «Форд» с разбитой мордой, мой друг в Балтиморе сейчас покупает «Крайслер» с разбитой задницей… Наши лоеры, то есть адвокаты, уже созвонились… Хотя что это я вам рассказываю!.. Вы же даже не знаете, что такое иншуренс, то есть страховка. Вы же не понимаете, во что этой стране обойдется такая наша блестящая комбинация… Ну хорошо. Все… На сегодня достаточно. Пейте чай, Ираида Аполлоновна, отдыхайте… Завтра с утра продолжим…

– Так вот зачем ты ее сюда пригласил, – говорила Лора, когда они с Леней уже укладывались спать. – Все никак успокоиться не можешь, мститель народный… Брайтонский партизан…

– Ничего, – отвечал ей Леня, – пусть послушает, грымза старая… Сколько она мне в Союзе крови попортила… Да разве только она? Подожди, я вот тут подзаработаю немного – районного прокурора из Одессы в гости приглашу, который моими делами занимался…

– Думаешь, приедет? – засомневалась Лора.

– В Америку?! Да еще если я ему, мерзавцу, дорогу оплачу в оба конца?.. Приедет как миленький! Вот тогда уж поговорим по-крупному…

А вокруг засыпал Нью-Йорк, и только американская Свобода, призвавшая к себе всех оскорбленных и обиженных, зажигала в ночи свой факел. И в свете этого факела вглядывалась в лица этих непонятных русских, думая о том, что таких глубоко оскорбленных и таких постоянно обиженных она, пожалуй, еще не видела…

Один день Бориса Давидовича.

Дающий быстро дает дважды.

Поэт Юрий Михайлик О Герое Этого Очерка.

Она просыпается всегда за несколько минут до него. Всматривается в любимое лицо. Тяжело вздыхает…

«Стареет, – думает она. – Вот опять новая морщина появилась. И длинная какая… От правого уха через щеку и подбородок… Аж до самой ноги… Ему бы отдохнуть пару дней… Но кому говорить?.. Разве они поймут? Люди… А вдруг с ним что-нибудь?! – она вздрагивает. – А у меня дети. В этом месяце их опять четверо… Кто о них позаботится?.. Кстати, взглянуть, как они там…».

Она спрыгивает на пол и направляется к картонному ящику, стоящему под столом. От этого прыжка он просыпается.

– Вот же ты сволочь, Джулька! – говорит он. – Чего расшумелась? Мог бы еще подремать. Все-таки воскресенье. Ну ладно. Раз уж поднялись – пошли на работу.

Через какое-то время оба уже сидят в маленькой комнатке на улице Пушкинской, которая громко именуется кабинетом директора детской спортивной школы, он – за столом, уставленным телефонами, она – под столом, и смотрят на дверь. Появляется первый посетитель.

«Ага, – думает Джулька, разглядывая его из-под стола. – Старые сандалии на босу ногу, штаны с бахромой… Значит, у него или крыша течет, или отопление не работает, или желудок… В общем, наши обычные воскресные дела…».

– Здравствуйте, Борис Давидович! – говорит вошедший. – Вы меня, конечно, не знаете, но ваш сосед с первого этажа должен был с вами обо мне говорить… Видите ли, дело в том…

– Ну почему же не знаю? – перебивает его Борис Давидович. – Присаживайтесь. Попробуем что-нибудь сделать.

И тут же начинает накручивать домашний телефон начальника ЖЭКа.

– Але! – говорит он в трубку. – Это гордость нашей эпохи господин Иванов Петр Максимович? Приветствую вас. Извините, что в воскресенье… Да, это Боренька… Значит, слушай сюда. У меня сейчас в кабинете сидит самый близкий мне человек. Брат. Фамилия его… Нет, почему такая же, как у меня? Ах, потому что брат!.. Ну тогда, считай, он двоюродный… И фамилия его… – Борис Давидович закрывает трубку ладонью. – Как ваша фамилия?

– Степанов Илья Ефимович, – говорит посетитель.

– Степанов его фамилия, – повторяет Борис Давидович в трубку. – Это красивый, светлый человек. Ветеран войны, ветеран труда. Пятьдесят лет проработал на одном заводе! Так может он получить у вас квартиру, в конце концов?!

– Нет-нет!.. – панически шепчет посетитель. – Я не проработал на одном заводе пятьдесят лет! Мне всего сорок два!.. Так что и в войне я не участвовал… И квартира мне, честно говоря, не нужна! То есть нужна, конечно… Но разве они…

– Спокойно! – говорит ему Борис Давидович, прикрыв трубку. – А ну сиди ровно! Боренька знает, что делает. – И продолжает уже в трубку: – Значит, квартиру он у вас получить не может. Хорошо… Ну а крышу вы ему отремонтировать способны? Ах, тоже нет?!

– Мне только батарею поменять! – умоляюще шепчет посетитель.

– Так! – как бы не слыша его, продолжает Борис Давидович. – А на что вы тогда способны там, в своем ЖЭКе? Какую-нибудь батарею несчастную он, знаете ли, и без вас поменять может. Ах, это вы как раз тоже можете? Ну и прекрасно. Тогда, значит, вы ее ему и поменяете! (Закрывает трубку.) Понял? Вот так. А что, по-твоему, Боренька уже вообще ничего не соображает? Если бы я начал с какой-нибудь там батареи, самое большее, на что бы он согласился – это покрасить тебе почтовый ящик!.. (В трубку.) Так, значит, мы договорились, Петр Максимович? При каком еще условии? Что-что-что? Если я устрою тебе встречу с Николаем Степановичем?! С самим?! Ну, знаешь ли, это… Ладно, не вешай трубку. (Крутит диск на другом телефоне.) Але! Это дача Николая Степановича? То есть как это – кто говорит? Не узнала, Наденька? А кто тебя больше всех любит? Правильно, Боренька! Узнала, узнала… А где там наш гигант мысли? Отец русской… ой, извините, украинской демократии? Спит? Да быть такого не может. Я думал, он вообще никогда не спит. Мы же тут все только и живем благодаря его неусыпному руководству! Разбудить? Нет. Пускай уже спит. Может быть, мы в этом случае, наоборот, проживем на какое-то время дольше… Шучу!.. Слушай, Надюша, тут у меня на проводе человек, дороже которого у меня никого нет в жизни. Мой отец! Это Иванов из тридцать первого ЖЭКа… Почему он не может быть мне отцом?! Потому что он в два раза младше меня? Ну и что? Просто он очень рано начал… Хорошо, тогда сын. Это не важно. Главное, что это красавец. Чистый человек. Нужно устроить ему встречу с твоим благоверным. Что-то там по бюджету… Что-что-что? Какому чистому красавцу ты уже устраивала такую встречу на прошлой неделе по моей просьбе?! Ах, этому… М-да… И что, твой супруг его принял?.. Вот это напрасно… Знаешь, оказалось, что этот красивый, чистый человек на самом деле – уродливое, грязное животное…

Здесь требуется пояснение. Кроме того, что пять дней в неделю Борис Давидович руководит детской спортивной школой, семь дней в неделю он руководит еще и реабилитационным центром для детей-инвалидов, построенным здесь же на Пушкинской исключительно благодаря его неуемной энергии. Как ему удалось без гроша в кармане построить этот центр, в котором к тому же лечат детей бесплатно, – это уже не тема для рассказа. Это тема для большого научно-фантастического романа. Во всяком случае, с тех пор как Борис Давидович загорелся этой идеей, все люди в его сознании четко разделились на две категории: красивые, светлые личности – то есть те, кто помогает центру или может ему помочь, и уродливые, грязные животные – те, кто не помогает или еще помогает, но может в любой момент отказаться…

Но к центру Бориса Давидовича мы еще вернемся. А сейчас вернемся к его телефонным разговорам.

– Наденька, лапа моя родная, – рокочет Борис Давидович в трубку своим неотразимым баритоном, – значит, я могу рассчитывать, что твой гигант русской мысли примет мою гордость нашей эпохи?.. Ну, в смысле моего отца… Или сына… В общем, ты понимаешь, о ком я говорю… Только в каком случае? Если я достану для твоих родственников, живущих в Тбилиси, два билета на спектакль Резо Габриадзе? Ничего себе… Слушай, а попроще их ничего не устроит? Например, если я достану им два билета на представление Одесского цирка?.. Приедут – посмотрят… Нет-нет, подожди! Не вешай трубочку. Хорошо, сейчас попробую… Значит, Резо… Резо… (Борис Давидович начинает крутить диск следующего телефона, на ходу вспоминая номер.) Але! Резо, дорогой! Это Боренька из Одессы. Надеюсь, ты рад меня слышать? Нет, я понимаю, что у тебя в зале помещается всего сто пятьдесят человек… Я знаю, что к тебе от меня уже приходили… Что значит – три? Три человека?.. Ах, три полных зала!.. Ну так тем более, что тебе тогда еще два билета?.. Слушай, ты же сам говорил: искусство создано для того, чтобы человеку в этом мире стало хоть немножечко теплее… Так это как раз тот случай! Благодаря твоему искусству человек получит радиатор парового отопления…

Последние фразы Борис Давидович произносит, внимательно приглядываясь к телевизору, стоящему в другом конце комнаты. По телевизору показывают баскетбольный матч. «За две минуты до конца игры, – говорит диктор, – одесситы проигрывают два очка. Удастся ли им что-нибудь сделать?..».

– Так! – кричит Борис Давидович во все телефоны одновременно. – Никто не вешает трубку! Мне нужно срочно сделать один звонок. Вопрос жизни и смерти! – и быстро накручивает диск последнего телефона: – Але! Это Дворец спорта? Срочно мне тренера Лебедовского! Я понимаю, что он руководит игрой. Я даже вижу, как у него это получается! Передайте – Литвак на проводе!.. Лебедовский, ты почему не выпускаешь Козлюка? Ты что, не видишь, что у тебя Подопригора все подборы проигрывает? Козлюка, говорю, выпускай! Я его зачем десять лет в своей школе учил? Чтобы он у тебя на скамейке трусы просиживал?..

«В команде одесситов замена, – доносится из телевизора. – Мяч у молодого Козлюка. Бросок! Одесситы сравнивают счет. Еще бросок! Они выходят вперед!..».

– Понял, Лебедовский?! – гремит Борис Давидович в трубку. – Всегда слушай Боречку! Черта с два бы вы в прошлом году чемпионами стали, если бы у меня телевизор хуже показывал! Все! Можешь повесить трубку! Остальные еще не повесили?.. Значит, делаем так. Резо, дорогой, даешь два билета родственникам Наденьки. Надюша, милая, устраиваешь Петру Максимовичу встречу с Николаем Степановичем. Петр Максимович, устанавливаешь Илье Ефимовичу радиатор парового отопления… Всем до свиданья!

– Даже не знаю, как вас благодарить… – шепчет растерянный посетитель.

– А меня-то за что? – удивляется Борис Давидович. – Кстати, вы чем занимаетесь?

– Ремонтирую слуховые аппараты.

– Так это же как раз то, что мне нужно! Значит, завтра к вам зайдет один старик. Абсолютно глухой. Отремонтируйте ему, ради Бога, его аппарат, а то я уже месяц ему кричу, что я этим не занимаюсь, а он ничего не слышит!

Потом Джулька видит из-под своего стола потрепанные лакированные ботинки известного одесского артиста, у которого, по его мнению, несправедливо отобрали водительские права, и теперь ему нечем зарабатывать себе на жизнь. Потом – изящные босоножки элегантной дамы среднего возраста. Она просит Бориса Давидовича, чтоб ее осмотрели врачи его центра.

– Но он же детский! – удивляется Борис Давидович. – А вы, извините, на школьницу уже не похожи.

– Ну вот, – горестно вздыхает дама. – Я же вам говорю, что в последнее время я плохо выгляжу…

В конце концов Борис Давидович устраивает ей визит к взрослому доктору.

Потом Джулька видит еще какую-то обувь… Еще… Вечереет.

– Ко мне еще кто-нибудь есть? – спрашивает Борис Давидович у воскресной дежурной по школе Эммы Францевны.

– Двое, – говорит она. – Посол Соединенных Штатов Америки, специально из Киева приехал, и сантехник из центра.

– Пускайте обоих, – кивает Борис Давидович.

– О, господин Литвак! – появляясь в кабинете, восторженно разводит руками мужчина заграничного вида. – Я только что осмотрел ваш потрясающий центр!

– Я тоже осмотрел, – мрачно вторит ему сантехник.

– Я много слышал об этом центре, – продолжает посол, – но то, что я увидел, меня поразило!

– И меня поразило, – соглашается сантехник. – В подвале трубы полопались. На первом этаже кто-то раковину расколол…

– Думаю, что нигде в мире, – продолжает посол, – мы не найдем ничего подобного!

– Ну найти вообще-то можно, – говорит сантехник, – и трубы, и раковину. Например, на Староконном базаре. Но деньги нужны…

– Кстати, о деньгах, – подхватывает посол. – Я слышал, что у вас в центре бывали лидеры многих стран. Так что с деньгами и оборудованием, я думаю, у вас все в порядке!..

– О да! – соглашается Борис Давидович. – Тут мы идем со знаком плюс.

– То есть как? – спрашивает дипломат.

– Очень просто, – отвечает Борис Давидович. – После всех этих посещений у нас, правда, ничего не прибавилось, но, с другой стороны, ничего и не пропало!

После чего посол откланивается. А сантехник остается. И, устало глядя на него, Борис Давидович начинает в очередной раз накручивать диск телефона.

– Коля! – говорит он в трубку. – Ты же красивый, чистый человек. Честный бизнесмен!

– Это я честный бизнесмен?! – доносится из трубки удивленный голос некоего Коли. – Борис Давидович, дорогой, может быть, вы номер перепутали?

– Перестань, Коля, не скромничай, – настаивает Борис Давидович. – Я же лучше тебя знаю твою благородную душу! Просто ты своих денег тратить не умеешь. Ну кто когда-нибудь вспомнит, на каком «Мерседесе» ты ездил? А ты перечисли немного на наш центр. Мы сантехнику новую купим. Возле каждого унитаза таблички повесим с твоим именем. Тебя же люди по сто раз на день вспоминать будут с благодарностью!..

Под этот до боли знакомый текст Джулька начинает засыпать.

…Когда она просыпается, за окном уже совсем темно. А перед Борисом Давидовичем стоит и вовсе странный человек. Маленький, сухонький, в сапожках и френче, с жокейской шапочкой на голове.

– Умоляю вас! – говорит он плачущим голосом. – Поймите, эта кобыла отказывается есть тот овес, который имеется на нашем ипподроме. И мне сказали, что только вы…

– Что? Могу ее уговорить? – спрашивает Борис Давидович.

– Нет. Ну зачем же… Просто ее привезли сюда из Новой Зеландии специально для улучшения нашей породы. И вот теперь все говорят, что если вы возьметесь за это дело…

– За какое такое дело? Вы что, с ума сошли?!

– Достать ей нужный овес…

Примерно через час Борис Давидович и Джулька покидают наконец свой директорский кабинет.

Они выходят на сказочно прекрасную ночную улицу Пушкинскую, где в окружении вечных одесских платанов сияет под луной белая громада построенного Литваком детского реабилитационного центра, и думают каждый о своем.

«Литвак построил… Литвак создал… – думает Борис Давидович, глядя на это здание и на золотого ангела, парящего над входом в него. – Да разве тут в Литваке дело?! Ее это идея была. Ее… «Что ж ты, папа, – говорила она, – самых здоровых к себе в спортивную школу отбираешь, а о больных кто подумает?» Ну вот, подумал, построил. Только она этого уже никогда не увидит, доченька моя единственная… Никогда… Господи Боже ты мой, ну как же после этого верить в твою справедливость?..».

«Нет, что ни говори, – думает Джулька, – а с хозяином мне не очень-то повезло… Хотя, понятное дело, он и о себе вспоминает нечасто, разве ж ему до меня?.. А тут щенки. В этом месяце опять четверо. Кому б их пристроить?..».

– Да, Джульетта, – вдруг говорит Борис Давидович, – совсем забыл сказать. Насчет щенков твоих я еще вчера договорился. Хорошие люди. Берут всех четверых. Правда, за это я обещал поставить им телефон…

И они отправляются спать. Все. Выходной день окончен. Завтра будет трудный. Рабочий.

Один среди вещей.

Мы живем в окружении вещей и предметов, которые умнее нас. Ну, то, что я глупее своего телевизора – с этим я уже как-то смирился. Я имею в виду не то, что по нему показывают, тут мы с ним соображаем примерно одинаково. Я о другом. Недавно, например, узнал, что есть в нем какой-то там «телетекст» и другие, как теперь говорят, примочки. А я и понятия не имел…

Ладно. Человек, как известно, использует в жизни четыре процента возможностей своего головного мозга. Мне этого, очевидно, хватает только на то, чтобы использовать четыре процента возможностей своего телевизора.

Ну да Бог с ним, с этим телевизором. Все-таки умный прибор. Вот чувствовать себя глупее своей стиральной машины – это уже как-то обидно.

А дело как было? Привезли мы ее с женой из магазина, подключили, как смогли, и начала она себя вести в высшей степени странно. То есть сначала подпрыгнула под самый потолок, потом выскочила из ванной комнаты в коридор и поскакала в сторону входной двери. Я – за ней. Жене говорю:

– Звони в магазин! Пусть они объяснят, куда это она скачет и чего это ей у нас так не нравится!..

Жена позвонила.

– Ну, – кричу, – что они отвечают?

– Да ничего, – говорит. – Отвечают, что в режиме выкручивания у нее может быть легкое подрагивание.

– И это они называют «подрагивание»?! – кричу я, пытаясь оседлать взбесившийся агрегат. – Пусть приезжают немедленно, пока она на улицу не вырвалась! Там же дети малые, старики, еще зашибет кого-нибудь!..

Приехали они, посмотрели.

– Вы что, – говорят, – граждане?! Надо же было инструкцию прочитать! У этой машины при транспортировке барабан фиксируется четырьмя огромными хромированными болтами. Надо же было их выкрутить, прежде чем включать! Странно, что она вам тут вообще всю квартиру не развалила…

Выкрутили они эти болты, уехали. Мы с женой загрузили в машину белье, включили, и она у нас с этим бельем все режимы прошла: и стирку, и полоскание, и выкручивание…

– Ну как, – спрашиваю жену, – хорошо она стирает?

– Отлично! – говорит жена. – Вот только белье почему-то как было грязное, так и осталось.

– Все! – говорю я. – С меня достаточно. Звони им опять. Пусть приезжают – и забирают эту бракованную вещь!

Она позвонила. Рассказала, как было дело, а они ей:

– Пожалуйста. Мы, конечно, можем эту машину забрать и дать вам взамен какую-нибудь другую. Но только вы, когда надумаете стирать, попробуйте для начала запустить все-таки в машину воду!..

Нет, что ни говори, а с техникой у меня явно не складывается. Причем даже с менее замысловатой, чем стиральная машина или, скажем, утюг.

Однажды кусок обыкновенного крашеного железа величиной с ладонь чуть не довел меня до сумасшедшего дома. Рассказываю, как это было.

Несколько лет назад сбылась наконец мечта советского автолюбителя. Купил я себе из последних сил подержанную иномарку. Приехал домой, поставил ее на стоянку. Обошел несколько раз, любовно поглаживая аппетитно-округлые формы, автоматически дернул лючок, прикрывающий крышку бензобака, – и обомлел. Лючок не открывался!

«Все! – подумал я. – Значит, заклинило».

Сел в автомобиль и поехал к знакомому автослесарю Вове.

– А! – радостно закричал Вова, увидев мою машину. – Это ж другой разговор! Это – нормальная тачка! Писатель, – гордо отрекомендовал он меня своим напарникам. – Можно сказать, второй Лев Толстой. В том смысле, что тот всю свою жизнь босиком проходил, а этот на «Москвиче» проездил.

Напарники уважительно заулыбались.

– Ну что там у тебя? – спросил Вова.

– Лючок не открывается, – сказал я.

Вова потянул за лючок. Лючок открылся.

– Странно… – удивился я. – А у меня почему-то не открывается. Вот посмотри…

Я тоже потянул за лючок. Лючок открылся. Вова с напарниками удивленно пожали плечами.

«И померещится же такое! – думал я, возвращаясь домой и ставя автомобиль на стоянку. – Видимо, перетрудился…».

Я снова обошел свою машину и снова автоматически дернул за лючок. Лючок не открывался. Я потянул изо всех сил. Поддел какой-то железякой. Он держался как приваренный…

– Да что же это за чертовщина?! – испугался я. Сел в автомобиль и снова поехал к Вове.

– Ну что там опять случилось? – уже менее радостно встретил меня автослесарь.

– Не открывается, – сказал я. – Лючок…

– Но он же только что открывался! И я его открывал, и ты!..

– Так в том-то и дело, – объяснял я. – Понимаешь, какая штука: у тебя в мастерской он открывается, а у меня на стоянке – нет!

Вовины напарники опять посмотрели на меня улыбаясь, но улыбки у них почему-то были уже какие-то не такие, как в первый раз.

– Послушай, – сказал Вова, отводя меня в сторону. – Что ты мне голову морочишь со своим дурацким лючком? Может быть, у тебя дело ко мне какое-нибудь есть серьезное? Номера, там, на двигателе перебить или врезать кому надо как следует… Так ты так и скажи. А то заезжаешь через пень-колоду…

– Да нет у меня к тебе никакого дела! – испугался я. – Вернее, есть, конечно, одно… Лючок вот не открывается…

– Ты вообще понимаешь, что говоришь?! – начал нервничать Вова. – Это же быть такого не может, чтобы он в мастерской открывался, а на стоянке не открывался!

– А ты поедь со мной на стоянку – сам убедишься, – попросил я.

– Да что я, с ума, что ли, сошел?! – отбивался Вова. – У меня тут работы по самое горло! Да ни за какие деньги!..

На этой неосторожной фразе я его и поймал.

Все время, пока мы ехали, Вова тихо ругался, обкуривая меня какими-то вонючими папиросами. Когда приехали, он сразу же выскочил из машины и бросился к лючку.

– Так что, говоришь, на стоянке не открывается?

– Нет, – твердо ответил я.

Вова потянул за лючок. Лючок открылся.

– А ну подойди сюда! – проговорил Вова.

Я подошел.

– Открывай!

Я тоже потянул. Лючок открылся.

– Еще открывай! – приказал Вова. – Еще!..

Я открыл лючок еще несколько раз.

– Ну как тебе это нравится? – спросил я у Вовы. – Ты что-нибудь понимаешь?

– Я понимаю, – ответил Вова. – Я понимаю одно: если этот лючок у тебя опять не будет открываться, так ты в мастерскую сразу не приезжай. Сначала заедь к психиатру! И на работу меня отвозить не надо! Я тебя вообще видеть больше не могу!..

– Конечно, Вова, конечно… – лепетал я, провожая его со стоянки. – Ну зачем же тебе меня видеть, если у меня теперь лючок открывается?..

Я посадил Вову в такси и уже просто так, для очистки совести, опять вернулся к своей машине. Нужно вам говорить, что произошло дальше? Правильно. Лючок не открывался.

Вот тут уже мне стало по-настоящему страшно. Я-то думал, что он не открывается только на стоянке. Или открывается только в мастерской. А оказалось, что он открывается где угодно и когда угодно, но только при Вове!

«Так, – соображал я. – Хорошо. В конце концов, открывать этот лючок нужно только тогда, когда заправляешь машину бензином. И, наверное, если я Вове хорошо заплачу, то, может быть, он согласится раз в несколько дней ездить со мной на заправку…».

Но имелось еще одно обстоятельство, которое убивало меня уже окончательно. Дело в том, что эта новая подержанная машина была куплена мною не просто так. А с совершенно определенной целью. Ну как бы это сказать?.. В общем, была некая молодая особа. Чистейшее существо! Вот уже несколько месяцев она втолковывала своему мужу, что ей предстоит длительная командировка. Я что-то мямлил своей жене о необходимости побыть в творческом одиночестве… Короче, через неделю мы с ней вдвоем уже должны были мчаться в роскошной иномарке в сказочный Крым!..

Но теперь получалось, что третьим в эту романтическую поездку я должен был брать с собой какого-то автослесаря Вову?!

Конечно, это было немыслимо.

Я сел в автомобиль и опять поехал в автомастерскую.

– Все! На сегодня шабаш! – закричал Вова при моем появлении своим напарникам. – Атас, мужики! Расходимся по одному!

– Подождите! – взмолился я. – Кажется, я наконец понял, что нужно делать! Этот лючок нужно просто отвинтить и, может быть, даже выбросить!.. А что же еще остается, если он открывается только тогда, когда рядом есть Вова, а когда Вовы нет – он не открывается?

– Слушай, – подходя очень близко ко мне, заговорил Вова, – ты что, не понимаешь, что ты меня перед товарищами позоришь? Они и так уже все говорят: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты», – ну, в смысле, что мы с тобой, значит, оба ничего не соображаем… А если завтра они об этом раструбят на весь город? Может, твои читатели в данном случае не откроют для себя ничего нового, но я же могу потерять клиентов!

– Ну Вовочка! – чуть ли не плакал я. – Это и вправду какая-то мистика. Хочешь, давай проверим. Если тебя не будет – лючок не откроется…

– И как же мы это проверим? – опешил Вова. – Что значит – если меня не будет? Так это мне теперь что, ради твоего лючка застрелиться, что ли?

– Ну зачем же? – успокоил я Вову. – Просто отойди куда-нибудь за угол, чтобы тебя не было видно…

– Кому? – спросил Вова. – Чтобы меня не было видно кому? Лючку или всему автомобилю?

– Лучше автомобилю, – сказал я, прекрасно отдавая себе отчет в том, как я при этом выгляжу в глазах Вовиных напарников. Те действительно смотрели на меня уже без всяких улыбок, а как-то даже испуганно.

– Слушай, Вовчик, – сказал вдруг один из них, наверное, самый рассудительный. – А может, действительно отойдешь? Проверим. Сейчас в окружающей среде такой бардак происходит… Вон у меня теща рассказывала: она на прошлой неделе какому-то черному коту дорогу перешла, так он ее, гад, так матом покрыл, что она, говорит, и от меня такого не слышала! Радиация, может быть, или еще хрен чего…

Вова пошел за угол.

– Ну?! – закричал он оттуда. – Меня не видно?

– Нет! – отвечали напарники.

– Тогда скажите ему, пусть открывает!

Я подошел к лючку и дрожащей рукой потянул его на себя.

Лючок открылся.

Я сел на землю у заднего колеса своей машины и заплакал. Никаких разумных объяснений происходящего у меня больше не было.

Спасло меня только то, что на Руси издавна с пониманием относятся ко всяким убогим и даже пытаются им помогать. Вовины напарники расселись вокруг меня, закурили и крепко задумались.

– А вот скажи, – спросил наконец Рассудительный. – Тут вроде бы Вова говорил, что ты раньше на «Москвиче» ездил, это правда?

– Правда, – ответил я.

– Угу, – продолжал Рассудительный. – А на иномарке, значит, не ездил… А теперь скажи: ты когда ее на стоянку ставил, ты водительскую дверь запирал?

– Запирал, – кивнул я.

– А когда Вову на такси провожал?

– Тоже запирал.

– Так… Ну а здесь, в мастерской?

– Нет, конечно. Я же тут от машины не отходил. Зачем же ее запирать? Но какое это имеет значение?.. Водительская дверь впереди, лючок позади…

– Что-что-что?.. – заинтересовались напарники – и вдруг начали кататься по земле от страшного хохота. – А такое это имеет значение, – задыхались они, – что это тебе не «Москвич», парикмахер ты необразованный!.. У этой машины центральный замок! Понимаешь? Центральный! Ты когда одну дверь запираешь, он все остальное блокирует. Автоматически! В том числе и лючок! Усек наконец?!

…Ну что вам сказать, господа? Наступило третье тысячелетие. Его юные граждане, эти лобастые школьники, уже сегодня, не выходя из своих квартир, грабят через Интернет неприступные заморские банки. Что мы можем им объяснить в этой жизни? Мы, из всего арсенала могучей современной техники владеющие только канцелярским пером номер четырнадцать или, в лучшем случае, шариковой ручкой… Только одно: человек все равно мерило всех мерил! Он все равно совершеннее самой совершенной машины!

Почему?

А вот это уже пусть они сами себе объясняют.

Грехопадение.

Тут один умственно продвинутый историк как-то сказал: во всех безобразиях, которые творились у нас в годы советской власти, виноваты мы все. И те, кто сажал, и те, кто сидел. Все участвовали. Так что и каяться нужно хором.

Глубокая мысль! В конце концов, если вдуматься, то в неприглядном деле поедания волками, к примеру, зайцев участвуют две стороны. Причем у волков в данном случае хотя бы имеются оправдания: например, они хотели кушать. А зайцы зачем участвовали в этих возмутительных беспорядках, а? Молчат ушастые перед суровым судом истории! Вот то-то…

Конечно, каяться должны все. Но поскольку никто не хочет – начну с себя. Чтобы, как говорится, процесс наконец пошел. Сам я, слава тебе, господи, не сидел. И, трижды слава тебе, никого не сажал. Но я написал донос. Что тоже, знаете ли, на дороге не валяется… Впрочем, позвольте покаяться по порядку.

В 1976 году на нашей студии телевидения, в должности младшего редактора, я считался человеком незаменимым. И не потому что на работу приходил вовремя или сценарии передач типа «Если тебе комсомолец имя» писал с каким-то особым литературным блеском. Скорее наоборот. По возможности, старался вообще не приходить и при первом удобном случае – не писать. Тут дело в другом.

Это сейчас для журналиста главное – собрать материал, написать материал, продать материал. Фига с два! В бурные времена нашей журналистской молодости главным было залитовать материал. То есть получить под ним подпись цензора. Без нее, будь ты хоть трижды Хемингуэй, никакой твой, к примеру, «Обком звонит в колокол» в жизни бы не вышел в эфир. Так вот, в нелегком деле получения этой заветной подписи я как раз и считался у себя в редакции непревзойденным виртуозом.

Наша цензорша – женский скелет неопределенного возраста с аскетичным лицом боярыни Морозовой, в толстенных очках, являлась на студию, сгибаясь под тяжестью каких-то огромных талмудов, и уже через несколько минут из ее кабинета начинали вылетать как ошпаренные мои коллеги-редакторы, держа в руках обрывки сценариев, перечеркнутые красным карандашом.

Потом заходил я.

– Доброе утро, Алевтина Ивановна! – лучезарно улыбался я ей, хотя за окном уже вечерело. – Как вы сегодня замечательно выглядите!

– Не говорите глупостей, молодой человек! – обрывала она меня. – Я выгляжу… Чтоб уже наши враги все так выглядели… Давайте сюда вашу писанину.

И она молниеносно пролистывала мой сценарий, время от времени сверяясь со своими талмудами.

Карающий карандаш уже зависал над очередной страницей. Вот тут главное было – не упустить момент. И я забрасывал свой безотказный крючок…

– Какая у вас интересная, творческая, необходимая людям работа! – с чувством произносил я.

Она на секундочку замирала, подозрительно приглядываясь ко мне.

– Вы что, действительно так думаете?

– Конечно! – продолжал я еще более искренне. – А разве нормальный человек может думать иначе?!

Все. Крючок был проглочен. Цензорша откладывала в сторону свой карандаш.

– А вот представьте себе, – говорила она, – так, как вы, мыслят еще далеко не все! Некоторые, видите ли, считают, что я тут что хочу, то и запрещаю. А ведь работа у меня действительно творческая. На каждый такой запрет имеется специальный циркуляр! И день ото дня их становится все больше и больше. Так что приходится постоянно держать себя, так сказать, в курсе самых современных веяний! Смотрите, как интересно: вот, например, еще вчера мы не могли показывать количество гектаров пахотной земли в целом по району. А по отдельному колхозу могли. И количество колхозов в районе тоже могли. Правильно?

– Правильно, – подтверждал я, хотя этот бессмысленный полузапрет всегда поражал меня своей глупостью.

– Ну вот, – возбужденно продолжала цензорша, – а сегодня пришел совершенно новый циркуляр, и все стало значительно проще!

– То есть что? – спрашивал я. – Сегодня мы можем показывать уже и по району?

– Нет! – ликовала она. – Сегодня не можем уже и по колхозу!.. Или вот, специально для вас, телевизионщиков: еще вчера вы могли снимать на пленку весь наш торговый порт, а сегодня – уже только правую его часть. Потому что левую его часть уже нельзя! Чувствуете, как интересно?!

Ну тут я, кажется, понимал, в чем дело. С левой стороны в порту еще со времен войны стояла ржавая подводная лодка. Несколько бравых морячков до сих пор проходили на ней срочную службу. Однажды мы снимали их для какой-то очередной ура-патриотической передачи.

– Мальчишки… самое… это… – суетилась вокруг морячков наш необыкновенно творческий режиссер Галя Заварова. – Ну что это мы наш доблестный флот всегда так неинтересно показываем? Ну правда, одно и то же: один моряк бреется, двое играют в шахматы, трое пишут письмо любимой девушке… А нельзя, скажем, чтобы вы погрузились на дно, а потом, например, всплыли? А мы это снимем?!

– Можно, – отвечал командир. – Но только наполовину.

– В смысле? – удивлялась Заварова.

– Ну в смысле, что если мы уже погрузимся, то мы уже не всплывем…

Нет, в данном случае цензоров можно было понять. Конечно, показ такой непобедимой военной мощи мог спровоцировать любого, даже самого миролюбивого нашего заграничного соседа на всякие необдуманные поступки.

– В общем, очень, очень необходимая у нас работа! – продолжала между тем Алевтина Ивановна. – А какая ответственная! Каждую минуту нужно быть начеку. Иначе произойдет непоправимое! Например, на днях мой коллега, вычитывая газету «Октябренок Одесщины», случайно пропустил совершенно закрытую информацию: двести детей в этом году отдохнули в пионерском лагере нашей раскладушечной фабрики. Представляете, какой разразился скандал… Ну что вы на меня так смотрите? Вы что же, не понимаете, данные о чем могут получить зарубежные спецслужбы, узнав, что у работников нашей раскладушечной фабрики так много детей?

– О хорошем качестве наших раскладушек? – пытался догадаться я.

– Перестаньте! – хмурилась цензорша. – Они могут легко подсчитать, сколько этих самых работников трудится на этой фабрике, а значит, и какое количество раскладушек она выпускает!

– Ну и что? – совершенно терялся я.

– А если война?! – ударяла цензорша кулаком по столу, и по ее лицу пробегала легкая тень безумия.

– А, ну тогда… Конечно… – я кивал головой, хотя ничего, кроме идиотской мысли о том, что, зная количество раскладушек, имеющихся у нас на вооружении, враги могут определить, какое количество наших бойцов во время войны сможет воспользоваться ими, чтобы, например, залечь где-нибудь в засаде, в моей голове уже не возникало.

– И даже не говорите! – кипятилась Алевтина Ивановна. – Показывать количество выпускаемой продукции мы не имеем права не то что на раскладушечной фабрике, но даже и на игрушечной. Но разве же только это? Семьсот тридцать шесть основных запретов постоянно держит в своем уме любой уважающий себя цензор. А ведь каждый день, как я уже говорила, появляются новые, дополнительные. Их мы заучиваем по ночам. А потом весь день вычитываем газеты, журналы, сценарии, и постоянно в мозгу только одна мысль: что из всего этого могут узнать враги? А ведь враги повсюду! Повсюду!.. Естественно, что наши сотрудники долго не выдерживают. Появляются профессиональные заболевания…

– Зрение? – участливо спрашивал я.

– Паранойя, – доверительно сообщала цензорша. – Но разве это кто-нибудь ценит?.. Вот только с вами иногда и отведешь душу.

И она не читая подписывала принесенный мною сценарий.

Мои успешные походы к Алевтине Ивановне продолжались довольно долго – и закончились совершенно ужасно.

– Тебя главный редактор студии вызывает, – сообщил мне однажды мой непосредственный начальник.

Я пошел. В кабинете, кроме самого главного редактора, сидел человек в штатском. То есть как бы это сказать… Основная масса людей, как известно, вообще всегда ходит в штатском. Но этот… В общем, этот был явно не из основной массы.

– Присаживайтесь, товарищ Голубенко, – сказал главный редактор. – Вот товарищ… Иванов хочет с вами познакомиться.

– До нас дошли слухи, – заговорил товарищ Иванов, глядя на меня добрыми голубоватыми глазками, – что вы очень интересуетесь работой цензоров… Задаете всяческие вопросы… Как говорится, вникаете…

– Да нет, – испугался я, – просто…

– Да вы не тушуйтесь, – подбодрил меня товарищ Иванов. – Тут вот такая история: сейчас по заданию партии мы хотим, так сказать, омолодить штат наших цензоров. Пополнить его энергичными, образованными людьми… А тут как раз молодой, творческий человек, неравнодушный к этой работе… В общем, как говорится, кому же, если не вам… Так что поздравляю от всей души. Наш выбор пал на вас.

– А?! – издал я какой-то неуместный для данной беседы звук.

– Вот и руководство студии характеризует вас с положительной стороны, – продолжал товарищ Иванов.

Я посмотрел на главного редактора. На его сановном лице мелькнуло подобие улыбки.

«Месть! – пронеслось у меня в голове. – Жестокая месть! А говорили тебе, дураку: попридержи язык! Перестань пререкаться с главным! Он твои шуточки недолюбливает!.. А ты? Вот, скажем, на последней летучке…».

– Редактор Голубенко, мне доложили, что вчера всю первую половину дня вы играли в настольный теннис, а потом вообще ушли домой, сославшись на то, что повредили правую руку. Это правда?

– Правда.

– И сценарий, конечно, не написали…

– Написал.

– Интересно. И как же вы его написали, если вы повредили правую руку?

– Но я же повредил не левую ногу…

Хихиканье товарищей за спиной. Шепот:

– Смотри, доиграешься…

Вот доигрался.

– Я не справлюсь, – твердо сказал я товарищу Иванову.

– Справитесь, – твердо сказал товарищ Иванов. – Пошлем вас на годичные курсы закрытого типа. А потом, под руководством опытных наставников, так сказать, вперед…

«…к паранойе», – закончил я про себя.

Какой, к чертовой матери, год?! Три месяца мне оставалось зарабатывать себе на хлеб на этой замечательной студии. Ну, в крайнем случае, четыре! Уже дописывалась по ночам первая пьеса, и был даже театр, который соглашался ее поставить. А там – свобода! Немыслимые гонорары! (Ну так мне тогда казалось по молодости.) И главный редактор все это знал. И даже сцены из пьесы ему вроде бы нравились. И вот, несмотря на это… А может, именно поэтому?..

– А я не член Коммунистической партии, – выложил я наконец свой главный козырь.

– Действительно? – удивился товарищ Иванов и посмотрел на главного редактора.

– Да, – подтвердил тот. – Хотя мы неоднократно предлагали… Но товарищ Голубенко отказывается. Говорит, что боится писать заявление. У нас оно типовое: «Прошу принять меня в КПСС, так как я не мыслю себе дальнейшей жизни вне рядов партии». Так он, видите ли, опасается, что если его вдруг не примут, то он как честный человек должен будет покончить жизнь самоубийством.

– Ну зачем же так прямо все понимать, – улыбнулся товарищ Иванов и посмотрел на меня совсем уж по-отечески. – Хотя, в определенном смысле, это тоже характеризует вас с принципиальной стороны… В общем, вы нам подходите. Будем работать вместе!

И товарищ Иванов отбыл в свою контору.

– Ну что же вы так со мной? – спросил я у главного редактора, когда мы остались вдвоем.

– Вы о чем? – удивился тот. – О том, что я отозвался о вас положительно? А что же я должен был сказать? Что вы не являетесь на работу? Что важные политические сценарии пишете левой ногой? Что ради красного словца не пожалеете не то что… неизвестно кого, но даже своего главного редактора?.. Но тогда как же я объясню, почему я до сих пор вас не выгнал? Или я должен был сказать, что на самом деле вы просто не любите нашу Коммунистическую партию?

– Ну почему вы думаете, что я ее не люблю? – вяло сопротивлялся я. – Просто я еще хотел, так сказать, проверить свои чувства…

– Опять? – сухо спросил редактор, поднимая левую бровь.

– Нет, – сказал я, поднимая вверх обе руки. – Все. Сдаюсь! Больше ничего такого не повторится. Честное слово. Но только помогите мне выпутаться из этой истории.

Главный редактор отвернулся к окну и забарабанил пальцами по столу. Вообще-то он был человек незлой. Во всяком случае, видя перед собой заблудшую овцу, осознавшую все свои прегрешения, мог иногда протянуть руку помощи…

– Хорошо, – сказал он наконец. – Сделаем так: ну, я вас уже охарактеризовал – и по-другому охарактеризовать уже не имею права. Но вот если ваши товарищи по редакции напишут в соответствующую инстанцию, что вы, так сказать, недостойны и что только родной коллектив может вас перевоспитать…

– Но кто же под этим подпишется? – удивился я.

– А зачем обязательно подписываться? – удивился редактор.

– Так вы что же, предлагаете, чтобы мои товарищи по работе написали на меня анонимный донос?! Но у меня нету таких товарищей!

– Вы так считаете? – заинтересованно посмотрел на меня редактор. – Тогда у вас остается только один вариант… Попытайтесь догадаться сами.

И я догадался.

В тот же вечер, оставшись в редакции наедине с чистым листом бумаги, я взял карандаш в левую руку (и откуда я знал, что так поступают опытные анонимщики, чтобы изменить почерк? Может, у нас у всех это в генах?) и начал выводить: «Как благонамеренные граждане, считаем своим долгом довести до вашего сведения, что работник нашей студии Голубенко Г. А. является идейно незрелым, морально малоустойчивым человеком…» – и так далее и тому подобное. В общем, все как положено.

Больше с товарищем Ивановым я уже не встречался.

А через полгода вышла первая пьеса, потом вторая… десятая… И политических доносов на себя мне уже не нужно было писать. Теперь это делали совершенно другие люди. И называлось это совсем по-другому. А именно – рецензия на спектакль.

Тот еще фрукт, или Немного о себе.

1.

Как говорили философы древности? «Чтобы понять человека, его нужно увидеть мертвым». Чушь! – говорю я вам. Чтобы понять человека, его нужно увидеть пьяным! Вот когда проявляется истинное нутро нашего гомо сапиенса. Я, например, знал одного богатейшего предпринимателя, истинного благотворителя и мецената, который, подвыпив, ни разу в жизни не уходил из ресторана, не прихватив с собой казенную вилку или рулон туалетной бумаги.

Со мной дело обстоит значительно хуже. В глубине души я, наверное, очень хороший человек. Потому что, напившись, я начинаю помогать людям. И не то чтобы такая мысль никогда не приходила мне на трезвую голову; но, как и всякий нормальный человек, я ее тут же и отгоняю. Действительно! Почему обязательно людям? Что, мне уже и помогать некому? Но на пьяную голову… Причем природа устроила меня таким хитрым образом, что сколько бы я ни выпил – внешне кажусь абсолютно трезвым. Вызывая доверие. Хотя не соображаю уже при этом практически ничего. И тут я начинаю помогать. И заканчивается это совершенно ужасно.

Телефонный звонок в половине девятого утра после очередного гуляния:

– Але! Это Георгий? Так я уже целый час сижу в приемной нашего мэра. Вы что же, сейчас подъедете?

– Зачем?..

– Ну, это Степан Митрофанович.

– Какой?

– То есть как? Мы познакомились вчера, на именинах у Лисогорского. И вы сказали, что такой уважаемый человек, как я, тридцать лет прослуживший в ветеринарной службе по отлову бешеных собак, не может жить в старой однокомнатной квартире. И потому завтра в половине восьмого утра вы пойдете со мной к нашему мэру, которого прекрасно знаете. И он обязательно тут же даст мне самую лучшую квартиру в городе. Может быть, даже свою. Только, знаете, мэр только что выходил из своего кабинета и со мной даже не поздоровался. Из чего я делаю вывод, что вы ему по моему поводу даже, наверное, еще не звонили. Так вы приезжайте, потому что свою однокомнатную квартиру я уже практически продал. Жду!

«Катастрофа…» – проносится у меня в мозгу. Конечно, я прекрасно знаю нашего мэра. Кто же его не знает? Его каждый день по телевизору показывают. Но он-то обо мне и понятия не имеет! И если я сейчас ворвусь к нему в кабинет и потребую, чтобы он немедленно отдал свою собственную квартиру какому-то Степану Митрофановичу… то уж тут каретой «Скорой помощи» из психиатрической больницы можно и не отделаться. Могут вызвать автомобиль и из ветеринарной службы Степана Митрофановича. Ну, по отлову… В общем, вы понимаете.

Мне становится дурно.

– Давайте перенесем наш визит… – униженно прошу я Степана Митрофановича. – Что-то я себя нехорошо чувствую…

Фу… кажется, пронесло. Но уже через минуту – опять телефонный звонок.

– Гарюня, милый! Это твоя Бэлла Семеновна! Как мы вчера и планировали, мужа своего я уже выгнала.

– Зачем? Кто вы такая?!

– Перестань! Что ты меня разыгрываешь?! Ты же говорил мне вчера на именинах у Лисогорского, что, несмотря на то что я вешу минимум сто двадцать килограммов и в свои пятьдесят восемь лет выгляжу максимум на шестьдесят четыре, я все еще могу рассчитывать на простое женское счастье. И если мой муж уже вообще не может мне его дать, то, конечно же, есть на свете не пожилой крепкий мужчина, который способен предоставить женщине это счастье хотя бы один раз в несколько лет… Короче, намекал на себя.

– Почему на себя, уважаемая? Какой там «раз в несколько лет»?..

– Хорошо, я согласна и чаще. В общем, надевай выходной костюм, покупай букет и дуй в городской загс. У меня есть справка о беременности, полученная еще в 1954 году, так что меня здесь уже девять раз расписывали без очереди.

«Только бы жена не услышала!» – вздрагиваю я, выдергивая вилку телефонного провода. Хотя… Можно подумать… Обещал устроить личную жизнь какой-то Бэллы Семеновны…

Нет, все-таки с годами я становлюсь благоразумнее. Вот лет пятнадцать назад, когда мы напились с каким-то майором из Комитета государственной безопасности, и он пожаловался мне, что советским шпионам за границей мало платят и при этом забрасывают в «горячие точки», а я, намекая на какие-то свои тайные связи со спецслужбами США, обещал этому майору устроить его американским шпионом в СССР и с хорошей зарплатой забросить в какой-нибудь санаторий Южного берега Крыма!.. Вот это могло закончиться трагически.

Или уже недавно, когда мы пили с каким-то мелким работником ЖЭКа, мечтавшим сделать хоть какую-нибудь карьеру. И я клятвенно убеждал его, что жена президента одной из стран СНГ когда-то была моей одноклассницей. И поэтому ей достаточно одного моего телефонного звонка, чтобы уже завтра ее новым мужем, а значит, и президентом этой страны стал мой сегодняшний собутыльник. «Причем я уже так многих устроил! – настаивал я. – И люди мне благодарны!..».

В общем, что говорить… А тут какая-то Бэлла Семеновна. Нет, видимо, выпил я вчера на этих именинах у Лисогорского не так-то уж много…

И тут звонок мобильного телефона. Прокуренный старческий тенорок в трубке:

– Папа, ты меня слышишь?

– Ошиблись номером.

– То есть как? Это Георгий Андреевич? Вчера мы познакомились на именинах у Лисогорского, и я рассказал вам, что всю свою долгую бедную жизнь прожил круглым сиротой. И вы…

– Что? Пообещал вас усыновить?

– Почему – усыновить? Вы сказали, что вы и есть мой родной отец. Просто раньше из педагогических соображений вы это скрывали. А теперь, так сказать, настала пора открыться…

– Послушайте, уважаемый, но вы-то прекрасно понимаете, что это невозможно. Вы же, наверное, еще вчера обратили внимание, что я лет на двадцать пять младше вас…

– Обратил. Но вы мне сказали, что это так только кажется. Что просто вы, когда напиваетесь как свинья, начинаете очень хорошо выглядеть. А когда к вам возвращается ваш человеческий облик, то всем сразу становится понятно, что вам уже очень далеко за восемьдесят. Так что вы, Георгий Андреевич, от своего отцовства не отказывайтесь, потому что во второй раз потерю моего единственного родителя я уже не переживу!

Нет, точно нужно завязывать! – думаю я. А то правильно предупреждала жена: «Если ты, дорогой, не перестанешь делать людям добро, то они рано или поздно просто тебя прибьют. И будут совершенно правы!».

А что? Может быть. В конце концов, ведь давно известно, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным.

2.

Всю жизнь на меня вешали всякие ярлыки: «мнительный», «ипохондрик»…

И что же?

Сейчас мне пятьдесят шесть лет, и вот только теперь наконец начинают подтверждаться диагнозы, о которых я сигнализировал своим врачам, когда мне было четырнадцать.

Симулянт… Симулянт… Ну и где сейчас этот профессор, который говорил мне тогда: «Не может быть у тебя, мальчик, старческого склероза! А то, что ты не можешь запомнить ни одного слова из книжки «История уничтожения классовых врагов в СССР для детей с картинками», означает только то, что у тебя от рождения очень здоровая психика. Только ты эти мои слова никому не передавай, а то посадят»? Вот где сейчас это светило отечественной педиатрии? Хотел бы я посмотреть, что бы оно сказало про меня теперь, когда я не то что из этой истории с картинками не помню ни одного слова, но даже собственную историю болезни без шпаргалки не могу рассказать. Какой-нибудь, например, интересной девушке.

Медики… Зла на них не хватает! Разве в детском саду, помню, во время обеда, я не пожаловался медсестре, что у меня какие-то мушки перед глазами? И что они сделали? Уволили повариху! Хотя я-то понимал, что это начало куриной слепоты!

А уже в студенческие годы разве я не ворвался в нашу районную поликлинику с требованием сделать мне полный рентген организма по поводу начинающейся у меня дистрофии? Сделали. «Да вы же, – говорят, – цветущий молодой человек! Посмотрите на снимки!» Я посмотрел. «И вот так, – говорю, – по-вашему, выглядит цветущий молодой человек? Одни кости!».

А по поводу ложной беременности в возрасте тридцати лет я им что, не сигнализировал, этим врачам? То есть как здравомыслящий человек я понимал, что нормальной беременности у меня, скорее всего, быть не может. Но живот-то растет! Не по дням, а по часам! Значит – что это может быть? Только ложная! «Перестаньте, – сказали врачи, – есть двенадцать раз в день». Ну, перестал. Вот уже много лет ем только один раз в день – все, что раньше съедал за двенадцать. Ну и что? Живот от этого хоть немножко уменьшился?

Коновалы они, эти врачи. Меньше их в медицине разбираются только эти… как их там? О! Народные целители.

Тут несколько лет назад определил я у себя болезнь. Действительно, довольно-таки специфическую. Я вот только понять не мог: это чумка собачья или конский сап? В общем, что-то такое, о чем эти самые врачи со мной вообще разговаривать отказывались. Ну, пошел я к целителям. Жить же все-таки хочется… Передо мной мужчина какой-то в очереди стоит. А с ним женщина… Страшная!.. Как не знаю кто!.. Глазки малюсенькие, как у таракана. Уши огромные, как у слона. Посредине нос, как Пизанская башня. Падающая на подбородок. В общем, выходит этот целитель, спрашивает у мужчины: что случилось? «Вот, – говорит мужчина, – супруга моя. С соседкой поссорилась. А соседка эта – известная ведьма – обещала порчу на нее навести…» – «Да, – говорит целитель, рассматривая его супругу, – тяжелый случай». – «Что вы имеете в виду? – удивляется мужчина. – Почему тяжелый? Пока – тьфу-тьфу-тьфу… все нормально. Просто мы боимся, как бы эта соседка из моей жены действительно не сделала какую-нибудь уродину…».

Короче, целители эти тоже ничего не соображают. Только сам человек, если он, конечно, не болезненно мнителен, а способен трезво оценить свое состояние, может поставить себе настоящий диагноз. Я, например, делал это всю свою жизнь. И ошибся только один раз: когда уже в достаточно зрелом возрасте, буквально во сне, не просыпаясь, поставил себе стопроцентный диагноз – родимчик! Утром вызвал врачей. И только тут выяснилось, что это не я плакал, орал и пускал пузыри всю предыдущую ночь, а соседский младенец, которого именно в это время привезли из родильного дома.

Вот такие дела…

А тут еще жена… Стоит мне схватиться за какой-нибудь свой внутренний орган, который, как мне показалось, ведет себя не так, как ему предписано, и заорать на весь дом «Умираю!» (что я, надо сказать, делаю почти каждый день), как жена начинает меня стыдить: «Знала бы, – говорит, – что ты такой трус, в жизни бы не вышла за тебя замуж!..» – «Понимаю, – говорю, – что ты имеешь в виду. Но уж если ты так любишь смелых, тебе нужно было родиться чуть раньше и выйти замуж за Александра Матросова. Уже бы через неделю была вдовой, и голову бы тебе никто не морочил со своими болячками. А я… пусть лучше я немного перестрахуюсь…».

3.

Вообще-то я человек щедрый. Или скупой. Все зависит от количества котлет, которое мне удается съесть за день.

Проснувшись, я, насупленный и хмурый, выхожу на кухню.

– Доброе утро! – говорит жена. – Знаешь, дорогой, вчера в магазине я видела такие очаровательные брючки… Ты не возражаешь, если я сейчас сбегаю?..

– Опять?! – злобно прищуриваюсь я. – Да что же это за горе такое, честное слово? У тебя уже и так восемнадцать пар брюк. Зачем тебе еще и девятнадцатая? Ты же не сороконожка в конце концов! Хотя – пожалуйста, поступай как хочешь! Но если ты каждый день будешь бегать за новыми брюками, то тогда не устраивай мне скандалы, что я каждый день бегаю за новой юбкой!..

– Хорошо! – миролюбиво говорит жена. – Обойдусь я без этих брюк. Давай позавтракаем. Съешь котлетку.

Я впиваюсь зубами в мягкое душистое мясо. Теплая волна насыщения обволакивает мой желудок. Отогревает сердце.

– А впрочем, – говорю я жене, – купи себе эти брюки. Я же не скупердяй какой-нибудь. И потом я тут подсчитал: если бы ты действительно была сороконожкой, тебе бы понадобилось целых двадцать пар. А так всего девятнадцать. Так что в этом смысле, если бы мне сегодня опять пришлось выбирать, на ком жениться – на тебе или на сороконожке, – я бы все-таки выбрал тебя. Покупай!

– Спасибо, дорогой! – радуется жена и начинает собираться в магазин.

Собирается она довольно долго. За это время облагораживающее действие съеденной мною котлеты начинает ослабевать.

– И куда это ты собралась?! – мрачно спрашиваю я, оглядывая уже одетую жену. – Ты что, действительно решила купить себе эту никому не нужную сто восемнадцатую пару брюк?!

– Девятнадцатую, – уточняет жена.

– Тем более! Нет. Все-таки я тебя не понимаю! Я тут вкалываю, как галерный раб! Непосильным писательским трудом зарабатываю какие-то деньги… чтобы после моего ухода из жизни хоть что-нибудь осталось!..

– Но это же глупо! – говорит жена. – Чтобы после ухода писателя остались только какие-то деньги…

– А если после ухода писателя останется только девятнадцать пар женских брюк – это что, по-твоему, умнее?! Или это, по-твоему, привлечет ко мне дополнительных читателей?

– Успокойся! – пугается жена. – Я уже ничего не хочу себе покупать. Если это привлечет к тебе дополнительных читателей, я вообще согласна ходить без брюк!..

Но я уже взвинчен и, чтобы снять с себя нервное напряжение, опять отправляюсь на кухню и съедаю следующую котлету. Действует она на меня так же благотворно, как и предыдущая.

– И что это ты разделась, дорогая? – спрашиваю я жену, выходя в коридор. – А за брюками кто вместо тебя пойдет?

– Но ты же только что говорил…

– Перестань! – нежно обнимаю я жену. – Нашла кого слушать! Мало чего я там бурчал на голодный желудок… Конечно, покупай, любимая. Только почему одни брюки? Купи себе еще и курточку.

– Ты что, сейчас на кухне съел две котлеты? – подозрительно спрашивает жена. – Я же ребенку оставила!

…Постепенно моя жена все-таки научилась со мной обращаться. И теперь выстраивает мой рацион в точной зависимости от стоимости предмета, который она задумала приобрести. Например, недавно, когда она решила купить себе шубу, она кормила меня не переставая целых четыре дня и четыре ночи. Чуть не довела до заворота кишок. И все же, пока мы дошли до магазина, я успел немного проголодаться. Поэтому вместо норкового манто ей удалось купить себе только кроличью телогрейку. Но жена продолжает совершенствоваться.

Думаю, ничего нового я этой историей читателям не рассказал. Давно известно, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок. Просто у меня этот путь, наверное, самый короткий из всех, которые только можно себе представить.

Букет для президента.

Звали ее, кажется, Рива. Фамилия – вообще Хасид. Помрежем у нас на телестудии работала. Маленькая, некрасивая, тихая… То есть более невероятного сотрудника для редакции пропаганды одесской студии телевидения конца семидесятых годов трудно было представить.

– Как она к нам попала? – дергалось руководство. – Мы же идеология! Кто ее принимал на работу?!

Стали что-то там разбираться, запутались, потом замотались, забегались, и… Нет, перевели, конечно, ее из помрежей в уборщицы, что даже по тем временам выглядело несколько диковато, но из идеологии не выщелкнули. И забыли на двадцать лет. Забудем и мы на какое-то время. Вспомним, когда понадобится.

И вот уже другая страна, другие нравы, и приезжает в Одессу сам президент! Ну что мы о нем знали до этого? То есть пока он был еще претендентом. Говорили, что не дурак выпить. Уже хорошо. У нас политический деятель, если он хоть в чем-нибудь не дурак, это, знаете ли, уже не мало. Короче, он победил. И вот приезжает. На один день. Знакомимся с расписанием визита. Значит, утром, после встречи в аэропорту, у него посещение пивзавода. Ну, ясное дело, после вчерашнего…

Потом его везут на завод шампанских вин. Потом на винно-коньячный. После всего этого он встречается со старшеклассниками. И, наконец, банкет в обладминистрации и прощальный фуршет в аэропорту. Для нас важно, что после винно-коньячного и до старшеклассников он хочет заехать на студию и выступить перед восхищенными телезрителями.

– К встрече готовы? – спрашивает представитель обладминистрации, который, собственно, и знакомит нас с этим насыщенным расписанием.

– Оно, конечно… – мнется директор студии. – Телекамеры там, свет… Но неудобно как-то, знаете ли, встречать с пустыми руками… Может, учитывая, так сказать, увлечения нашего гаранта предложить ему чего-то спиртного?

– Спиртного не надо, – реагирует представитель. – После винно-коньячного, думаю, он еще часа полтора пить ничего не сможет.

– Тогда мясного, – включается замдиректора. – Пусть закусывает…

– Нет, – говорит представитель. – В течение дня не закусывает.

– Тогда букет! Пусть хотя бы занюхает, – шепчет кто-то из нас ехидно.

– А вот это – пожалуйста!.. – соглашается представитель. – Букет – оно и красиво, и неожиданно, и без всяких намеков на эти, как вы ошибочно думаете, «особые увлечения»…

– Анастасия Филипповна! – командует наш директор. – А ну-ка берите все, что у вас там есть из профсоюзных денег, и быстренько на Привоз…

Короче, через полчаса привозит она красоту необыкновенную – пятьдесят чайных роз! Улавливаете? Именно чайных! То есть если и есть тут намек на увлечение президента хоть каким-нибудь питием, то максимум питием чая. А тут как раз представителю звонят по мобильному телефону.

– Внимание, – говорит он нам, – готовность номер один! Президент только что покинул дегустационный зал винно-коньячного завода, сейчас он у них на проходной прощается с руководством и едет прямо сюда! Выдвигаемся к воротам студии!

Мы выдвинулись. Впереди директор с букетом… Тут снова звонок.

– Отбой! – говорит представитель. – Президент на некоторое время задерживается. Он попрощался на проходной с дирекцией винно-коньячного завода и… вернулся в дегустационный зал. Расслабиться. Можно курить.

Ну, мы расслабились, закурили… Звонок.

– Внимание, – кричит представитель. – Президент снова на проходной винно-коньячного!.. Выдвигаемся!.. Хотя… Подождите, мне еще что-то там говорят… Ага! Он опять вернулся… На винно-коньячный?.. Нет?.. А куда?.. Ах, снова на пивзавод… А потом на шампанские вина… Ну понятно, понятно. Так. Полный отбой, товарищи. Расписание визита меняется на глазах. На телевидение президент уже не приедет. После шампанского с пивом и коньяком сразу же к старшеклассникам. До свидания.

И представитель уехал. А мы остались. С букетом…

– И что нам теперь с ним делать? – спрашивает директор. – Не везти же его обратно на Привоз продавать? А знаете что? Давайте устроим праздник кому-нибудь из рядовых работников коллектива. А вдруг кто-нибудь из них сегодня родился или, наоборот… женился… Сделаем человеку приятное.

– Есть такой человек, – говорит профсоюзная Анастасия, заглядывая в свой гроссбух. – Только я не знаю, как вы к этому отнесетесь. Риве Хасид сегодня пятьдесят лет…

– А мы ее что, до сих пор не выгнали? – удивляется наш директор. – Ну что ж, будем ей тогда делать приятное. Приглашайте.

Заходит Рива. Не молоденькая уже, страшненькая совсем, со шваброй в руке… Нервничает. Шутка ли, сам директор позвал первый раз в жизни.

– Дорогая Рива, – говорит директор, – не знаю, как вас по отчеству… но это не имеет значения. Сегодня в вашей жизни светлый, праздничный день…

– Конечно, – говорит она. – Праздничный. Совершенно с вами согласна. Поэтому ж я сегодня уже с самого утра в мужском туалете четыре раза подряд праздничную уборку произвела и сейчас еще раз производить пойду. Президент, как-никак, посетить может. Ясное дело…

– Нет, – говорит директор, – я не об этом.

И дальше неожиданно в рифму, очень художественно:

– Сегодня вам, Рива, исполняется пятьдесят лет,

Вот вам, Хасид, букет!

Рива чуть не расплакалась.

– Он же, наверное, дорогой… Разве ж я заслужила… Хотя, с другой стороны, конечно, двадцать лет, так сказать, в одном месте… В смысле на нашей студии… Спасибо!.. Значит, есть все-таки справедливость на свете!..

– Есть! – подтверждает наш главный редактор. – А как же! Конечно есть! И мы здесь все, руководство то есть, специально для того, чтобы эта самая справедливость постоянно торжествовала… В общем, успехов вам, Рива, – заканчивает директор, – будьте всегда такой же молодой, красивой… И знаете что?.. В такой день… Идите уже домой, чтобы я вас хотя бы сегодня на студии больше уже не видел. То есть отдыхайте там, набирайтесь сил…

Только она ушла, влетает представитель администрации.

– Полундра, – кричит, – товарищи! Расписание президента изменилось на триста шестьдесят градусов! В самый разгар второй дегустации на заводе шампанских вин он потребовал, чтобы его немедленно везли на встречу! Но не со старшеклассниками, а кордебалетом нашего славного театра оперетты! По дороге заедет к вам. Выдвигаемся к центральному входу!.. Где букет?!

– Где Хасид?! – кричит наш директор. – Только бы она не ушла! Тащите ее сюда!

Оказывается, не ушла. Притащили вместе с букетом.

– Товарищ Хасид, – говорит директор. – Только вы поймите нас правильно. Нет, что касается всяких там поздравлений и пожеланий в ваш адрес, то мы от них полностью не отказываемся! Но вот с букетом произошла накладка. То есть мы должны были вручить его президенту, а вручили почему-то вам…

– Так вы меня с ним что, перепутали? – изумляется Рива.

– Потом будем разбираться! – кричит наш директор. – Дайте сюда букет! Вперед!

– Назад! – кричит представитель администрации, которому в этот момент опять позвонили по мобильному телефону. – Ситуация снова переменилась! Президент до вас не доехал. Остановился на соседнем углу возле киоска. Общается с простыми гражданами. Дегустирует водку самопальную на разлив и закусывает чебуреком. Оттуда прямо в кордебалет. Так что можете быть совершенно свободны. А я уехал…

– Ну и где эта Рива?! – нервничает уже наш директор. – Ах, вы еще не ушли? Так что ж вы стоите? Забирайте тогда этот ваш букет… Если он вообще никому не нужен… И радуйтесь!..

– Спасибо, – говорит Рива, – но я уже как-нибудь без букета…

– Что-что-что?! – беленеет директор. – То есть как это «без букета»?! Мы тут заботимся о ней, понимаешь, стараемся как-то устроить праздник, а она нам еще коники строить будет! А ну бери эту гребаную метелку и вон из моего кабинета!

Рива взяла букет.

– Друзья! – влетает в эту секунду представитель администрации. – Президент через десять минут будет здесь! Кто-то, видимо, настучал первой леди в столицу, что он, ну… в приподнятом настроении встречается сейчас с девицами легкого, или, как это правильнее сказать?.. О! Солнечного жанра. Так что он сразу все бросил и направляется прямо к вам. Будет сейчас вещать на всю Украину, чтобы, значит, первая леди видела, что он в данный момент находится в студии и все эти инсинуации про девиц и самопальную водку не более чем провокация, подстроенная его политическими противниками, при поддержке, естественно, спецслужб одного соседнего государства.

– Так что мне теперь делать с букетом? – интересуется Рива.

– А ты, дура старая, не понимаешь?! – орет уже все наше руководство хором и, вырвав из ее рук цветы, бросается во главе всего нашего коллектива на проходную.

– О-хо-хо… – говорит нам вслед мудрая Рива. – Пойду-ка я и вправду готовить мужской туалет к визиту высокого гостя. А заодно, кстати, и женский. Потому как знаю я эти чебуреки из будки на соседнем углу… Одного туалета ему после них может и не хватить.

Р. S. От автора. Нет, неправильно говорят, что каждый народ достоин своих правителей. Наш народ, то есть народ нашей студии, естественно, по-моему, недостоин… Наши правители для нас, по-моему, слишком уж хороши. Исключение из нас представляла разве что Рива Хасид. Ну так она у нас на студии двадцать лет была – человек случайный.

Ефим и Голиаф.

О том, что в Одессу инкогнито прибыл Тайсон – чемпион мира в супертяжелом весе, стодвадцатикилограммовая машина для убийств, свирепая и кровожадная, по кличке Бешеный Бык, – в городе узнали только на следующий день после обеда. Но уже к ужину Одессу облетела еще более сногсшибательная новость. Оказывается, первым, с кем встретился непобедимый чемпион в нашем богоспасаемом городе, был оптовый торговец нижним женским бельем Фима Пузайцер – мужчина более чем хрупкого телосложения, практически никакого росту и вообще человек весь из себя настолько, как бы это сказать, неприметный, что его годами не могла отыскать в Одессе даже налоговая инспекция! И что самое потрясающее, при этой встрече Фима так отметелил этого Тайсона, что полумертвого чемпиона в бессознательном состоянии увезли прямо в реанимацию!..

Конечно, как и во всех одесских слухах, была тут и доля преувеличения. Ну, во-первых, налоговая инспекция Фиму Пузайцера иногда все-таки находила.

Что же касается Тайсона, то после встречи с Фимой ни в какую реанимацию его никто, конечно, не отвозил, а отвезли его в обычное отделение районной больницы, врачи которой сделали все возможное и невозможное, в результате чего тренер великого чемпиона вскоре оптимистически заявил: мол, о возвращении Бешеного Быка на большой ринг после инцидента с Пузайцером речь пока идти не может, но мы надеемся, что через какое-то время Бык уже попытается самостоятельно вставать с постели и вообще как-то сам себя обихаживать.

То есть, как видите, одесским слухам полностью доверять нельзя, хотя, с другой стороны, дыма без огня не бывает. Поэтому расскажем, как оно было на самом деле.

В тот злополучный для Тайсона день Фима Пузайцер и его американский партнер Сема, уроженец славного города Черновцы, мирно сидели в кают-компании скромной Фиминой яхты, пришвартованной к причалу одесского порта, потягивали «Абсолют», закусывали его нежнейшей одесской тюлечкой, а также другими деликатесами и вели ленивый, ничего не значащий разговор.

– И что ты прилип до этой своей Одессы, как будто она тебе медом намазанная? – спрашивал Сема, накалывая серебристую тюлечку на золотую вилочку. – Перебирайся до мене в Америку.

– Та я и тут как-нибудь перекантуюсь, – отвечал Фима, разливая холодный «Абсолют» в антикварные рюмки из обеденного сервиза короля Людовика ХIV.

– «Перекантуюсь, перекантуюсь…» – передразнил его Сема. – Вот не умеешь ты жить красиво как обеспеченный человек. Ну что мы сидим тут вдвоем, водку трескаем? Давай я хоть в город смотаюсь. Соберу какую-нибудь компанию неординарных личностей.

– Но только не политиков и не проституток, – предупредил Фима. – А то я после третьей рюмки их все равно путаю. Найди уже тогда что-нибудь действительно экзотическое. Ну чтобы по приколу…

Сема ушел и тут же вернулся, приведя с собою семерых атлетически сложенных негров.

– А это еще кто? – изумился Фима.

– Понятия не имею. Но ты ж просил экзотическое. Вот – причалили только что, согласились поужинать. Голодные, говорят, как волки.

– Ну, это по приколу, – согласился Фима, – с волками я еще-таки да ни разу не ужинал. Хорошо. Скажи, пусть рассаживаются.

Семеро здоровенных афроамериканцев рассаживались за столом Фиминой кают-компании. А на столе их ожидали перламутровые устрицы во льду на серебряном блюде, икра черная паюсная, икра красная кетовая, а также икра желтая щучья, которую афроамериканцы видели первый раз в жизни и потому смотрели на нее с таким же изумлением, с каким, наверное, щука, метавшая эту икру, смотрела бы сейчас на невиданных ею доселе афроамериканцев. Глаза Ефима были тоже полны изумления. Он неотрывно уставился на самого здоровенного из пришедших гигантов, мышцы которого, как футбольные мячи, перекатывались под спортивной курткой.

– Сема, – проговорил он наконец, – как ты считаешь, этот черный ни на кого не похож?

– Похож, – отвечал Сема.

– На кого?

– На всех остальных.

– Да нет, я серьезно спрашиваю… Слушай, да это же… Нет, быть такого не может… Это же Майкл Тайсон!

При слове «Тайсон» шестеро гостей радостно закивали, а сам громила скромно развел руками и уронил голову на грудь, как бы подтверждая, что это именно он и есть.

– Ой, я не выдержу, – запричитал Фима. – Великий Тайсон у меня в гостях! Чемпион чемпионов! Гений всего мирового бокса! Спроси у него, как он сюда попал?

– Он с друзьями, – начал переводить Сема, – совершает круиз по самым прекрасным городам Европы…

– Ага! – восторженно перебил Фима. – Слышал?! А ты мне «Америка, Америка»! Одесса – лучший город земли! Это уже не я, это тебе сам Тайсон сказал. Гений всего человечества!

– Да подожди, – остановил его Сема, – оно тут еще что-то говорит… Ага… Вот оно что… Ясно… Значит, совершали они круиз по самым прекрасным городам Европы. А тут вчера вечером, после выхода из Стамбула, попали в ужасный шторм. Целую ночь их трепало как щепку, а потом прибило неизвестно куда. То есть сюда. Понимаешь? Они уже на берег сходили, побродили по близлежащим улицам, и вот теперь он спрашивает, нет ли вокруг какого-нибудь более цивилизованного места, чем этот город…

– Чего-чего? – насторожился Фима. – Ты правильно перевел?

– Слово в слово…

– Дубина он стоеросовая! – резко изменил Фима свое отношение к умственным способностям Тайсона. – Об Одессе сказать такое! Горилла безмозглая!

– Перевести? – спросил Сема.

– Пока не надо… Нет, ну как тебе нравится? Подумаешь, чемпион липовый! Да если он хочет знать, в Одессе таких, как он!.. Да что там – как он… У нас и покруче имеются. А ну спроси у него, он Бухмана знает?

– Ху из Бухман? – заинтересовался Тайсон.

– А Бухман их великий боксерский тренер! Он учил, что сила в боксе вообще ничего не значит. Человек на ринге должен быть прежде всего мыслитель! Он должен постоянно и напряженно думать, анализировать, строить хитроумнейшие комбинации! Все остальное приложится.

– И кого же он воспитал, этот ваш тренер с такой методикой? – заинтересовался Тайсон.

– Да половину города! И какие люди! Директора банков, хозяева крупных бизнесов, серьезные адвокаты…

– Это другое дело, – согласился чемпион мира. – Но вообще-то бокс – это спорт сильных людей. Лично я уложу любого умного хлюпика, как дохлую муху.

– Не будем спорить! – согласился Ефим и тут же превратился в гостеприимного хозяина. – Ну что ж, друзья, как было написано когда-то на фасаде одесского медвытрезвителя: «Лишь тот из нас сто лет живет, кто не берет ни рюмки в рот!» А потому фужерами, господа, только фужерами!

И пошла жара! Сначала выпили «со свиданьицем». Потом, как и положено в интеллигентной компании, «чтоб Дюк стоял и деньги были», потом накатили «за тех, кто в море». Потом пьяненький Сема провозгласил: «За присутствующих здесь дам!» Причем перевел, и гости неожиданно согласились, игриво покосившись на самого молодого и симпатичного.

– Стоп! Ту мач! – проговорил перед пятым фужером самый пожилой из гостей, как выяснилось впоследствии, тренер. – Мы, американцы, не можем пить наравне с русскими.

– А наравне с русскими вас никто и не заставляет, – заметил Фима. – Вы для начала с нами порепетируйте. С евреями. Ну хорошо, тогда будем фотографироваться. Моня, ты готов? – обратился он к чемпиону.

– Ес, – кивнул пьяненький Тайсон.

– Как коллега с коллегой. Я ведь тоже когда-то тренировался у Бухмана. И даже выступал один раз. Именно в весе «муха». Снимемся? Но только в полном боксерском обмундировании. У меня тут как раз имеется… Переодеться сможешь?

– Оф корс, – еле ворочая языком, проговорил чемпион и стал натягивать боксерские трусы через голову.

– Янки, гоу хоум! – скомандовал кто-то из афроамериканцев, и делегация Тайсона на четвереньках потянулась к выходу.

– А на коня?! – возмутился Фима. – Как же я такого почетного гостя просто так выпущу?! Майкл, на коня!

– Ну зачем ему на коня? – запротестовали афроамериканцы. – Нам и идти совсем близко. Да и не влезет он на коня в таком состоянии…

Но Фима уже разливал полную бутылку «Абсолюта» в две большие пивные кружки.

– Слабо? – тихо спросил он, глядя прямо в глаза чемпиону. И тот понял без перевода. Он вообще, кажется, начинал уже что-то понимать, но было поздно. Великое качество великого бойца – никогда не отступать перед самым грозным соперником – сыграло с ним в этот раз опасную шутку. Он выпил кружку до дна! Наравне с Фимой! Потом побледнел. То есть из абсолютно черного сделался абсолютно красным и рухнул на пол кают-компании. Афроамериканцы бросились к нему, а Фима, отойдя в сторону, еще успел сделать несколько телефонных звонков и лишь после этого позволил себе отключиться на короткое время.

Минут через сорок друзья Фимы Пузайцера, съехавшиеся по его звонкам к причалу одесского порта, могли наблюдать феерическую картину: прибывшие на «Скорой помощи» санитары сносили по трапу Фиминой яхты огромное тело Тайсона, и руки чемпиона в боксерских перчатках безжизненно свисали вниз. А за носилками, пошатываясь, шел Фима Пузайцер, и его правую руку, тоже в боксерской перчатке, победно вздымал вверх Фимин партнер Сема.

После этого и поползли по Одессе слухи, с которых мы начали свой рассказ.

Что же касается Тайсона, то он вскоре пришел в себя, опять подтвердил на ринге звание непобедимого чемпиона, а на пресс-конференции после боя опять заявил, что уложить его не может ни один человек в мире. Правда, добавил он, если не считать одного из учеников тренера Бухмана. Но поскольку объяснить эту фразу чемпион наотрез отказался, она так и осталась загадкой для мировой спортивной общественности.

Неудачница.

Наталью Приблудову – весьма малопривлекательную одесскую даму лет сорока пяти – неудачи преследовали на ее жизненном пути, как стая бездомных собак на деревенской дороге преследует пьяного велосипедиста.

Ну личную ее жизнь описывать мы не будем, потому что, как говорится, вот уж чего у нее не было, того и не было. Нет, был у нее, конечно, в молодости, как и у каждой уважающей себя девушки, Прекрасный Принц, точнее даже два. Один прекраснее другого. Но так как первый день и ночь только то и делал, что беспробудно пил, а второй, в отличие от первого, еще и кололся, то в конце концов Наталья выгнала их обоих, решив, что любовь – это, наверное, хорошо, но пора ей уже отыскать какое-то другое занятие, которое могло бы приносить ей как женщине хоть какое-нибудь удовольствие. Она решила стать серьезным ученым. В мрачные советские времена это считалось престижным. Почему? Сейчас уже, наверное, никто и не вспомнит. С огромным трудом она поступила заочно на факультет общественных дисциплин. Хотя вообще-то туда принимали кого угодно. Потом еще восемь лет трудилась над диссертацией под названием «Советский Союз – надежный оплот мира».

Но так как за день до защиты ее диссертации Советский Союз неожиданно развалился, а мир почему-то нет…

Тогда она, сообразив, что жизнь сильно переменилась, взяла небольшой кредит в каком-то полуподвале под вывеской «Слободка энд Бугаевка бэнк» и заделалась бизнесвумен. Нужно ли говорить, что при ее чудовищном невезении… Ох…

Попытка выращивать африканских страусов с целью конкуренции с крупной американской фирмой, которая поставляла в Одессу куриные «ножки Буша», моментально закончилась эпидемией птичьего гриппа, естественно, среди Натальиных страусов, что тут же погубило все ее страусиное поголовье, а именно всех троих.

Взятие в аренду двух потрепанных «Жигулей» на предмет создания частного таксопарка сразу же привело к большой автокатастрофе, в которой принимали участие именно эти два Натальиных автомобиля, причем только они, непонятно как столкнувшиеся средь бела дня на совершенно пустой дороге.

Тут подошел срок отдавать кредит, а так как отдавать было совершенно нечего, Наталья очень удачно продала свою однокомнатную квартиру. Но удачно только для тех, кто ее купил. Потому как эти мерзавцы денег ей, конечно, не заплатили, а чтобы она не очень-то возникала, натравили на нее еще и профессионального киллера.

Он, правда, дурачок, не знал, что Натальино невезение распространяется не только на нее, но и на всех, кто хоть как-то с ней по жизни соприкасается, поэтому впервые в своей карьере почти промахнулся, и Наталья отделалась только тем, что ей отстрелили половину правого уха. Но это ее все равно испугало, она побежала в милицию, а там ее, оказывается, уже ждали по наводке «Слободки энд Бугаевки» на предмет выколачивания из нее кредита всеми законными, а в основном незаконными способами. Короче, ее жизненный путь явно выходил на финишную прямую. И только вмешательство высокопоставленного мужа Наташиной подруги детства, этого благородного человека, выкупившего Наталью у одесских ментов, которых он, кстати, по должности и курировал, дало ей возможность немного перевести дух, и она несколько месяцев прожила у этой своей подруги на антресолях, где вела себя какое-то время тихо и безынициативно. Но только какое-то время.

Однажды подругин супруг, вернувшись со службы, застал свою жену и Наталью на кухне, где они оживленно шушукались.

– Вадим Сергеевич, – торжественно обратилась к нему жена, – наша Наталья вскоре нас покидает. Она выходит замуж и перебирается за границу.

– И за кого же она выходит? – поинтересовался Вадим Сергеевич.

– Это нам пока неизвестно, – ответила умная его жена, – но ясно же, что за богатого иностранца.

– Я уже была в международном брачном агентстве на Ближних Мельницах, – подтвердила Наталья. – Заполнила все анкеты, сдала свою фотографию.

– Фотографию – это напрасно… – скептически покосился на нее Вадим Сергеевич.

– А ты не скажи… – не согласилась его супруга. – Вот посмотри… Мы тут все старались по-взрослому: и Люська – гримерша из оперетки, и хахаль ее – фотограф Жоржик, и я, чем могла, способствовала…

Вадим Сергеевич взглянул на фотографию. Там Наталья, одетая в вечернее платье его жены непосредственно «от Кардена», возлежала в соблазнительной позе на золотой кушетке из опереточного реквизита. Похожа она была не столько на самое себя, сколько на… ну если бы, скажем, Мерилин Монро дотянула до возраста Натальи Приблудовой, при этом всю свою жизнь питалась бы неизвестно чем, жила в однокомнатной квартире с тремя африканскими страусами, страдающими птичьим гриппом, и ей бы, кроме всего этого, еще и отстрелили правое ухо… то какое-то сходство с голливудской звездой…

– Не знаю, – засомневался Вадим Сергеевич. – Слушай, Натаха, а ты не подумала… Ну если какой-нибудь обалдуй и клюнет на эту твою фотографию, то он же потом, при личной встрече, должен будет тебя ну… как-то узнать?.. А теперь послушай меня внимательно: то, что ты сейчас затеваешь, при твоем везении смертельно опасно. Уж я-то эти брачные агентства знаю. И никакие они не брачные. Нормальная торговля «живым товаром» с целью пополнения обслуживающего персонала недорогих борделей в пролетарских предместьях Стамбула. Но тебе и этого не обломится. Тебя продадут на запасные части. Ты понимаешь, о чем я говорю? Печень там, почки… Ну что еще у тебя есть более или менее здоровое? Левое ухо, например, можно загнать за небольшие деньги… Хотя, – прервал сам себя Вадим Сергеевич, – думаю, все закончится благополучно. На тебя просто никто не клюнет.

– Клюнул! И ты даже не поверишь кто! – встретила его жена вместе с Натальей прямо на пороге квартиры недели через две после этого разговора.

– Француз!!

– Красавец мужчина!

– Миллионер! По имени Рене де Мориньяк!

– Не исключены серьезные намерения!

– Что значит «де»? – опешил Вадим Сергеевич. – Он что, граф?

– Барон, – скромно потупилась Наталья Приблудова.

– Угу, – мрачно определил Вадим Сергеевич, – значит, все-таки на запчасти. Второй раз я тебя выкупать не буду, – и он ушел в кабинет, хлопнув за собой дверью.

– Так как, ты говоришь, его зовут? – раздался вскоре из кабинета его начальственный баритон. – Действительно, есть такой в Интернете… А ну, иди-ка сюда, он, что ли?

– Он.

– Хм… Действительно миллионер… Огромные виноградники и заводы в долине Руаны… Ну и что ты еще о нем знаешь?

– Ему пятьдесят пять лет, три года назад он овдовел, с тех пор пытается найти по всему свету что-нибудь, как он мне написал, вообще ни на кого не похожее.

– Вот это ему удалось! – согласился Вадим Сергеевич.

– Завтра он приезжает! Знакомиться!.. Поедешь с нами встречать? А, Вадюся? – взмолилась супруга Вадима Сергеевича. – А то Наташа сильно переживает.

Конечно, Наташа переживала. Вопрос, узнает ее француз живьем или не узнает, вставал теперь во весь свой гигантский рост. И началось!

– Как это ты не влазишь? – суетилась подруга Натальи, пытаясь натянуть на нее вечерний туалет «от Кардена». – Ну ничего. Сзади распорем, заколем большими булавками, только ты не поворачивайся к нему спиной!

– Боюсь, во второй раз не выйдет у меня из тебя такая красавица, – нервничала Люська-гримерша, поглядывая то на Наталью, то на фотографию. – Да и потом нос!.. Нос же тебе Жоржик мой в два раза укоротил. Как засветил, помню, своим прожектором!..

– Это да, – кивал ее ухажер-фотограф, – тут требуется специальное освещение. А в условиях аэропорта… не знаю… Хотя если она вместо цветов возьмет в руки мощный прожектор и будет светить им себе на нос, а лучше ему в глаза, то, может быть, он ничего не заметит…

– Да идите вы все знаете куда? – разозлилась Приблудова. – Вот ничего я не буду над собой делать! Узнает, значит, узнает, а нет – получается, не судьба. Надоело обманывать приличного человека! – После чего умыла лицо, превратившись в блеклую, незаметную моль, напялила что-то свое, неотличимое от обоев, и вместе с подругой и ее мужем отправилась в аэропорт встречать барона де Мориньяка.

Целый час они промаялись в ожидании. Сначала вышли пассажиры рейса Париж – Киев – Одесса, потом еще какого-то рейса, потом зал ожидания полностью опустел.

– Все домой! – скомандовал Вадим Сергеевич. – Наверное, ты, Натаха, ему приснилась, так сказать, в натуральном виде. И он, естественно, сдал билет. Или выпрыгнул из самолета. Ну и черт с ним. Все равно эта встреча для тебя ничем хорошим закончиться не могла.

И тут из-за колонны появился ослепительный де Мориньяк.

– Натали, это есть ви? – подошел он прямо к Приблудовой. – Я уже много минут давно стоять там за столбом и столбенеть в изумлении. Месяц тому еще я полюбил ваш портрет. Но теперь я увидеть, что действительность превзошла всех моих ожиданий! Встаньте моей женой! Прямо здес!..

– Чистый бред, – шепнул обалдевший Вадим Сергеевич своей ошалевшей супруге. – Этого быть не может, потому что такого не может быть никогда.

Через несколько дней де Мориньяк и Приблудова, расписавшись в Одессе, отбыли венчаться в Париж.

Прошло какое-то время, и все резко переменилось. В Одессе в очередной раз решили побороться с коррупцией, вследствие чего Вадима Сергеевича сняли с руководящей должности и назначили вместо него абсолютно честного человека, а именно того, у которого, если помните, Вадим Сергеевич и выкупил в свое время из тюрьмы несчастную Наталью Приблудову. Супруга Вадима Сергеевича продавала уже последнее, что оставалось у нее «от Кардена». Семья еле сводила концы с концами, а из Парижа тем временем приходили возмутительные сообщения. Ну например: «Рене и Натали де Мориньяк в очередной раз пожертвовали миллион евро на борьбу с птичьим гриппом среди африканских страусов. Следующий свой миллион они обещают пожертвовать страусам австралийским».

– Это все ненадолго, – успокаивал Вадим Сергеевич свою жену. – Рано или поздно они разорятся. Не может твоя подруга, которая всю свою жизнь приносила себе и другим исключительно неприятности, вдруг ни с того ни с сего так поменять ориентацию! А ну, что там про них в Интернете? Угу… «За последнее время господин де Мориньяк сильно разбогател…» Хм… «Утверждает, что это заслуга его новой русской жены – красавицы Натали. Он называет ее «счастливый мой талисман…» Говорит, что не подписывает ни одного серьезного контракта, не посоветовавшись предварительно с супругой…» Так вот, оказывается, в чем дело! – дочитав до этого места, хлопнул себя по лбу Вадим Сергеевич. – Вот тут-то и зарыта собака. Злая собака судьбы барона де Мориньяка. Вспомнишь мои слова: рано или поздно Наталья посоветует ему что-нибудь такое, что ему уже мало не покажется!

И он, как оказалось, был недалек от истины. Правда, несколько не от той, которую имел в виду.

Через неделю из Франции пришел имейл: «Дорогие мои, очень по вам соскучилась, – писала Наталья. – У нас все хорошо. Рене в Америке. Завтра утром в нашем нью-йоркском офисе на сотом этаже Всемирного торгового центра он должен подписать очень большой контракт. Но я посоветовала ему перенести это подписание на недельку-другую. «Немедленно садись в «Конкорд» и лети в Париж! – заявила я. – Твои миллионы никуда не денутся, а завтра исполняется ровно год со дня нашей первой встречи, и мы просто обязаны отметить это в Одессе». Так что, дорогие мои, до завтра. Берегите себя! Всегда ваша баронесса Натаха де Мориньяк. Париж. 10 сентября 2001 года».

Назавтра было 11 сентября, и тут уже всем, как говорится, мало не показалось. В этот день Рене и Натали, конечно, не прилетели в Одессу. Они прилетели через неделю.

А теперь слушайте меня внимательно, господа пожилые вдовцы и старые холостяки! Перестаньте заглядываться на молоденьких! Никаких таких радостей они не принесут вам в жизни. Или почти никаких. Больше внимания пожилым не очень эффектным неудачницам! Им достались уже все оплеухи судьбы, и теперь они способны приносить только счастье.

Одесский Декамерон.

Одесса. Большой Фонтан. Ранняя осень, когда гроздья «Изабеллы» и «Лидии», еще совсем недавно украшавшие беседки старых одесских дач, уже превратились в молодое вино и за столами в этих беседках собираются настоящие одесситы. Их осталось совсем немного. Не больше, чем старых одесских дач. Но все-таки они еще есть. И когда они наконец закрывают рот, влив туда очередной бокал божественного напитка, и открывают его, чтобы рассказать друг другу очередную историю, – вот тут как раз и нужно оказаться рядом…

– Юрочка, ментовская твоя морда, – умоляют собутыльники грозу одесского уголовного мира полковника Семистакашина, – доставь людям радость! Расскажи хотя бы еще только один раз, как тебя разжаловали в рядовые!

– Не стоит, – кривится Юра, – я же уже рассказывал… Тем более это была первоапрельская шутка нашего туповатого генерала. Я лучше другое что-нибудь…

И, помолчав какое-то время, он начинает так.

I.

– Жалею наших потомков. Их обманули и даже лишили жизненных ориентиров! Им зачем-то внушили, что самым крупным налетчиком за всю историю нашего города был Мишка Япончик, художественно воспетый поэтами и композиторами. Но это же совсем не так! Самый нахальный налет в Одессе совершил не он. Его совершил Коля Репаный со своей бригадой в 1991 году. А было так.

В то июньское утро он со своими соратниками ехал по городу на крутом джипе, купленном у какого-то залетного из Николаева. (Причем именно купленном, а не украденном и не угнанном – зачем эти терки-разборки с николаевскими? Правда, купленном за два рубля тридцать копеек.) И вдруг в самом центре города приказал своему водиле притормозить.

– Это еще что за избушка стоит, – поинтересовался Коля, – к синагоге боком, ко мне передом?! И смотри какая прикоцаная… Что-то я ее раньше не видел…

– Я эту избушку уже полгода пасу, – ответил водила по имени Лева Марципан. – Ясно, что крутые какие-то строятся. Но именно кто – неизвестно. А сегодня, видишь, леса поснимали, забор убрали, вселяются…

– Сладкие… – определил Коля, оценив размеры «избушки». – А ну пошли, познакомимся с деловыми.

Смешавшись с рабочими, заносящими мебель, бригада прошла через проходную, поднялась на второй этаж и вошла в первый же попавшийся кабинет. Там за небольшим столом сидел скромно одетый молодой человек и осваивал невиданный по тем временам заграничный прибор под названием «телефон-факс».

– А вот и мы! – радостно сообщил Коля Репаный, непринужденно усаживаясь на стол непосредственно рядом с прибором. – Ну что, деловары, открылись, значит… Будете теперь тут капусту рубить, в смысле бабки варить, и тупиковать их, потом за бугор в офшоры… Дело, конечно, хорошее. Народ вам за это спасибо скажет… Ну а крышевать вас кто будет?

– Так нас уже это… Открышевали неделю назад… – удивился молодой человек. – И даже отканализировали… Осталось только отмарафетить…

– Чего? – переспросил Репаный.

– Ну молдаване нам и крышу покрыли, и канализацию сделали, теперь марафет наводят. Подкрасить там… Подбелить…

– Да ты что, деловой, лох, что ли, совсем? – занервничал Коля Репаный. – Ты что, действительно не понимаешь, что такое «крыша»? Та, про которую ты базаришь, вас разве что от дождя защитить может. И то, наверное, не защитит, потому что ее молдаване делали. Я тебе о другой крыше толкую! Которая вас от беспредельщиков всяких будет спасать. Залетных и обезбашенных! И крышей этой можем быть только мы. Я – Коля Репаный, – гордо представился он. – Четыре побега из Бутырской тюрьмы. Менты до сих пор отыскать не могут. Он – Лева Марципан! Восемь налетов на инкассаторов, семь из которых закончились полной его победой и только один, последний, вничью…

– Это как? – удивился сотрудник офиса.

– Ну половина бабок ему, половина ограбленным инкассаторам… Иначе они не соглашались… И, наконец, наша ударная сила: братья Медведчуки! Василий и Степанида. Ты не смотри, что она женщина. «Коня на скаку остановит…» в школе учил? Так это именно про нее написано. Взять, например, дело об ограблении ипподрома… Арабского скакуна стоимостью в миллион долларов прямо во время скачки одной рукой тормознула – только его и видели! Короче, будешь платить нашей бригаде пять тысяч долларов в месяц, и ни один бандит до вас на пушечный выстрел не подойдет! Сами будете их искать – не отыщете.

– Вообще-то у нашей конторы задачи противоположные… – заметил молодой человек.

– А будешь много базарить, заплатишь не пять тысяч баксов, а десять! – «наехал» на него темпераментный Марципан.

– А ну осади! – остановил Марципана Репаный. – То есть что значит задачи у вас противоположные? Че-то я не въезжаю… А что это у вас за контора вообще-то?

– Вообще-то это у нас УБОП, – скромно ответил молодой человек. – Городское управление по борьбе с организованной преступностью… Просто здание у нас новое, и вывеску у входа мы еще не повесили…

– Ну, дальше понятно!.. – заговорили все, кто слушал рассказ полковника Семистакашина. – Вбежали оперативники, бандитов арестовали. Правильно?

– Не совсем, – скромно потупил глаза рассказчик. – Я же вам говорю: 1991 год… Наш отдел только начинал становиться на ноги… Так что пришлось какое-то время платить Коле Репаному и его бригаде… Но потом мы, как говорится, оперились и сейчас уже сами крышуем кого угодно.

II.

– А что стало с Колей? – поинтересовался хозяин дома, разливая вино в бокалы.

– А Колю теперь мы объявили в международный розыск, – отвечал полковник. – Лично я сам занимаюсь его поимкой. Но он как сквозь землю провалился, мерзавец…

– А кто он такой, этот Репаный? – спросил кто-то из пирующих за столом. – Что-то я в Одессе про такого не слышал…

– Перестань, – отмахнулся рассказчик. – Про Репаного он не слышал! Быть такого не может. Да его же весь город знает… Кучерявый такой, со шрамами. Что, никогда не видел? Да вон он идет! – неожиданно закончил полковник, указывая куда-то за забор дачи. – Видишь? С женой и ребенком. На пляж, наверное, позагорать… Я вам говорю: просто неуловим! Мы уже Интерпол подключили. Не… Дохлый номер! Э-э-э! Николай Костович! – позвал полковник проходящего мимо забора. – Не обижайте компанию! Как говорится, «войдите в оркестр»! Пригубите с нами стаканчик!..

Коля с женой и сыном вошли во двор.

– Надеюсь, вы не собираетесь его здесь арестовывать? – спросил у полковника хозяин дачи.

– Да что я, дикарь, что ли, по-вашему? – возмутился в ответ полковник. – Или я обычаев одесских не знаю? Фонтанская дача – это как водопой в джунглях. Сюда приходят разные звери, пьют молодое вино, и никто никого не трогает. Грызть друг друга мы начинаем уже потом. Когда расходимся отсюда по домам, и работаем, и превращаемся опять в человеков… Слышишь, Колюня, обратился полковник к рослому мужчине со шрамом через все лицо, который как раз подходил к столу, – симпатичный у вас с Фирой сынишка. Вот только я давно у тебя спросить хотел, что это он не в вашу породу пошел, а? Вы у нас с Фирочкой черноволосые оба, как смоль, носы с горбинкой. А он – белокуренький, синеглазенький, нос картошкой… Просто финн какой-то, честное слово…

– О! – неожиданно просиял Коля, обращаясь к своей жене. – А я тебе что говорил? Конечно же – чистый финн! А она мне, слышишь? «Чего ты такое несешь, Николай? Ну какой же он финн? Ты присмотрись до него поближе… Вылитый швед!».

– Швед и есть! – подтвердила Фира. – Даже не спорь со мной, Николаша.

– А я тебе, Фирочка, говорю – финн!

Компания с изумлением наблюдала за странным спором явно обожающих друг друга супругов.

– Так откуда же он в вашей семье взялся, – не выдержал наконец кто-то.

– Это трудно сказать, – рассудительно отвечал Коля, – город у нас портовый… Ну хорошо, шведофиннчик ты наш, – обратился наконец Репаный к своему отпрыску. – Иди там, поиграй в песочке, а я людям историю расскажу. Значит, как было дело? – продолжил он, усаживаясь с женой за стол и наполняя бокалы розовой пенящейся «Изабеллой». – Мы, помню, когда сынулю нашего из роддома забирали, радовались с женой, как дети. Геркулес! Четыре килограмма живого весу! В полгодика начал ходить! В семь месяцев мне, солнышко наше, кулачком в физиономию как вмазал, так пришлось четыре зуба вставлять! Сердце радовалось! Только годика в полтора, смотрим, действительно, как говорит полковник, внешность у нашего пацана делается какая-то для нашей семьи потусторонняя. Ну, в Фирочке-то своей я уверен. Начинаю подозревать роддом! Беру главврача за барки: «Может быть, вы, – говорю, – тут чего-нибудь перепутали?» – «Да что вы! – хрипит главврач. – Николай Костович, даже не понимаю, как вы могли такое подумать! Мы тут вообще никогда ничего не путаем… А в вашем случае!.. Что ж мы, самоубийцы? Я сам под контролем держал!» Только смотрю, глазки у него как-то забегали. Ну я дверь на швабру закрыл, в угол его припер. «Колись, – говорю, – родовспомогатель хренов!» Ну он и заговорил. «Просто, – говорит, – когда супругу вашу к нам в роддом привезли, так сразу и начались звонки каждую минуту. Сначала товарищи ваши – бандиты, я извиняюсь, потом из милиции позвонили, потом из прокуратуры, потом я даже и говорить боюсь, из какой высокой инстанции… И все пугают, грозят серьезными неприятностями: «Вы, – говорят, – вообще отдаете себе отчет, что у вас там супруга самого Коли Репаного будет ему наследника производить на свет?! Так что смотрите! Чтобы все было по самому высшему классу!..» В общем, как сейчас помню, семеро ребятишек родилось у нас в ту самую ночь… Ну мы посовещались с коллегами и отдали вам самого что ни на есть лучшего…» И что мне оставалось делать? – обвел Коля глазами всю честную компанию, несколько обалдевшую от этой истории. – Не убивать же этого запуганного идиота… Тем более привязались мы уже к пацану. Полюбили его как родного, правильно я говорю, Фира?

– А как же нам его еще любить, если не как родного? – отвечала та, и у всех за столом одновременно мелькнула мысль, что, может быть, не все так уж просто в этой истории…

– В общем, классный у нас пацан получился, – продолжал Коля. – А умный какой! В шесть с половиной лет в третий класс перешел! Особенно иностранные языки ему хорошо даются. Правда, за исключением русского. Сынуля! А ну подойди сюда, скажи людям тост!

– Желаю, чтобы все карашо виспались! – произнес пацан, подняв бокал с «Изабеллой».

– Он хотел сказать «отдохнули», – перевел Коля.

Компания с энтузиазмом сдвинула над столом бокалы.

III.

– А теперь, – провозгласил хозяин дачи, – слово творческой интеллигенции! Пускай нам что-нибудь расскажет Юлик. Вообще-то он держит шиномонтажную мастерскую. Но он дружил с великим Давидом Ойстрахом!

– Ну, «дружил» – это, пожалуй, слишком, – засмущался Юлик. – Просто мы какое-то время жили в одном дворе. Да и потом, разница в возрасте. Ойстраху тогда было восемнадцать лет, а мне всего годик. Так что когда он через тридцать лет приехал на гастроли в Одессу и пришел к нам во двор, то он меня, конечно, вспомнил, а я его – нет. Но про этот визит великого музыканта я буду рассказывать своим внукам. Конечно же, его обступили все соседи. «Додичек, солнышко, какой же ты роскошный красавец, – запричитала портниха Кривохатская, пытаясь пощупать ткань на его макинтоше. – Почувствуй себя как дома, сними макинтош, присядь на скамейку…» – «Я к вам на несколько минут», – улыбнулся маэстро. «Ну так присядь на несколько! В смысле, конечно, минут, а не скамеек». – «Ну хорошо, присяду», – согласился Ойстрах. «Нет, макинтош сначала сними!» – «Ладно. Вот. Снял. Дальше что?» – «Ничего. Просто я хочу посмотреть подкладку… А кто тебе первым сказал, Додичка, что с твоим талантом и, главное, трудолюбием ты должен немедленно ехать в Москву, помнишь?» – «Вы, мадам Кривохатская, вы, – закивал головой Давид Федорович. – Конечно, помню…» – «А мы разве такого не говорили?» – заволновались остальные соседи. «Ой, что вы вообще могли делать, кроме как говорить? – выступил вперед Рудик, заправщик сифонов. – Но это я сказал главное. Я сказал: «Додик, если у твоих родителей не хватает денег, чтобы отправить тебя в столицу, мы скинемся кто сколько может. В конце концов, я дам в сифоны своих клиентов чуть меньше газу, но зато мы все вместе дадим тебе путевку в большую жизнь!..» – «Спасибо, дорогие мои, спасибо…» – прослезился великий скрипач. – «А знаешь, почему мы все так настаивали, чтобы ты уехал в Москву? – неожиданно поинтересовался Рудик. – Просто, если бы ты еще несколько месяцев на нашей галерее по двенадцать часов в день продолжал пилить свои гаммы и упражнения, у нас бы уже просто мозги из ушей повылазили…» – «Понимаю, – рассмеялся маэстро. – Но сегодня на мой концерт вы, надеюсь, придете?» – «Ой, Додичка, ну зачем? Что мы там понимаем в твоих арпеджиях и сольфеджиях? Вот если бы ты сыграл там фрейлехс…» – «Давид Федорович, – насторожился администратор филармонии, который сопровождал Ойстраха. – Я только вас умоляю… Программа утверждена областным комитетом партии. Там четко сказано: Бетховен, Чайковский, Брамс. Сегодня на концерте будет сам первый секретарь Коноводченко со всем своим глубокоуважаемым бюро. Может быть, они и не знают, как звучит фрейлехс, но любое отступление от программы… Эти дикари перекроют вам весь кислород на Одессу». – «Перестань, Леопольд, – успокоил Ойстрах своего администратора. – Ну что ты меня уговариваешь… Разве я сумасшедший? И все-таки вы приходите, – еще раз пригласил он соседей, уже выходя на улицу. – А вдруг вам и Бетховен понравится… В моем исполнении». И знаете, они пришли. «Не послушать – так посмотреть», – объяснил заправщик сифонов Рудик администратору Леопольду, забирая у него двадцать пять дефицитнейших контрамарок в окошке у филармонии. А потом был концерт, и Ойстрах играл как Бог, и одесская интеллигенция взрывалась аплодисментами. А товарищ Коноводченко со своим бюро мирно дремал в первом ряду, время от времени заглядывая в бумажку и с удовлетворением убеждаясь, что все идет по той программе, которую наметила Коммунистическая партия. Потом Ойстрах играл на бис, а когда стало понятно, что сейчас он исполнит последнее произведение, он вдруг подошел к рампе и заговорил: «Друзья, – сказал великий артист, – сегодня в зале находятся люди, которым я обязан, может, не меньше, чем своим родителям и учителям. Если бы не они, возможно, моя жизнь сложилась бы по-другому. Это мои соседи. Я обратил внимание, что за время концерта они успели полюбить серьезную классику. Поэтому сейчас, для вас, мои дорогие, – композитор Бетховен. Фрейлехс… В обработке Брамса». И он заиграл фрейлехс, украшая его виртуознейшими пассажами. И зал осатанел от восторга. И даже товарищ Коноводченко со своими товарищами тоже необыкновенно оживился, думая, как видно, о том, что вот когда этот самый Бетховен писал свои сочинения в одиночку, то у него просто мухи от скуки дохли. А вот как соединился с Брамсом – так и получилось довольно миленько…

IV.

Тем временем наступает вечер, и солнце, отправляясь на покой куда-то в спальный район Таирова, уже с трудом пробивается сквозь резные виноградные листья, нависающие над фонтанским столом, но нет конца молодому вину и нет конца таким невероятным историям – вечному «Одесскому Декамерону», а потому перестаньте сказать, что настоящей Одессы уже не существует. Да она за свои двести с хвостиком лет умирала уже неоднократно. Но весь ее фокус, дорогие мои, именно в том и состоит, что возрождается она всегда как минимум на один раз чаще, чем умирает…

Доцент и муза.

Виктору Кальфе –

человеку творческому во всех отношениях – посвящается.

Майской одесской ночью, когда сладкий запах акаций, этот общедоступный наркотик, дурманит самые морально устойчивые умы, вследствие чего природа берет наконец свое у воспитания и образования, доценту строительного института Сене Клецкеру – убежденному холостяку и «шлеперу» («растяпе», «рассеянному», «не от мира сего», «придурку жизни»), ухитрившемуся когда-то на защиту собственной диссертации явиться с бидоном вместо портфеля («Ой, я, кажется, ошибся – и тот с ручкой, и этот»), приснился недопустимый сон.

В открытую дверь балкона влетела на легких крыльях студентка четвертого курса Элеонора Витушкина – троечница и прогульщица, села у Сениного изголовья и забряцала на лире.

– Это еще что такое? – педагогически безупречно отреагировал Сеня во сне на ее появление. – А ну быстренько вылетела отсюда и чтобы завтра без родителей не появлялась!..

– Вы меня с кем-то путаете, – улыбнулась бряцающая на лире. – Я – муза.

– Это другой разговор, – успокоился, не просыпаясь, Семен. – Значит, вы просто этаж перепутали. Тут надо мной проживает известный поэт Сероштаненко. Лауреат национальной премии. Видимо, вам к нему.

– Понятия не имею о таком поэте, – пожала плечами муза. – Тем более никогда у него не была и даже не собираюсь. Я непосредственно к вам, Семен Леонардович. Будем сейчас работать.

– Но я преподаю на санитарно-техническом факультете, – начал отнекиваться Сеня, – воспитываю, так сказать, молодых сантехников. А эта профессия, согласитесь, прямого отношения к высокой лирической поэзии не имеет.

– Очень даже имеет! – не согласилась крылатая гостья. – Взять, например, санитарно-техническое оборудование. Разве не о нем писал поэт Багрицкий: «Кто услышит раковины пенье, бросит берег и уйдет в туман»?..

– Мне казалось, он имел в виду совершенно другую раковину, – изумился Сеня. – В смысле не отечественного производства. И даже не зарубежного…

– Что он имел в виду, мы уже не узнаем, – строго сказала муза. – А вот вы, Семен Леонардович, просто меня поражаете! Неужели наука гидравлика, которую вы преподаете, не поэтичнейшая из наук? Разве древние греки не изобрели ее специально для того, чтобы создавать прекрасные водяные фонтаны?!

– Ах, это правда!.. Правда!.. – восторженно залепетал спящий Семен.

– Ну так пишите! Пишите! – подбодрила его муза, бряцая все громче и громче.

И под переливы ее аккордов стали рождаться в спящей Сениной голове такие стихи:

В жизни всякое бывает, Есть и лед, есть и вода, Турбулентность обладает Четким признаком всегда.
Всем известно, без сомненья, Что эпюра скоростей Турбулентного движения Состоит из двух частей.
В центре скорость усредняет Сбоку ламинарный слой, О котором забывают, К сожалению, порой!..
Но не дремлет вдохновенный «Гидравлический кружок» И рассмотрит слой пристенный Как естественный поток…

На следующий день в институте все шло как обычно. Семен, естественно в прозе, что-то излагал студентам про турбулентность. Те, как обычно, хихикали, украдкой поглядывая на ноги своего рассеянного преподавателя, где два разных носка – синий и красный – не только контрастировали друг с другом, но еще и не подходили к обуви – черной туфле на левой ноге педагога и коричневой сандалии на правой. И все же что-то в этой привычной атмосфере не устраивало сегодня доцента Клецкера.

– А где студентка Витушкина? – неожиданно спросил он, заметив отсутствие романтической музы, которая провела с ним предыдущую ночь.

– Ее отвезли в роддом! – радостно сообщила староста Торопыгина.

– Вот до чего доводит юную девушку большое количество поклонников, – менторским тоном заговорил факультетский остряк Рушайло. – Роддом – это только начало. Если так пойдет дальше, они ее еще и целоваться научат!..

– Да это мама ее рожает, – отмахнулась староста Торопыгина, – а санитарки переболели гриппом. Вот отец и отвез ее в роддом, чтобы она за мамой ухаживала.

Короче, все разъяснилось. Но фраза про большое количество поклонников, которое якобы имеется у студентки Витушкиной, почему-то испортила настроение преподавателю на весь оставшийся день.

– Только бы не приснилась опять эта вертихвостка, – раздраженно думал Семен, устраиваясь на ночлег. – Приснился бы лучше декан нашего факультета Степан Тимофеевич Горбань и продиктовал во сне что-нибудь полезное для будущей монографии. А то ведь все равно придется вставлять этого Горбаня в качестве соавтора, так было бы хоть какое-то оправдание.

– Соскучился? – улыбнулась муза, усаживаясь у изголовья, как только Семен погрузился в сон. – Давай-давай, не ленись, – и забряцала на своей лире, рождая в сознании Клецкера гидравлические стихи:

Ньютону с Паскалем мы скажем спасибо – Без них невозможно понять водослива, А мы сконструируем свой водослив, Докажем, что он, без сомненья, Предельно изящен и очень красив, Не хуже трубы с расширеньем…

Всю следующую неделю Витушкина на лекциях не появлялась, но муза с лицом Витушкиной являлась каждую ночь, и под сладкие переливы ее аккордов Клецкер в конце концов переписал в стихах весь учебник гидравлики для высшей школы. Все триста семьдесят пять страниц.

И тут наконец студентка Витушкина соизволила прийти в институт. Но присутствовала она на лекциях, как бы это сказать, не вся. То есть не всем своим стройным, непонятно как загоревшим во время дежурства в родильном доме нахальным телом. Она, видите ли, уселась у полуоткрытого окна и, высунувшись в него, жадно втягивала ноздрями горьковатый дурман уже отцветающих акаций.

– Витушкина! – прервал сам себя доцент Клецкер, который в этот момент как раз знакомил собравшихся с коэффициентом искривления струи при истечении ее через водослив с широким порогом. – Витушкина! Неужели вам неинтересно то, о чем я сейчас говорю?

– Интересно! – живо откликнулась Витушкина. – Вы даже не представляете, Семен Леонардович, как мне все это интересно. Тем более что ни одного слова из тех, что вы сейчас говорили, я еще в жизни своей никогда не слышала.

– После лекции подойдите ко мне! – строго сказал доцент.

Она подошла.

– Не знаю, что привело вас на наш санитарно-технический факультет, – начал преподаватель. – Говорят, вы постоянно участвуете в конкурсах красоты. Вроде бы вы уже стали и «Мисс Очарование», и «Мисс Одесская грация»… Может быть, вы хотите стать еще и «Мисс Одесская канализация»… Но это меня не касается. Через месяц на экзамене по гидравлике я поставлю вам «два» и на этом ваша карьера самого грациозного сантехника в нашем городе будет закончена навсегда. Впрочем, если хотите, один шанс у вас все-таки есть. Спойте мне что-нибудь.

– Спеть?!

– Ну да. Есть же у вас какие-нибудь песни, которые вы поете, когда вам грустно или, наоборот, весело…

– Вообще-то у меня одна… На все случаи жизни… Пожалуйста, если хотите:

В траве сидел кузнечик, В траве сидел кузнечик, Совсем как огуречик, Зелененький он был! Он ел одну лишь травку, Он ел одну лишь травку, Не трогал и козявку, И с мухами дружил. Представьте себе, Представьте себе…

– Отлично! – остановил ее Семен. – Пять с плюсом! Это именно то, что я хотел от вас услышать! То есть это означает, что запомнить несколько слов в рифму вы еще кое-как в состоянии. Поэтому – вот. Держите! Это ваше единственное спасение, – и Клецкер протянул Витушкиной тетрадь, на обложке которой его каллиграфическим почерком было написано сверху, помельче: «Клецкер и муза», а ниже, крупнее: «Учебник для вуза».

На следующее утро Витушкина ждала Семена у входа в институт.

– Семен Леонардович! – бросилась она к нему, при этом зеленые глаза ее сияли, как два разрешающих сигнала на светофоре. – Вы даже не представляете, что вы со мной сделали. Я не спала всю ночь! Читала!.. Это!.. Это!.. Нет, у меня нет слов… Просто мне еще никто и никогда не посвящал стихи.

– Ну это не совсем вам, – замялся преподаватель. – Да и не совсем стихи…

– Нет, это стихи, – горячо запротестовала Витушкина. – А что же это, если не стихи? Во-первых, они все в рифму… И потом… Это так вставляет… А можно я их подругам своим покажу?

– Ну, в общем… – заколебался Клецкер. – Хотя, если это будет способствовать, так сказать, усвояемости предмета…

– И еще, – продолжала Витушкина каким-то умоляющим голосом, подойдя к Сене совсем уже близко, – Семен Леонардович, а можно я у вас пуговицу от рубашечки оторву и пришью ее к вашему пиджаку… Потому что, если говорить честно… Вообще-то она от пальто…

На следующий день в кабинете декана санитарно-технического факультета разразился страшный скандал.

– Клецкер! – бушевал Степан Тимофеевич Горбань в присутствии Сениных коллег-преподавателей. – Мы всегда держали вас за молодого перспективного ученого, и только это обстоятельство не давало нам возможности считать вас вполне сложившимся законченным идиотом! Но сейчас вы превзошли самого себя. Что за дурацкие вирши, якобы вашего сочинения, с самого утра распевают во всех коридорах наши студенты? Знаете ли вы, что бессмертная цитата из вашего опуса: «Коль ученый ты, так зри на полет любой струи», – украшает уже собою все стены студенческих туалетов?

– Вообще-то это дельный совет начинающему гидравлику, – вступился за Семена доцент Трепашкин. – Внимательно наблюдая струю, вдумчивый ученый способен даже, так сказать, визуально определить многие ее полезные свойства… Более того, в том, что вы, Степан Тимофеевич, называете «дурацким опусом» у доцента Клецкера, кроме стихов, содержится как минимум сто пятьдесят страниц совершенно блестящих современных формул…

– Про ваши современные формулы говорить не буду, тем более что я в них все равно мало чего понимаю, – отмахнулся профессор Горбань. – Но что касается этой самой струи, так он же ей тут еще кой-чего посвятил. Вот, пожалуйста. У меня же тетрадка в руках, послушайте:

Коль сток, где жидкость протекает, В разрезе около нуля, Прощай, любовь, в начале мая, А в октябре – прощай, струя…

Это что, тоже, по-вашему, имеет отношение к науке?

– Ну разве что к урологии, – съехидничала горбаневская ассистентка Брюхина.

– Я это написал, когда она на лекции не приходила, – подумал вслух Сеня Клецкер.

– Кто не приходил? На какие лекции? – оторопел Горбань. – Нет, Семен, ты действительно невменяемый! Как же можно доверять тебе воспитание нашего подрастающего поколения? Пиши заявление об уходе. А вообще, хочешь, я тебе правду скажу? Как учила меня когда-то родная Коммунистическая партия. Наплевал бы я и на эту твою галиматью, и на это дебильное подрастающее на наши головы поколение, если бы не один твой стишок. Вот тут, на полях. Ну это уже просто ни в какие ворота. Прошу внимания.

Судьбой мне дан неосторожно В соавторы декан Горбань. В одну телегу впрячь неможно Коня и трепетную лань.

Так кто из нас двоих конь, Клецкер, ты или я? А ну отвечай, Тычина ты недоделанный…

– Успокойтесь, Степан Тимофеевич, – отвечал Клецкер. – Конечно же, вы не конь и уж тем более вы не лань. Вы – телега.

– Чего?!!

– Ретроград. Старая, никому не нужная телега, – и, повернувшись на стоптанных каблуках, Сеня вышел из кабинета.

А потом жизнь для Семена остановилась. Совсем. Потому что работа над учебником была закончена и Муза с лицом Витушкиной больше не появлялась, а реальную, живую Витушкину Сеня тоже больше видеть не имел возможности, потому что его работа на санитарно-техническом факультете тоже была закончена навсегда. Три дня и три ночи он сидел в своей холостяцкой конуре, уставившись в одну точку. А на четвертую ночь встал, вышел на улицу и направился к дому своей студентки. Зачем? Об этом он даже представления не имел. Было около двух часов ночи. Конечно же, она спала. А если даже и нет? Никогда в жизни он бы не осмелился нажать на кнопку ее дверного звонка… Да и зачем? Как он мог рассказать ей словами обо всем, что происходило в его смятенной, абсолютно не привыкшей к подобным ситуациям холостяцкой душе?.. В общем, полным абсурдом был этот поход к Витушкиной.

Но судьба придумывает свои сюжеты, и предугадать их еще пока никому из людей, к счастью, не удавалось.

И совсем она не спала. Она стояла в единственном освещенном окне своего дома, и взгляд у нее был точно таким же безумным, как и у доцента Клецкера.

– Эля, вы?! – тихо позвал Семен.

– Сеня… Сенечка… – прошептала она и заплакала. – Простите, пожалуйста! Я показала вашу тетрадь только своей подруге. А они набежали… Выхватили… И потом… Потому что они не понимают… Они дураки! А вы гений! Вы самый умный и прекрасный из всех людей, которых я только знаю.

А потом они стали говорить друг другу слова, в которых уже вообще не было никакого смысла. Потому что в них было гораздо большее – Поэзия и Любовь, Любовь и Поэзия. Так при чем тут слова, спрашиваю я вас. Ибо трижды прав был Борис Леонидович Пастернак, написавший когда-то:

Поэзия, когда под краном Пустой, как цинк ведра, трюизм, То и тогда струя[2] сохранна, Тетрадь подставлена – струись!

Р. S. Через год Элеонора окончила институт, сдав экзамен по гидравлике на «отлично» благодаря учебнику доцента Клецкера. Еще через год они поженились. Сейчас Клецкер уже профессор…

В общем, что говорить, друзья… Хотите быть счастливыми? Не спите слишком уж безмятежно майскими ночами в Одессе. Не для этого созданы они Богом. Они исключительно для поэзии и любви. Так что потом как-нибудь выспитесь. В ноябре.

Галерея одесских знаменитостей.

Однажды, когда в Одессу приехал то ли бывший президент, то ли нынешний премьер-министр и обе главные улицы были перекрыты милицией, а по остальным вследствие этого было ни пройти ни проехать, таксист, который вез меня, естественно по тротуару, маневрируя между столиками кафе, сказал замечательную фразу: «Какой все-таки небольшой город наша Одесса. Миллион человек еще кое-как помещаются, а вот приехал еще один – и уже давка».

Не знаю, как насчет рядовых жителей, но если вспомнить, сколько выдающихся личностей проживало в Одессе только в двадцатом веке, и прибавить к ним еще пару человек из века девятнадцатого и двадцать первого, то вообразить себе, как бы они могли уместиться в нашем действительно не очень большом городе, и вправду довольно сложно.

Представляется какой-то густонаселенный одесский двор, вся жизнь которого, как известно, происходит на галерее.

В данном случае это галерея одесских знаменитостей.

Итак, вечер. Ворота двора закрыты, чтобы не беспокоили репортеры. Все знаменитости сидят по своим квартирам. Ученые – думают, писатели – пишут, музыканты – репетируют. Заунывные звуки ученических гамм. Короче, все занимаются тяжелым повседневным трудом, который, как известно, только и делает людей знаменитыми. Стук в ворота. Обитатели дома с удовольствием бросают свои занятия, выскакивают на галерею. Поэт Багрицкий идет посмотреть, «кто там». Появляется дама необыкновенной красоты. Багрицкий, глядя на нее, как и положено поэту, сразу же начинает говорить стихами:

– О муза дивной красоты, к кому из нас явилась ты? Ко мне?..

Писатель Паустовский:

– А может быть, ко мне?..

Дама:

– Я извиняюсь, мужчины. Пушкин здесь живет?

Багрицкий:

– Тьфу ты, господи! Опять двадцать пять! Точнее, вы уже двадцать шестая сегодня. Ну здесь он живет, здесь. Вон там, на втором этаже, по галерее, видите? Сразу за вываркой зеленая дверь. Это его квартира.

Дама открывает указанную ей дверь. Оттуда вырывается пение цыганского хора, хлопанье пробок шампанского, женский визг. Дама заходит в комнату, все смолкает.

Писатель Ильф:

– М-да… Настоящая жизнь, блестя лаковыми крыльями, опять пролетела мимо.

Писатель Петров:

– Ты эту фразу запиши на всякий случай. На репризу, конечно, не тянет, но все-таки будем считать, что рабочий день не прошел даром.

Писатель Олеша:

– Да что этот Пушкин всем этим дамам – медом, что ли, намазанный? Ну не обидно, господа? Вкалываешь тут с утра до вечера!..

Паустовский:

– Ни дня без строчки.

Олеша:

– Отличное название для книги!

Багрицкий (о Пушкине):

– …А он! Пьет, гуляет. А к нему каждые пятнадцать минут – первые красавицы Одессы: Каролина Сабанская, Амалия Ризнич, а вчера – вообще страшно сказать – жена генерал-губернатора Воронцова завеялась.

Паустовский:

– Перестаньте, господа, честное слово! Человек в нашем городе в ссылке. В оковах, можно сказать, в веригах, в каком-то смысле… Должны же быть у него хоть какие-нибудь удовольствия.

Писатель Куприн, глубокомысленно:

– От ссылки получить удовольствие невозможно.

Профессор Менделеев:

– Не скажите, – мечтательно. – Вот сослали бы, скажем, куда-нибудь профессора Столярского со всеми его учениками – я бы точно получил удовольствие. А то у меня от этих гамм уже голова раскалывается. Один Ойстрах чего стоит. Пилит 24 часа в сутки. Естественно, что когда он хоть на минуту прерывается, – ему весь двор аплодирует.

Олеша:

– И все-таки я не могу понять. Что эти дамы находят в Пушкине? Росточку маленького, из себя, мягко говоря, невзрачный.

Академик Филатов:

– Но он великий поэт!.. А я, как специалист по глазам, всегда говорил: женщины видят ушами.

Писатель Бабель:

– Это вы перепутали, академик. Женщины любят ушами.

Филатов:

– Да? Что вы говорите? Так они ушами еще и любят? Ну тогда я вообще не понимаю, зачем им все остальные органы.

Олеша:

– Во всяком случае, с этой женой губернатора у нас могут быть серьезные неприятности. Поживет у нас поэт в ссылке в свое удовольствие, уедет, а губернатор нас потом спросит про свою жену: «А вы-то куда смотрели, господа хорошие?» И что мы тогда будем ему отвечать? Тут нужно подумать!..

Багрицкий:

– Поздно, господа! Его сиятельство уже здесь!

Появляется генерал-губернатор.

Воронцов (подозрительно, оглядываясь по сторонам):

– А ну, докладывайте мне, только правду, сюда случайно не заходила Каролина Сабанская?

Все:

– Нет.

Воронцов:

– А Амалия Ризнич?

Все:

– Тоже нет.

Воронцов:

– Ну а благоверная моя, Елизавета Ксаверьевна?

Все:

– Ну что вы, ваше сиятельство? Как можно?

Воронцов:

– Ничего. Эта точно заявится к своему Пушкину. Так вот, когда заявится и будет о чем-нибудь спрашивать, запомните: я сюда тоже не заходил и никакими посторонними дамами не интересовался.

Уходит.

Филатов:

– Вот попадутся когда-нибудь ему все эти дамы!

Бабель:

– Ой, перестаньте сказать! Интеллигентные одесские дамы во все времена всегда заранее знали за облаву.

Филатов:

– Во всяком случае на этот раз, слава тебе господи, пронесло…

Поэтесса Вера Инбер (появляясь из своей комнаты в крайнем возбуждении):

– И ничего не «слава тебе господи». Это возмутительно, в конце концов. Солидный культурный дом превратили неизвестно во что. Какие-то бабы шляются… Посторонние… И это солнце русской поэзии! Он что, не понимает, что на его биографии будут воспитываться дети?!

Двухлетний бутуз с соской, появляясь на галерее:

– Подумаешь, бабы! Нашла чем детей испугать, бабами… А то, что к писателю Катаеву день и ночь Петя с Гавриком шастают? Это что, по-вашему, лучше?

Ильф и Петров, снисходительно:

– Это другое дело, малыш. Он о них роман пишет. «Белеет парус одинокий» называется.

Бутуз:

– Ну, название симпатичное. Если бы все остальное ему тоже Лермонтов написал… Великое произведение бы получилось.

В проеме ворот появляется молодая девушка совсем уже ангельской, неземной красоты.

Багрицкий:

– О, еще одна муза. И опять, наверное, к Александру Сергеевичу.

Девушка, возмущенно:

– То есть как это «еще одна муза?» Я, собственно, только одна и есть. Настоящая.

Все обитатели двора наперебой:

– Тогда меня лучше посетите!

– Меня!..

– Нет, меня, пожалуйста!..

Олеша:

– Какие же вы все-таки писатели эгоисты. Только о себе и думаете. А я говорю: вначале пусть посетит поэта Багрицкого. Мы с ним в одной комнате проживаем. Так вот, пускай она к нему идет и всю эту ночь проведет в его поэтических объятиях. А я буду лежать рядом на соседней койке, и меня это будет сильно вдохновлять в моем творчестве.

Все:

– Каким образом?

Олеша:

– А таким, что я сейчас роман пишу. Называется «Зависть».

Муза:

– Нет, я лучше все-таки к Александру Сергеевичу.

Открывается дверь в уже знакомую нам комнату. Там веселье в самом разгаре. Шампанское льется рекой, цыгане, женщины. Какой-то танцующий медведь. Доносятся отрывки стихов: «Наполним бокалы, содвинем их разом». Дверь захлопывается.

Олеша:

– Ну это уже вообще возмутительно. Слыхали? «Наполним бокалы, наполним бокалы»… А у нас здесь ни у кого еще и маковой росинки с утра во рту не было.

Паустовский:

– Тут, кажется, у Котовского что-то оставалось, после вчерашнего пролетарского налета на буржуазию. Григорий Иванович, не поделитесь?

Котовский:

– Пожалуйста, Константин Георгиевич! – достает бутыль с остатками самогона, разливает в стаканы.

Бутуз с соской:

– Дяденьки, а дяденьки! Дайте попробовать.

Ему наливают, он выпивает.

Паустовский и Котовский спрашивают у малыша:

– Ну что, понравилось?

Карапуз, облизываясь:

– Нормально, Григорий! Отлично, Константин!

Инбер (кричит кому-то в глубину двора):

– Мадам Жванецкая! Заберите ребенка, а то его здесь научат черт-те чему!

Между тем наступает ночь. Обитатели галереи знаменитостей расходятся по своим комнатам. Гости Александра Сергеевича веселой гурьбой покидают его жилище. После чего поэт выходит на балкон уже с другой стороны дома. На перилах балкона, строго поглядывая на поэта, сидит его Муза.

– Да-да… – виновато говорит Пушкин. – Ты права… конечно… опять загулял. Но ничего… сейчас я попробую, сейчас… – и, втягивая африканскими ноздрями доносящийся со стороны моря аромат этого невероятного города, начинает нашептывать: – Уж полночь… Тихо спит Одесса. И бездыханна и тепла немая ночь. Луна взошла, прозрачно-легкая завеса объемлет небо. Все молчит; лишь море Черное шумит… Итак, я жил тогда в Одессе.

Золотое дитя. Быль.

Однажды на площади возле морвокзала я стал свидетелем такого разговора. Пожилой одессит показывал молодым ребятам, парню и девушке, одесские достопримечательности.

– А это – наша новая гордость, – произнес одессит. – Скульптура называется «Золотое дитя». Скульптор Неизвестный.

– Почему? – заинтересовалась девушка.

– В смысле?

– Ну почему он неизвестный? Работа, по-моему, интересная. Мне, например, было бы любопытно узнать фамилию автора. Жаль, что он так и остался неизвестным!..

И они пошли дальше.

«Интересно, что творится у нее в голове? – подумал я. – То есть она представляет себе, что какой-то никому не известный человек пробрался на эту площадь под покровом ночи, имея при себе под плащом несколько тонн бронзы, установил скульптуру и растаял в предрассветном тумане, сохранив полное инкогнито».

Вот у меня бы спросили, как возникла эта скульптура. Я бы мог кое-что поведать, так как, можно сказать, стоял у истоков…

А было так. Весенним днем какого-то девяносто затертого года прошлого века мы втроем, то есть великий скульптор Эрнст Неизвестный, а также мой приятель, бывший одессит, большой поклонник прекрасного и не меньший авантюрист Игорь Метелицын и я сидели в нью-йоркской мастерской великого мастера и все втроем остро нуждались в деньгах. Правда, в разных. Мне, приехавшему в Нью-Йорк недели на две, вполне хватило бы нескольких сотен долларов. Игорю, переехавшему сюда на постоянное место жительства, нужны были несколько тысяч, а Эрнсту – минимум полтора миллиона, чтобы осуществить свою мечту и воздвигнуть наконец грандиозную скульптурную композицию «Древо жизни», макет которого украшал сейчас его мастерскую.

– Да бог с ними, с этими миллионами! – взорвался наконец Игорь, кажется, после третьей рюмки. – Давайте хоть что-нибудь заработаем! Вот Гарик приехал из Одессы. У меня там тоже много знакомых. Некоторые сейчас входят во власть. Эрнст, давай поставим в Одессе какую-нибудь из твоих работ!

– Например? – заинтересовался скульптор. – Ну «Древо жизни» город, конечно же, не потянет. Другая работа уже продана, – и он указал на бронзового человечка, стоящего на коленях и явно страдающего от невыносимых болей в груди и в голове. (Кстати, сейчас эту работу знают миллионы, так как она стала призом «Тэфи», и ею на московском телевидении каждый год награждают всех, кто довел телезрителей до подобного состояния.) – Остается только вон то, – и Эрнст указал куда-то в угол мастерской.

Я посмотрел и, надо сказать, содрогнулся. Там, разламывая изнутри пластилиновый кокон, рождалось на свет что-то совсем уже несусветное. С двумя головами, тремя ногами, одним глазом и рахитичным туловищем явно недоношенного ребенка.

– Это что? – ужаснулись мы с Игорем.

– Макет памятника жертвам Чернобыля, – ответил Эрнст. – Скульптура называется «Человеческий эмбрион появляется на свет после воздействия на него жесткого радиоактивного излучения, возникшего в результате чернобыльской катастрофы». Правда, заказчики его не взяли. Говорят, сильно страшный. Даже во время катастрофы так страшно не было. В Одессе, я думаю, тем более не возьмут. Ну что скульптура будет там, к примеру, олицетворять?

– А вот ты не скажи! – завелся Метелицын. – Тут все зависит от названия. Одесситам, например, можно сказать, что это памятник приезжему отдыхающему, который еще не прошел курс лечения в одном из одесских санаториев. А рядом ты поставишь какого-нибудь бронзового красавца с фигурой Аполлона. И мы напишем, что это тот же самый отдыхающий, но уже завершивший трехнедельный курс своего лечения.

– Не говори глупости, – отмахнулся Эрнст.

– Ну тогда знаешь что? – сказал Метелицын. – Даем тебе две недели на то, чтобы подправить этого урода и сделать из него что-нибудь посимпатичнее. Ну что тебе стоит? Ты у нас гений или не гений, в конце концов?

В назначенный срок скульптор пригласил нас в мастерскую, сбросил покрывало, и мы увидели то, на что сегодня смотрит вся Одесса. Все лишнее, то есть вторую голову и третью ногу, скульптор убрал. Все необходимое добавил. То есть второй глаз и упитанность. И теперь это был кругленький могучий бутуз, каких в Одессе, кстати, очень сильно любят и называют не иначе, как «мамина радость».

– Прекрасно! – восхитился Игорь. – Это же гениальный символ! Настали новые времена, на месте старого города, раздвигая его границы за счет области, то есть вылупливаясь из яйца-кокона, что ты гениально изобразил в скульптуре, рождается новый город. Золотое могучее дитя – символ процветания, торговли и вообще всяческого прогресса!

С макетом этой скульптуры Метелицын и приехал в Одессу, где состоялся бурный градостроительный совет.

– И где вы собираетесь это поставить? – шипели недоброжелатели.

– Можно на Приморском бульваре, – отвечали поклонники современного искусства.

– В качестве кого? На Приморском бульваре… – возмущались ретрограды. – В качестве внебрачного сына дюка де Ришелье?

– Ну зачем же? Просто в Одессе вообще любят детей…

– Так вы хотите, чтобы перестали?

– В общем, слушайте меня, – сказал тогдашний рассудительный мэр. – Иметь в городе работу всемирно известного мастера – это очень престижно. А то что многие, в том числе и я, чего-то не догоняют… Ну что ж, мне говорили, что истинное искусство всегда опережает время. Так что, наверное, догонят наши потомки. Вон Эйфелеву башню когда-то, говорят, вначале тоже приняли в штыки. А сегодня она символ Парижа. Так что будем ставить. Будем, – и он покинул градостроительный совет.

– Слушайте, это правда, что бывший мэр Одессы дюк де Ришелье стал впоследствии премьер-министром Франции? – спросил кто-то в наступившей тишине.

– Правда, – отвечали ему.

– Вот повезло французам. А как вы думаете, наш сегодняшний мэр тоже может впоследствии стать французским премьер-министром?

– Думаем, нет.

– Опять повезло французам.

На этом градостроительный совет был закончен.

А скульптура с тех пор стоит. И на ее фоне фотографируются одесситы и приезжие. Кстати, хороший знак для любой скульптуры. Значит, многие уже «догнали» ее художественные достоинства. А те, которые еще нет, так ведь и Эйфелева башня не сразу… Впрочем, про это я, кажется, уже говорил…

Бизнес по-итальянски. Сюжет для небольшого романа.

В середине 80-х годов прошлого века маленький итальянский городок Ладисполь был забит эмигрантами из Советского Союза, можно сказать, по самый купол своего городского собора. Вообще-то эти люди вырывались из СССР с требованием отпустить их в Израиль с целью объединения семьи. Но в результате осели в Ладисполе, потому что здесь принимал американский консул, и если этому легковерному человеку доказать, что в СССР вас за что-нибудь преследовали, то можно было получить статус политического беженца, и тогда – какой уж там Израиль, с его якобы горячо любимой четвероюродной теткой, к которой вы так стремились! Открывалась перспектива уехать в саму Америку, где, по слухам, можно было довольно быстро пройти путь от чистильщика сапог до миллионера, причем абсолютно ничего не делая и получая на этом пути самое высокое в мире пособие по безработице!

Но очередь к консулу продвигалась медленно. И чтобы как-то прожить, будущие американские миллионеры пока что продавали на блошином рынке привезенные с собой маски для ныряния, ласты, ружья для подводной охоты, полевые бинокли и так называемые «командирские часы». Кто им сказал, что в Ладисполь нужно везти именно это, причем в таком огромном количестве, сказать трудно. Но, по-видимому, считалось, что коренные жители Ладисполя очень любят после трудового дня прогуливаться по родному городу, надев на себя ласты, маски, взяв в руки ружья для подводной охоты и щегольски поглядывая в полевые бинокли на советские «командирские часы».

Так вот, на окраине этого городка, в маленьком придорожном кафе, сидел мой давний друг, бывший одессит Игорь Метелицын – красавец (точная копия Ричарда Гира, причем даже улучшенная), эрудит, невероятный бабник, и думал нелегкую эмигрантскую думу.

Все, что было привезено, удалось как-то продать, а деньги – уже потратить. И теперь, вертя в руках последние «командирские часы», Игорь размышлял о том, как должен поступить в этой ситуации по-настоящему благородный мужчина и джентльмен: то есть сбагрить эти часы за бесценок маячившему за стойкой бармену и купить на вырученные деньги еду для семьи и погремушку для ребенка или, опять же сбагрив эти часы, купить для себя хорошую бутылку виски, напиться до скотского состояния и забыть на какое-то время про все свои мелкие житейские неприятности.

В этот момент к веранде кафе подкатил роскошный «Бентли» – кабриолет, из него выпорхнуло немыслимой красоты создание женского пола, влетело в кафе, купило пачку сигарет, повернулось, чтобы направиться к выходу, но тут с ним, то есть с созданием, произошло нечто странное. Завидев Игоря, красавица сделала несколько шагов, после чего стройные ноги ее подкосились, и она просто рухнула в кресло за столик напротив Метелицына.

Вообще Игорь знал, что он производит сильное впечатление на женщин, но так, чтобы сразу в обморок… «Все-таки какие они экспансивные, эти итальянки, – с некоторым самодовольством подумал он. – Вот только странно, что за четыре месяца пребывания в Италии при виде меня в обморок упала всего лишь одна», – вспомнил Игорь. В первый же день его пребывания в Ладисполе какая-то дама, встретившись с ним на улице, тоже рухнула как подкошенная. Правда, потом, когда приехала карета «Скорой помощи», оказалось, что у нее была врожденная эпилепсия. Может, у этой тоже?..

– Метла, это ты? – произнесла новая припадочная на чистом русском языке, приходя в себя.

– Я, – подтвердил Метелицын. – А мы что, знакомы?

– Да ты с ума, что ли, сошел, Метелкин? – возмутилась красавица. – Я же Эля, Эльвира… Вспомнил наконец?

Конечно, Игорь вспомнил. Действительно, встречалась такая на его жизненном пути. И даже какое-то время украшала его донжуанский список. Но потом уехала за границу, где, по слухам, вышла замуж за какого-то богатого итальянца-аристократа.

– Боже мой! – продолжала между тем Эльвира. – Если бы ты знал, как я по тебе скучала все это время! Слушай, я живу тут недалеко, наш городок в 50 километрах отсюда. Поехали ко мне, выпьем бутылочку хорошего вина, вспомним наши безумные ночи и не только ночи, нам же есть о чем вспомнить. Правда? Поговорим…

– Угу… – кивнул Игорь. – Особенно этот разговор будет интересно послушать твоему мужу.

– Да нет у меня никакого мужа! – отмахнулась Эльвира. – Вернее, есть, конечно, но сейчас нет, он на две недели уехал в Милан по каким-то бизнесовым делам. Так что у нас целый вагон времени, не будем терять ни секунды!

– Я не поеду, – твердо ответил Игорь. – Я, видишь ли, недавно женился.

– Ну и что? – пожала плечами Эльвира. – Ты и раньше был всегда на ком-то «недавно женат», но я что-то не помню, чтобы тебя это когда-нибудь останавливало. Поехали!..

– У нас родился ребенок…

– Это меняет дело, – помолчав какое-то время, согласилась Эльвира. – Добропорядочный отец… конечно, какое-то время должен сохранять верность… Считай, что я тебе ничего не предлагала. Ладно. А как ты тут вообще? Ждешь интервью у американского консула? Продаешь «командирские часы»? – она кивнула на хронометр, который Игорь все еще вертел в руках. – Помню, я их тоже тут продавала. Правда, с не очень большим успехом. А вот у нас в городке они разлетелись, как пирожки… Слушай, – всплеснула она руками, а давай сделаем хороший бизнес. Я дам тебе денег, ты купишь этих часов штук 25–30, привезешь их ко мне, мы их там продадим, а выручку пополам.

– Я же сказал, – проницательно улыбнулся Игорь. – Я не поеду.

– По-моему, ты не понял, – отвечала Эльвира, став очень строгой и даже какой-то надменной. – Я говорю исключительно о бизнесе. Мы в цивилизованной Еропе, дорогой! Здесь секс и бизнес никто не смешивает. Разве только те, для кого секс, собственно, бизнесом и является. Я, как ты понимаешь, к таковым не отношусь. Так что вот тебе деньги, визитка с адресом, жду тебя послезавтра. Чао! – и она отбыла на своем кабриолете.

«А что, – придя в себя, подумал Игорь, – может, это действительно выход из положения…» – и отправился на блошиный рынок за часами.

Через день он привез Эльвире 25 штук.

– Вот молодец! – похвалила она его, встретив на пороге своего элегантного особняка. – А знаешь, я их уже продала. Нашим соседям, осталось только раздать. Заходи! Разделим прибыль и отметим начало совместного предприятия.

– Извини, – замялся Игорь, – но я хотел бы успеть на обратный поезд.

– А ты успеешь, – успокоила его Эля. – Делов-то у нас минут на десять.

– Ну, если так… – согласился Метелицын и зашел.

Стол был уже накрыт, вино откупорено. Они выпили всего по одному бокалу, потом по второму, потом, кажется, по третьему… А дальше волшебная итальянская ночь, сказочные глаза Эльвиры, дорогое вино…

В общем, в конце концов природа победила в моем друге его семейные принципы. Впрочем, для победы над семейными принципами Метелицына природе всегда хватало и менее веских аргументов.

На следующее утро Игорь, с полными карманами денег, полученными от продажи часов, и мелкими угрызениями совести, возвращался в Ладисполь.

– Послезавтра привезешь следующую партию, – напутствовала его Эля.

«Ну ничего, – думал Игорь, трясясь в своем поезде, – в следующий раз я уже не поддамся».

Надо сказать, что точно такая же мысль приходила ему в голову и в следующий раз, и еще много раз. Зато финансовые дела явно пошли в гору. «Командирские часы» действительно разлетались в Элином городе, как жареные пирожки. Видимо, у нее была какая-то удивительная способность продавать их местным жителям.

Но вот настало утро, когда на перроне ладиспольского вокзала вернувшегося Игоря встретила жена.

– Игорь, – возбужденно заговорила она, – только что звонили из американского консульства, тебя вызывают на интервью.

– На когда? – спросил Игорь.

– На сейчас. Бежим. Мы уже опаздываем.

«Вот ты черт, – думал Игорь, пока они бежали. – Я же не придумал, как меня преследовали в СССР».

То есть он придумал десятки историй для своих друзей, и все они смогли убедить консула. Но для себя… Кто же знал, что все произойдет так неожиданно?!

– Значит, вы утверждаете, – встретил его седовласый джентльмен под звездно-полосатым флагом, – что в СССР подвергались преследованиям?

– Угу, – кивнул Игорь, мучительно пытаясь придумать на ходу что-нибудь подходящее.

– Ну, расскажите какой-нибудь случай.

– Ну, например, – замямлил Метелицын, – однажды я вышел на угол возле своего дома, чтобы позвонить по телефону-автомату. Но тут ко мне подошел огромный мужчина хулиганской наружности, оскорбил меня по национальному признаку и избил.

– Возмутительно! – согласился консул. – Это действительно случай преследования по национальному признаку. А еще какой-нибудь случай?

«Еще какого-нибудь» в Игоревой затуманенной после ночной пьянки голове явно не находилось. Поэтому он решил не изобретать велосипед.

– На следующий день, – проговорил он, – я опять вышел на угол возле своего дома, чтобы позвонить по телефону-автомату. Но тут опять подошел этот хулиганского вида мужчина, опять оскорбил меня по национальному признаку и снова избил.

– Ужасно! – кивнул головой консул. – А еще?

– Ну, так повторялось каждый день… – сказал Метелицын.

– М-да… – посочувствовал консул. – Я вот только одного не могу понять. Почему, если вас в этой будке каждый день так избивали, вы продолжали в нее ходить? Почему вы не звонили, скажем, по своему домашнему телефону?

И тут мой друг произнес фразу, которая решила его судьбу:

– Неужели вы думаете, – сказал он, скорбно глядя на консула, – что в СССР кто-нибудь когда-нибудь и за любые деньги поставил бы еврею домашний телефон?!.

Статус политического беженца был получен.

Через несколько дней Игоря с женой и ребенком провожал в Америку чуть ли не весь Ладисполь.

– Слушай, – подошел к Метелицыну знакомый по блошиному рынку Стасик, – ты тут в последнее время сильно поднялся на «командирских часах». Возишь их куда-то продавать большими партиями. Наверное, какому-то оптовику. Дай мне его адресок. Тебе же он уже не нужен.

– Да какие проблемы? – ответил Игорь и вручил Стасику визитку Эльвиры.

В следующий раз они со Стасиком встретились через полгода уже в Нью-Йорке.

– Ну, как там у тебя в Италии пошел бизнес с «командирскими часами»? – поинтересовался Метелицын.

– Бизнес с часами?! – раздуваясь от ярости, просто зашипел на него Стасик. – Да я тебе сейчас всю морду разобью за этот бизнес. Я после первой же поездки месяц в госпитале лежал. Еле откачали меня итальянские медики.

– А что случилось?

– И он еще спрашивает, что случилось!.. А вот что! Ну, привез я эти часы по указанному адресу, открыл мне двери какой-то старичок, будь он неладен, как потом выяснилось, итальянский граф. А битой бейсбольной дерется, как бандит с большой дороги.

«Вот, – говорю, – часы вам привез для продажи». «Ах, это ты?! – он кричит и сразу же за битой тянется. – Ну я тебя сейчас…» «Подождите, – говорю, – я их первый раз привожу. А до этого мой товарищ этим делом занимался». «А мне наплевать, – он орет, – кто из вас с моей женой этим, как ты говоришь, делом тут занимался. Но про ваши с ней ночные оргии уже весь наш город говорит. Вы опозорили весь мой древний итальянский род, сделали из меня посмешище, рогоносца, так что прощайся с жизнью!» – «Да не знаю я ни про какие оргии! Товарищ рассказывал, что он вашей жене «командирские часы» привозил, а она их здесь продавала. Очень успешно». – «Успешно?! Продавала?! Ну иди сюда, я тебе кое-что покажу», – и тянет меня в какую-то дальнюю залу, довольно большую. Там посредине сундук такой огромный кованый, фамильный, видимо, потому что с гербом. И весь он этими самыми «командирскими часами» доверху набит. «Вот как она их продавала! – верещит старик. – Ну она уже свое получила. Теперь твоя очередь за всю вашу советскую банду ответить!» – ну и битой меня, битой. Сначала по голове, а дальше я уже не помню, по каким частям тела.

Так что правильно было бы, с моей стороны, вернуть тебе, Игорек, кое-что из «доходов», полученных мною от графа за эти часы. Но, скажи спасибо, я сегодня добрый, так что иди, и чтобы больше я тебя никогда не видел!

Но поскольку мой друг Метелицын от этих слов не мог сдвинуться с места, то ушел Стасик, а Игорь стоял и думал, что секс и бизнес, конечно, не сочетаются на Западе. Но если очень хороший секс, то ради него некоторые бизнесвумен способны пожертвовать даже самим его величеством бизнесом.

Пособие для начинающих классиков.

Меня спрашивают иногда: «Как вы стали писать смешное? С чего это у вас началось?» То есть, другими словами: «Занялись бы чем-то серьезным, может, и вышло бы из вас что-то путное». Но так уже получилось, и я даже помню, с чего все это у меня пошло. То есть конкретно день и час.

Напротив нашего дома была столовая. Ежедневно, ровно в час дня, на ее дверях вывешивали объявление, на которое я долгое время не обращал внимания. Но однажды пригляделся к нему, и оно вдруг показалось мне необыкновенно смешным. Это объявление гласило: «Столовая закрыта на обед». «Странно, – подумал я, – столовая может быть закрыта когда угодно, но на обед, завтрак и ужин она просто обязана быть открыта. Она же столовая. Это все равно что написать: «Больница закрыта на лечение» или: «Школа закрыта на обучение». И вот с тех пор я и начал приглядываться и прислушиваться ко всему, что происходит вокруг. И тут открылось такое!.. Но в первую очередь, конечно, Привоз.

– Рыба, рыба, свежайшая рыба! – кричал продавец. – Только что плавала в Черном море. Кефаль, скумбрия, амурский омуль!

– Простите, я не поняла, – удивлялась покупательница, – а что, амурский омуль тоже водится в Черном море?

– А разве я сказал «водится»? Я сказал «плавал».

– Опять не поняла…

– Ну почему? Вы, например, откуда приехали?

– Из Питера.

– Значит, вы водитесь в Питере. А в нашем море вы что, еще не плавали?

– Плавала.

– Так какие у вас ко мне вопросы?

– Подходи, налетай, импортное средство от тараканов, – кричал другой продавец, – принцип действия: оно сначала приманивает тараканов, они его с удовольствием едят и тут же погибают.

– Ой, я его у вас уже брала. Это такое горе…

– Ну почему?

– А потому, что оно действительно сначала приманило всех тараканов, которые были у меня на кухне. И они его тут же поели и отдали богу душу.

– Так чем же вы недовольны, мадам?

– А тем, что оно продолжает действовать!

– Ну и что?

– Как что?! Оно же теперь приманивает ко мне на кухню этих самых тараканов со всего города!

А какие замечательные диалоги можно было услышать в нашем дворе!

Ну тут уже целая история!

У нашей соседки Доры Марковны был очень небольшой склероз и очень великовозрастная дочь, которую она, конечно, горячо мечтала выдать замуж. Однажды у дочери были именины. Стали приходить гости, в том числе и мужчины, некоторых из них Дора Марковна видела первый раз в жизни. К первому же мужчине, которого она не знала, Дора Марковна подошла и вместо «Здрасьте!» сразу же спросила:

– Скажите, вы не женаты?

– А почему это вас интересует? – удивился мужчина. – Как раз женат.

– Извините, – разочарованно отреагировала мать именинницы.

Через минут десять она снова подошла к нему.

– Я дико извиняюсь, – проговорила она, – но… вы не женаты?..

– Я же вам сказал: женат! – уже несколько раздраженно ответил мужчина.

– Ах, ну да! – вспомнила Дора Марковна. – Я же вас уже спрашивала. Простите, склероз…

И опять отошла. Но ненадолго. Минут через десять она подошла к нему в третий раз.

– Прошу прощения… – начала Дора.

– Женат! – грозно рявкнул мужчина. И даже, как многим показалось, потянулся к столовому ножу.

– Все!.. Поняла!.. – испуганно отшатнулась от него Дора Марковна. – Больше не буду!

Прошло еще минут двадцать, и на именины пришла опоздавшая жена этого мужчины и села рядом с ним.

– Простите, – подошла к ней Дора Марковна и, указывая на мужчину, которого она уже привела в бешенство своими вопросами, тихонько спросила у пришедшей женщины: – Это ваш муж?

– Да, – ответила та.

– Угу, угу, – покивала головой Дора Марковна, – скажите, а он женат?..

Прошли годы, и в конце концов ее дочь Бэла все-таки вступила в брак. Правда, до этого у нее были два неудачных брака. От которых остались двое детей. У ее нового мужа тоже было двое детей. Вместе они родили еще двоих. Когда весь этот детский сад начинал ссориться, можно было услышать, как Бэла, высунувшись в окно и глядя на улицу, кричит своему мужу:

– Сеня, ты посмотри, что делается! Твои объединились с моими и теперь они всей оравой бьют наших!..

Когда же у Бэлы появились внуки и чуть-чуть подросли, от них тоже можно было услышать немало интересного. Помню, двухлетний Мишенька купался в одной ванне со своей годовалой сестричкой. Бэла отлучилась всего на минуту и, когда вернулась, сразу же пришла в ужас. Ее маленькая внучка, набрав в ладоши мыльную воду, пила ее с большим удовольствием.

– Что ты делаешь? – закричала Бэла. – Выплюнь немедленно! Это пить нельзя!

– Ничего, – успокоил Миша свою бабушку, – я ей разрешил…

«Ну если уже и эти шутят, – подумал я в свои двадцать два года, – значит, пора начинать и мне».

И я начал. За первую же шутку, помню, мне сильно надавали по шее. А дело было так.

Я учился в консерватории, и был у нас предмет, который назывался «политэкономия». И был у нас студент по фамилии Оглобля, который на эти лекции не ходил. Но зачет же нужно было как-то сдавать. Вот он и прибежал.

– Слушай, – прижал он меня к стене, – говорят, этот доцент очень любит спрашивать, что Карл Маркс говорил про какие-то серебряные ложки. Так что это за серебряные ложки такие?

Доцент действительно почему-то очень любил цитировать Карла Маркса, который якобы где-то писал, что если вы продадите свои серебряные ложки, то получите деньги всего один раз и в конце концов быстро их потратите. А вот если вы отдадите свои серебряные ложки в аренду, то будете получать за них деньги всю оставшуюся жизнь. Но эту длинную историю я почему-то решил Оглобле не излагать, а ответил ему быстро и коротко. И он пошел получать зачет.

– М-да, – скорбно покивал доцент, после того как Оглобля что-то промямлил в ответ на все три вопроса, содержавшихся в билете. – В политэкономии вы, конечно, ни в зуб ногой… Но, может быть, вы хотя бы знаете, что Карл Маркс говорил про серебряные ложки?

– Конечно знаю, – гордо ответил мой ученик и торжественно выпалил только что услышанную от меня фразу: «Великий Карл Маркс, основатель научного коммунизма, гений всех времен и народов, учил, что серебряные ложки чернеют от яиц».

Представляете, как меня отделал, выйдя из аудитории, этот самый Оглобля, полностью оправдав свою говорящую фамилию.

Но остановиться и перестать шутить я уже не мог. Как никогда в этом смысле не останавливается Одесса. Город, в котором если встречаются два его жителя, то между ними, как между положительным и отрицательным электродами, сразу же возникает электрический разряд в виде сверкающей шутки. Не верите? Пройдитесь вечерком по улице и вы услышите:

– Ой, Леонид Семеныч, это вы? Не может быть!.. Двадцать лет прошло с тех пор, как вы уехали в Америку! Не узнаете?! Я же Коля, а это моя жена Галя. Вы же были, можно сказать, нашим семейным врачом!

– Ну как же, как же… Ой, Галочка, ты совсем не изменилась, я тебе больше скажу, ты стала еще красивее, чем была двадцать лет назад. Да и ты, Коля, выглядишь лучше, чем тогда, когда я посещал вас чуть ли не каждый день…

– Видите, дорогой доктор! Значит, разлука с вами пошла нам на пользу…

А вот встретились, видимо, два старых приятеля.

– Аркадий, привет! Как я за тебя рад! Твоя жена говорила моей, что ты ушел из ресторана, где выступал раньше, и теперь стал необыкновенно популярным. Она говорит, что тебя уже узнают на улице!

– Правильно. И я даже знаю, на какой? На Дерибасовской. Я же теперь там пою!..

И так далее, и так далее до бесконечности…

Так что слушайте, что говорит народ, записывайте все это, смело ставьте внизу свою подпись и получится у вас, как учил классик наш Юрий Карлович Олеша, – ни дня без строчки!..

Как мы живем в Одессе.

Ну как мы живем в Одессе?

Рассказываю.

Несколько дней назад, например, проснулся я от того, что мне на голову упал потолок. Не балки, конечно, и не железобетонные перекрытия, а то бы я уже, наверное, вряд ли проснулся… А так, штукатурки кусок килограмма на три-четыре… Зато прямо на голову. Ну, в общем, как раз чтобы проснуться. Но не подняться. Оказывается, это на чердаке нашего дома труба протекла водопроводная. Потолок за ночь набух и… Дальше понятно. Хотя, если вдуматься, не очень понятно для дома, в котором уже года полтора как отключили воду. Но она, оказывается, в системе была, просто до кранов почему-то не доходила. Вот тут уже как раз никаких вопросов. Это у нас общее свойство систем – что государственной, что водопроводной. По прямому своему назначению они не работают, но чтобы дать человеку по голове, так это – всегда пожалуйста!..

Короче, жена мне «Скорую помощь» вызвала, а я в ЖЭК дозвонился.

– Потолок!.. – кричу им.

– Труба!.. Пришлите кого-нибудь!..

– Не волнуйтесь! – отвечают они. – Посылаем вам пивовара.

– Кого-кого? – переспрашиваю.

– Пивовара. Остальные все на объектах.

– Ну, в общем-то, – говорю, – представитель этой профессии мне бы тоже не помешал после вчерашнего. Но хотелось бы все-таки видеть ремонтника.

– Да нет, – говорят, – Пивовар – это у него такая фамилия. А по профессии он ремонтник. Хотя, конечно, тоже после вчерашнего. Но это уже ваши проблемы. Так что ожидайте…

Ну, ожидаем… Голова раскалывается. Вода с потолка – ручьем. Уже, наверное, и на соседей просачивается. А тут они как раз нам звонят. Вот, думаем, сейчас скандал начнется… Наоборот!

– Ура! – кричат эти соседи. – Вы знаете, что нам, наверное к празднику, воду дали? Быстренько набирайте все, что у вас там есть, потому что мы уже почти полную ванну набрали, так что будет нам теперь целый месяц не только в чем купаться, но потом даже супчик сварить!..

– Нет! – объясняем мы. – Это не воду дали, это она из трубы, которая на чердаке лопнула.

– Ах вот оно что! – говорят соседи. – То-то мы удивляемся, что она у нас почему-то с люстры течет… Ну все равно набирайте. Во всяком случае, – чище, чем из водопровода. Когда она там бывает…

Наконец приходит этот Пивовар.

– Сейчас, – говорит, – сделаем что-нибудь. Только мне перчатки резиновые требуются. И коврик такой же, чтобы ногами становиться, потому как я же под напряжением работать буду.

– Да нету у нас никакого напряжения! – успокаиваем мы Пивовара. – Электричество нам еще на прошлой неделе выключили.

– А при чем здесь? – он говорит. – Я же не за электрические провода буду хвататься, а за водопроводные трубы. А они у нас завсегда под напряжением находятся. Даже когда во всем городе света нет. То ли заземлился кто-то где-то неправильно, то ли еще чего… Но прикасаться к водопроводным трубам нам, водопроводчикам, строго запрещено.

И добавляет:

– А вот для жильцов это большая выгода! Объясняю. У вас, говорите, электричество выключено? Так вы возьмите обыкновенную лампочку и вставьте в водопроводный кран. Светит как ненормальная!..

Ну, в общем, Пивовар на чердак полез, а у меня, чувствую, с головой совсем нелады. Опять набираю телефонный номер.

– Мы тут «Скорую помощь» вызывали… – говорю.

– Так это вы вызывали? – спрашивают. – Ну, знаете!.. Да за такие вещи вообще расстреливать нужно! Ну ничего, медицинская сестра и врач сейчас за вами зайдут! Вот только из люка выберутся.

– Так они что – на танке, что ли, приехали?!

– Они в канализацию провалились! Это ж додуматься до такого – «Скорую помощь» вызывать при наших дорогах! Вот теперь вы сами за все и заплатите: и за ремонт нашего автомобиля, и за лечение вызванных вами медработников!

– Дверь запри! – пугается моя жена. – А то ты сейчас накличешь еще одну неприятность на нашу голову.

И точно! Только она это произнесла, как видим: сквозь дыру в потолке Пивовар с чердака летит и прямо на нас с женой валится.

– А чтоб он уже горел, этот ваш дом!.. – ревет зашибленный Пивовар. – Между прочим, мы его вообще ремонтировать не должны. К хозяевам обращайтесь!

– Так мы же и есть хозяева…

– Кто это вам сказал? – удивляется Пивовар. – Вам что, еще не сообщали? Этот вот ваш дом уже полтора года назад по решению больших городских начальников передан в полную собственность одному из их маленьких внуков.

– То есть как это – в собственность?! – изумляемся мы.

– Пятиэтажный дом… Тут люди живут!..

– Так вместе с людьми и передан…

– Ничего не понимаю… – теряется моя жена. – Какому внуку? Почему – внуку?!

– Потому что детям своим наши начальники уже все, что могли, передали… – объясняет ей Пивовар. – Сейчас внукам передают. Так вот: когда этот малыш подрастет, пусть он вам и ремонтирует. Потому что сейчас по поводу вашего дома у него совершенно другие планы имеются…

– Это еще какие?

– Да ничего особенного, не волнуйтесь. Просто он хочет его снести и на этом престижном месте построить себе песочницу.

– Ну уж нет! – свирепеет моя жена. – Мы будем бороться! Что ты молчишь?! – кричит она на меня. – Звони в правоохранительные органы!

Ну, набираю телефон правоохранительных органов. Единственный, который знаю. То есть «02».

– Это милиция? – спрашиваю.

– Да! – отвечают. – Но сейчас никого нет. Все уехали на убийство.

– И долго у них там продлится это расследование?

– А кто вам сказал, что они на расследовании?

– А-а-а!!! – совсем уже паникует жена. – Немедленно положи трубку!

Тут в дверь стучат. «Ой-ой-ой, – думаю, – не дай бог, «Скорая помощь»! Что же делать?».

– Кто? – спрашиваю. – Тут никого нет!

– Да почтальонша я.

Открываю. Входит.

– Мужчина! – говорит она. – Это вы Сидоренко Анна Степановна, 1902 года рождения? Я вам пенсию принесла за 1993 год.

– Ну какой же я Анна Степановна? – удивляюсь я. – Это соседка наша бывшая. Старушка уже десять лет как на том свете находится, так и не дождавшись этой своей пенсии.

– Жалко! – говорит почтальонша. – Ну на том свете так на том свете… А то, может, все-таки возьмете, мужчина, а? Потому как, если судить по вашему внешнему виду, думаю, очень скоро вы с ней увидитесь и сможете передать.

Короче, что говорить? Вот так и живем. Воду пьем исключительно из-под люстры, электрические лампочки вкручиваем в водопроводные краны, Пивовары какие-то по квартире летают…

А тут еще телевизор из угла: как брякнет чего-нибудь, так вообще жить не хочется! Ну вот опять! То ли какие-то террористы напали на нашу мирную демонстрацию, то ли наша мирная демонстрация напала на террористов… В общем, хоть на улицу не выходи. Единственная надежда – на футбольный чемпионат в Бразилии. Мы же туда, слава богу, кажется, не попали. Так что для нас там точно все хорошо закончится…

Кепка с характером.

Вот так бывает в жизни: мается человек, мечется по малоухоженному пространству судьбы в поисках своей голубой мечты. А ее все нету и нету. Как сырокопченой колбасы на полках в советские времена.

А тут приезжает он как-то в город Ригу и сразу же видит: так вот она где, его мечта! То есть не колбаса, конечно, и не длинноногая латвийская блондинка, как наверняка думает мой проницательный читатель – и ошибается. Потому что голубой мечтой моей жизни в то время была никакая не латвийская блондинка, а, наоборот, финская кепка. Ее-то я и увидел в витрине первого же попавшегося мне на глаза рижского универмага.

И она была прекрасна.

Вельветовая кепка-берет с небольшим козырьком и пумпочкой на макушке была водружена на манекен. Кроме нее, на манекене имелся блузон свободного покроя, выполненный из такого же вельвета, а также клетчатый шарфик, артистически вывязанный вокруг шеи. То есть все то, что в идеале мне и требовалось. Зачем? Объясняю: человечество со временем, конечно, начинает кое-что соображать. Например, ум и талант, говорят, стали цениться сегодня дороже. Но главные, фундаментальные ценности остаются прежними. Например, куда бы вы ни пришли, встречают вас по-прежнему по одежке. А значит, человек в таком прикиде, который я описал выше, будет сразу же всеми воспринят как личность незаурядная, творческая – может быть, выдающийся художник, а может, как в случае со мной, без пяти минут всемирно известный писатель. То есть, будучи одетым в такие шмотки и имея у себя под мышкой, скажем, картину собственного изготовления, вы можете спокойно прийти на какой-нибудь престижный аукцион, где ваша картина будет сразу же продана за очень большие деньги.

Ну а если у вас при таком фасонистом гарнитуре имеется рукопись собственного романа, то вы можете сразу же направляться в комитет по выдаче Нобелевских премий. Причем непосредственно в кассу. На что мы с женой, честно говоря, очень рассчитывали. Так как, подсчитав все свои возможности, пришли к неутешительному выводу, что от полного финансового краха в данный момент спасти нас может только непредвзятое, а главное, гуманное решение Нобелевского комитета. И тут уже, согласитесь, без писательской кепки мне было никак не обойтись. Конечно, ее, как и блузон, и даже шарфик, можно было давно купить в Одессе, где-нибудь на «Седьмом километре», но все это было бы подделкой. А я всегда говорил и продолжаю настаивать на том, что эксперты Шведской академии за версту отличают писателя, у которого на голове фирменная писательская кепка, от такого, у которого на голове кепка, сшитая на Малой Арнаутской. Потому что должен же быть у этих экспертов хоть какой-нибудь объективный критерий, по которому они определяют, кому в этом году выдавать Нобелевскую премию по литературе, а кому, наоборот, не выдавать. В общем, явись я в этот комитет в кепке, сшитой, скажем, на Малой Арнаутской, мой роман сразу же был бы признан бездарным и графоманским. Хотя, честно говоря, у меня и такого не было. Но нужно же было с чего-нибудь начинать. Я решил начать с кепки.

– Нет… Это не есть возможно, – замахал руками продавец рижского универмага, – кепка продается только с блузоном и шарфиком. Это ансамбль, произведение искусства, как Домский собор.

– Но у меня сейчас нет денег на весь Домский собор, я могу купить только его шпиль, то есть кепку. Вот двадцать долларов.

– Поймите, – упирался продавец, – эта кепка, и блузон, и шарфик у нас имеются в единственном экземпляре. А вдруг кто-нибудь зайдет и захочет купить весь ансамбль, то есть весь Домский собор. С кепкой! Что я буду ему говорить?

В конце концов жене надоело слушать всю эту белиберду, она достала еще десять долларов, и судьба шпиля Домского собора была решена.

Я ехал в гостиницу, прижимая к груди вожделенную кепку, и душа моя ликовала. Перспектива получения Нобелевской премии становилась практически реальной. Правда, был один момент, на который мне стоило обратить более пристальное внимание: уже в момент вручения, я имею в виду пока только кепки, она неожиданно выскользнула из рук продавца, закатилась куда-то под прилавок, и мы ее довольно долго искали. Теперь-то я понимаю, что это было не случайно. Но тогда… Кто бы обратил внимание на такую мелочь?

В гостинице я торжественно уложил кепку на самый центр дивана, и мы с женой стали собираться на вечеринку, которую рижские друзья устраивали в нашу честь. Приняли душ, переоделись. Я подошел к дивану, чтобы надеть свою новую кепку, и обомлел. Кепки не было.

– Не понял, – растерялся я. – Точно помню, что положил ее на диван.

– Ой, что ты можешь помнить с твоим склерозом? Наверное, сунул куда-нибудь и забыл. Иди и ищи.

– Да нет у меня никакого склероза, – буркнул я.

– Но чудес же не бывает. В ванной смотрел?

– А зачем? Я ее туда точно не заносил. И вообще я в ванной не был.

– Да? А душ ты где принимал?

«Точно, – пронеслось у меня в голове. – Ну конечно, склероз… Но, господи, неужели он у меня уже в такой стадии, что я теперь даже принимаю душ, не снимая с головы кепку?!».

Я побежал в ванную. Нет, слава богу, ее там не было.

– Ищи, ищи, – поторапливала меня жена, – мы опаздываем.

Я опять обыскал весь номер. Даже зачем-то вышел на лестничную клетку. Я даже балкон чуть не открыл, хотя вообще-то в нашем номере балкона не было. Это еще счастье, что массивная стеклянная стена современной рижской гостиницы спасла меня от попыток сделать из нее балконную дверь и выйти на улицу непосредственно с двенадцатого этажа. Но кепки не было нигде.

– Да возьми ты, наконец, глаза в руки, – разозлилась жена, – вот она! Видишь?! В коридоре лежит, под радиатором парового отопления. Сам небось ее туда положил, и сам же найти не можешь!

И правда! Кепка лежала в самом незаметном углу нашего номера, затаившись под радиатором. Но я же ее туда точно не клал. Зачем? Я что, вообще идиот какой-то? Впрочем, вопрос этот я жене, на всякий случай, не задал, рискуя нарваться на утвердительный ответ.

И мы поехали в гости.

Должен сказать, что еще в 80-е годы, когда я впервые побывал в Риге, она поразила меня тем, сколько необыкновенно талантливых и при этом совершенно внутренне свободных режиссеров, композиторов и философов помещалось в этом сравнительно небольшом городе. Думаю, что еще где-нибудь в конце сороковых советская власть вполне могла бы обеспечить всем этим гениям существование на значительно более обширных просторах. Например, на Колыме. Но сегодня, когда Латвия стала свободной страной, моим друзьям бояться было совершенно нечего. Какими блестящими творческими планами делились они со мной в этот вечер, какие изумительные идеи высказывали! Казалось бы, слушай, записывай и пользуйся! Но где там! После выслушивания очередного гениального замысла мы все еще долго и с воодушевлением пили за его осуществление. А водка, чтоб вы знали, на всей территории бывшего СССР всегда была и остается главной, хотя и единственной защитницей наших интеллектуальных прав. То есть вы можете даже в самом отпетом кругу самых исписавшихся членов Союза писателей изложить сюжет стопроцентного мирового бестселлера и идти домой спать, будучи абсолютно уверенным, что у вас его никто не украдет, потому что на следующее утро все равно никто ничего не вспомнит.

Постепенно этот прекрасный вечер подошел к концу. Мы дружной компанией высыпали в переднюю, стали прощаться с хозяевами, одеваться. Я подошел к одиноко стоящей в углу старинной вешалке, на которую, придя, повесил свою кепку, и где, это я уже точно помнил, кроме нее, вообще ничего не было. И… Ну, в общем, теперь кепки на ней не было тоже. Правда, в этот раз я уже был умнее: не стал сразу поднимать панику, а скромно подошел к хозяину и спросил:

– Простите, где у вас в квартире находится радиатор парового отопления?

– Да вон, в углу, – ответил хозяин. – А зачем вам?

– Да так, знаете ли, испытываю некий писательский интерес, – туманно объяснил я.

Ну не мог же я ему прямо сказать, что уже заметил некоторые странные черты в поведении моей новой кепки.

– А вообще-то у нас не один радиатор имеется, – между тем продолжил хозяин, видимо, стараясь сделать мне что-нибудь приятное. – Их у нас в квартире штук четырнадцать или шестнадцать…

– Боюсь, мне придется заглянуть под каждый, – предупредил я хозяина. – Это вас не затруднит?

– Да пожалуйста, – с истинно латвийским хладнокровием и гостеприимством ответил тот. – Заглядывайте куда хотите и сколько хотите, мы вообще-то поздно ложимся…

Примерно через час, излазав всю квартиру, я вернулся в гостиную и объявил хозяевам о пропаже кепки.

– Но такого не может быть, – растерялся хозяин. – Вы же видели, у нас в гостях были профессора университета, режиссеры с мировым именем, они не воруют кепок!

– Да-да, – согласился я, – конечно, профессора… режиссеры с мировым именем не воруют кепок. Хотя, должен сказать, что в нашей стране был даже один президент, который в молодости… Ну, к вашим гостям это, конечно, не относится.

– И вообще, – продолжал хозяин, – мы, в этом районе Риги, даже спим с незапертой дверью. И еще не было случая, чтобы сюда кто-нибудь вошел без разрешения.

– Угу, угу, – покивал я. – Скажите, а вот не было случая, чтобы отсюда, наоборот, кто-нибудь вышел без разрешения?

– Что именно вы имеете в виду? – насторожился хозяин.

– Все, – одернула меня жена, – быстро поехали домой. А то тебя здесь, по-моему, уже и так принимают за ненормального.

Мы быстренько попрощались и вышли. Конечно же, пока мы спускались по лестнице, я постоянно оглядывался по сторонам. Кепки не было. И на улице ее не было, и на троллейбусной остановке. И только в последний момент, когда мы уже садились в троллейбус, я увидал ее. Она катилась по ночной вымытой мыльной пеной рижской мостовой и уже намеревалась повернуть в темный переулок. Я схватил ее за козырек буквально в последний момент. «Ну все, – думал я, – держа кепку обеими руками, пока мы добирались в гостиницу. – Больше никаких экспериментов. Теперь ты от меня никуда не денешься».

На следующий день мы улетали в Одессу. Но я начал готовиться к отлету еще с вечера. Кепку я уложил на самое дно чемодана, сверху положил свои вещи, потом вещи жены, потом придавил все это рижскими подарками, потом закрыл плотно набитый чемодан, перетянул его кожаным ремнем, а ключик положил себе под подушку. «Так будет надежнее, – думал я, – засыпая под перезвон колоколов Домского собора».

Утром приехал знакомый, чтобы везти нас в аэропорт.

– Вы вещи уложили?! – с порога закричал он. – Давайте, давайте, а то мы уже опаздываем.

– Все уложили. Можем выходить. Я вот только сейчас эти вещи на минутку обратно выложу, потом опять уложу – и вперед.

– Зачем их выкладывать? – со страхом глядя на меня, спросила жена.

– Ну так, знаешь, на всякий случай… Чтобы лишний раз не волноваться, – жалко пролепетал я.

Быстренько снял с чемодана ремень, открыл замок, достал подарки, потом наши с женой вещи, потом из чемодана, по идее, должна была появиться кепка. И она, конечно же, появилась бы… Если бы она там была. Но кепки не было.

– Вот теперь действительно все, – разозлилась жена. – Хватит! Ты посмотри на себя! Покраснел весь. Видимо, давление поднялось. Да забудь ты про эту чертову кепку! Жили же мы без нее тридцать лет и дальше проживем.

И мы поехали в аэропорт. По дороге я ни разу не обернулся по сторонам, чтобы жена, не дай бог, не подумала, что я чего-то тут высматриваю. И только на самой последней улице, после которой начиналась дорога в аэропорт, я машинально повернул голову и взглянул на витрину универмага, где начиналась вся эта история. Так вот, кепка была на месте. На голове у того самого писательского манекена, с которого я ее, как видно, вопреки кепкиным желаниям, и снял буквально накануне.

– Мы можем остановиться, – сказала жена, – у нас остался чек, уверена, что нам ее вернут. В конце концов, мы в цивилизованном европейском государстве. Если каждый дурацкий колпак начнет устанавливать тут свои законы…

– Не нужно, – твердо ответил я, – поехали! Видеть ее больше не хочу! Ну, допустим, даже и вернут. Я привезу ее в Одессу, и ты представляешь, какая жизнь у меня начнется? Она будет исчезать каждый день, а я стану местной достопримечательностью. «А теперь посмотрите направо: это наш бывший писатель. Когда-то подавал надежды. Но последние годы известен только тем, что день и ночь ищет по всему городу какую-то кепку».

И потом, знаешь, я понял, в чем тут дело. Просто бывают вещи домашние, которые привыкают к дому, а бывают дикие, вот как эта кепка.

Для нее самое главное – свобода. И не мне, человеку, всю жизнь отстаивающему идеалы свободы, бороться с кепкиными принципами. А может, она вообще влюблена в этот писательский манекен с его тупой пластмассовой головой, у которого шансов получить Нобелевскую премию по литературе еще даже меньше, чем у меня. Но тогда тут вообще ничего не поделаешь. И, по-моему, уж ты-то, – обнимая жену, закончил я, – как никто другой должна ее понять…

Моя спортивная жизнь.

У тренера нашей консерваторской команды по футболу была кличка Бетховен. Дело в том, что он был абсолютно глухой. И обладал примерно такого же масштаба склерозом.

– Как фамилия этого Голубеньки, который играет у нас на правом краю? – спрашивал он у нашего капитана Додика Эстермана.

– Голубенко! – орал в ответ Додик, находясь примерно в метре от Бетховена.

– Так как его фамилия?!

– Го-лу-бен-ко!!!

– Как-как?!

– Ничего не понимаю, – чуть не плакал Додик. – Я извиняюсь, Наум Зиновьевич, это вы не слышите или это вы не помните?

– Ну хорошо, – успокаивал его тренер, – не знаешь, как его фамилия, – ну и не надо. Я потом в журнале посмотрю. Так кто он такой, этот Голубеньки?

– Скрипач!

– Ой, точно, я же видел, как он играет на скрипке.

– Вы хотели сказать «слышал»?

– Ну зачем же я буду обманывать? Ничего я не слышал. Я видел. Но мне этого было достаточно. Так вот в футбол он играет примерно так же. Ты ему передай: пусть он, перед тем как ударить по мячу, попробует закрывать глаза.

– Зачем?

– Потому что с открытыми глазами он всю дорогу бьет мимо.

Ах, знал бы наш тренер старик Бетховен, как это его замечание изменит всю историю нашей футбольной сборной! Но об этом после. А пока что он был совершенно прав. Правда, таким мазилой в нашей команде был не только я один. Вообще спортивная мощь консерваторской сборной по футболу сильно оставляла желать лучшего. Единственное, чем мы могли похвастаться, – это стабильностью результатов. Всем своим соперникам по первенству города по футболу среди вузов мы проигрывали примерно с одинаковым счетом, а именно 8, 9, 10 или 11:0. Наша экипировка тоже оставляла желать лучшего. И тоже сильно. Мы выходили на поле в длинных сатиновых, как тогда говорили семейных, трусах кто черного, кто синего цвета, в общем, у кого какие имелись. На ногах у нас были разного цвета длинные носки, которые заменяли нам гетры, а также сандалии вместо бутс. Наш полузащитник, который в свободное от учебы время пел в хоре местной оперетты, вообще обувал на игру средневековые лакированные туфли, украшенные огромными блестящими пряжками с фальшивыми бриллиантами, взятыми им напрокат из театрального реквизита. Одинаковым у нас был только верх, и это было самое отвратительное. Помните, в советские времена продавались такие кальсоны со штрипками? Которые моментально растягивались во всех местах, а потом сползали внутрь штанов в самый неподходящий момент? Ну голубенькая такая байковая дрянь с серым оттенком. Так вот, к этим подштаникам придавались еще и тельнички. Такого же безнадежно-больничного вида. Вот они нам и служили футболками. На каждом тельничке химическим карандашом вкривь и вкось был намалеван номер. В общем, когда мы в этом клоунском «прикиде» появлялись на футбольном поле, нас всегда встречали смехом и аплодисментами. А когда мы покидали его, получив свои заслуженные 9 или 11 штук, смех уже сменялся хохотом, а аплодисменты – свистом. Конечно, постоянно испытывать такие удары по самолюбию было довольно сложно. Но любовь к футболу была для нас выше какого-то там самолюбия. Хотя на отдельные игры, особенно результативные для наших соперников, некоторые из нас старались вообще не приходить. Кстати, Бетховена наша недисциплинированность тоже устраивала.

– Да, мы опять проиграли, – объяснял он своим коллегам на кафедре физического воспитания, – ну так и что вы можете до нас иметь? Мы же играли в меньшинстве! А это ж даже ребенок знает: стоит судье удалить хотя бы одного футболиста, и вся команда имеет квадратную голову. А тут четыре!

– Что, судья удалил сразу четверых наших футболистов? – с возмущением спрашивали коллеги.

– Нет, – отвечал Бетховен, – просто четыре наших футболиста – это вообще все, кто из нашей команды явился на стадион.

Конечно, игру отменили и нам засчитали техническое поражение со счетом 3:0.

– Минуточку! – говорил самый умный на этой кафедре руководитель секции шахмат. – Я вас правильно понял, Наум Зиновьевич? То есть если бы мы явились на эту игру в полном составе, то мы бы, как всегда, сгорели этому сельхозинституту со счетом 7:0 или даже 8? А тут вообще не явились и всего 3? Хм-м-м… Так это же меняет картину. 3:0 – это уже не разгром, это нормальный счет в игре практически равных соперников. Видно, что наша команда боролась. Слушайте, так, может, это и есть наш путь в футболе?!

Но кафедра сочла такой путь непедагогичным и обязала нас являться на все без исключения игры под угрозой неполучения зачета. Конечно же, мы подчинились…

Впрочем, была одна игра в сезоне, являться на которую нас не нужно было обязывать. Мы и так являлись на нее всем составом вместе с запасными и даже травмированными. Это была игра со сборной «водного» института. Ну, им-то мы никогда не проигрывали со счетом 10 или 11:0. Им мы проигрывали со счетом 21:0 или 23. А как могло быть иначе? Все знали, что сборная «водного» института – это не что иное, как дубль самого «Черноморца». Они потому и учились в «водном» институте, что в жизни ни на какие лекции не ходили, а играли за этот самый дубль, круглые сутки находясь на его спортивной базе и совершенствуя свое спортивное мастерство. Ну а мы-то чего, спрашивается, бежали на игру с ними? Чтобы в очередной раз нам наколотили, как говорили одесские болельщики, «полную торбу»? Это что же у нас был такой, еще не описанный в психиатрии, вид спортивного мазохизма, что ли? А вы подождите с выводами! Был тут один секрет, был! Просто главное для нас в игре с водниками наступало после финального свистка. Как только он звучал, команда моряков бежала к центру поля, чтобы поприветствовать и поблагодарить своих болельщиков. Вот тут-то мы всем составом и набрасывались на них, обнимали, поздравляли с победой и в знак вечной спортивной дружбы предлагали, как это принято в большом спорте, обменяться футболками. Ах, какие у них были футболки!!! Сказка! Яркие, из настоящего шелка. А как же? Их водоплавающее руководство привозило водникам спортивную форму прямо из-за границы. В таких футболках можно было пойти не только на стадион, но даже в филармонию. Так вот эту их спортивную одежду мы и предлагали обменять на наше отечественное исподнее. В первый раз, помню, они несколько растерялись, и не зная, как поступить в такой ситуации, начали с нами обмениваться. Представляю, как им потом досталось от их спортивного начальства! Так что к следующей игре наши соперники уже подготовились. Но и мы подготовились тоже. Самые быстроногие из нас попросили Бетховена не ставить их в начале матча, а выпустить за пять-десять минут до его окончания, чтобы сохранить силы на последний рывок. И вот, когда водники после финального свистка, уже не прощаясь с публикой, бросились бежать в свою раздевалку, мы кинулись за ними и некоторые, кому удалось-таки сохранить силы для рывка, нескольких из них все-таки догнали. Обступили, примерно в соотношении пятеро на одного, и так стали радостно обнимать, что повалили на поле, и, не выпуская из дружеских объятий, опять предложили в знак нашей вечной спортивной дружбы обменяться майками, а заодно и вообще всей футбольной формой. То есть их гетрами вместо наших носков, их бутсами вместо наших сандалий, а если получится… Короче, даже трусами.

Не помню, чем это все закончилось, но хорошо помню, что к последней игре, ради которой я и пишу этот рассказ, нашим соперникам наконец удалось выработать стопроцентный способ борьбы с нашим вероломством. А именно: заколотив нам положенные 25 или 26 голов, они, не дожидаясь окончания матча, буквально за минуту до финального свистка вдруг все как по команде неожиданно повернулись и помчались в свою раздевалку. Конечно, мы бросились за ними. Но где там… Через мгновение я огляделся по сторонам и увидел, что на поле, кроме меня, из игроков вообще никого нет. Ну кроме судьи, конечно. А у меня в ногах мяч, и передо мной, метрах в пятидесяти, совершенно пустые ворота команды «водного» института. Но добежать до них я явно не успеваю! Потому что этот судья сейчас как раз свистнет. И матч будет закончен. И тогда я решился. Я сделал все, как учил тренер Бетховен. То есть закрыл глаза и ударил.

И, представьте, попал!

Ну что сказать? Прошло более полувека. Но фотографии, сделанные на этом матче, до сих пор украшают комнату футбольной славы одесской консерватории. Да, мы проиграли тогда со счетом 25:1. Но не кому-нибудь, а дублю «Черноморца»! И этот единственный гол мы забили практически с центра поля, да еще и с закрытыми глазами. В общем, тот, кто может повторить этот спортивный подвиг, пускай попробует!

А я, рассказывая внукам о своей молодости, с чистой совестью говорю им, что в те далекие годы их дедушка не только плохо играл на скрипке, но и совсем не хуже играл в футбол.

Михаил Векслер. Песня о страусе.

Коротко о себе.

Я не Весы, не Лев, не Рак.

Мой знак не входит в Зодиак.

* * *

Мухи в комнате жужжат;

Восемь… девять… десять тридцать…

Спит субстанция душа,

А обязана трудиться.

* * *

Если комплексов полный комплект.

В сорок восемь мальчишеских лет,

То за тридцать годков до конца.

Поздно раскомплексовываться.

* * *

Я занимаюсь.

Самопознанием,

Но понимаю,

Что с опозданием.

* * *

Смотрю на отраженье в луже,

Хочу узнать себя поглубже.

* * *

Еще с рогаткою в руках,

Еще читая вслух,

Я знал, что буду жить в веках,

По крайней мере – в двух.

* * *

Я пил и дурью маялся,

Моральный был урод,

Но искренне покаялся.

На сто грехов вперед.

О грехах.

Их было у меня немало,

А все равно недоставало.

* * *

А вот когда приходит осень,

Я становлюсь религиозен.

Тишина.

Как будто кто-то в ватный.

Бьет колокол набатный.

* * *

Серое небо – и свет из окна.

Дома, в котором ночует луна.

* * *

Хорошо зимой на пляже:

Где захочешь, там и ляжешь.

* * *

Ненавижу смолоду.

Это чувство голоду.

Мне милей страдания.

От переедания.

* * *

В моем жилище колбаса.

Живет от силы полчаса.

* * *

Когда я вижу продовольствие,

Мне трудно сохранять спокойствие.

Ночь.

До трех часов.

Лай Гончих Псов.

* * *

Ночной рингтон, ночной рингтон…

Как много дум наводит он.

Ретро.

Там вечера такие синие –

Читайте Пушкина А. С. –

Там подают бычки и «синие».

И нет Чернобыльской АЭС.

Молдаванка.

Над парикмахерской.

Солнце.

Висит,

Одеколонцем.

От солнца.

Разит.

* * *

Я люблю этот солнечный город…

Ниже – семьдесят пять оговорок.

Аркадия.

Это наше местное.

Царствие небесное.

* * *

Сегодня я по настроению.

Был близок к самоустранению.

* * *

Откупорил «Женитьбу Фигаро» –

Не помогло.

* * *

Проблемы проблемы проблемы…

Люблю между ними пробелы.

Софора[3].

Дождь покапал и прошел,

Расцвела акация.

До чего же хорошо,

Что не камикадзе я.

* * *

Всякое старание –

Для меня страдание.

* * *

Я часто обращаюсь к Богу,

Но Он не склонен к диалогу.

* * *

Все возрасты покорны суициду,

Но я себя себе не дам в обиду.

* * *

Я со школьной скамьи жажду знаний испытывал,

Только не утолял, ибо волю воспитывал.

* * *

Ни дня без строчки – мой закон:

Пока чернила не закон…

* * *

Ночь. Лай цикад…

* * *

Михаил Емельянович Векслер – я;

В стороне от веселых подруг.

У меня есть подруга – Рефлексия,

Потому мне скучать недосуг.

* * *

Во мне ничего.

От поэта,

А тоже молвой.

Оклеветан.

Из цикла «Времена года».

Осень. Дождик по темени.

Мне бы зонтик от времени.

Листая календарь с конца.

Воскресный день, суббота, пятница,

За ней четверг, за ним среда, –

Вот так бы пятиться и пятиться.

В мои весенние года.

Грезы.

Разбегусь – и словно сокол.

Полечу. До скорого!

(Я летаю очень плохо,

Но мечтаю здорово.).

* * *

Люблю классические сказки.

За их счастливые развязки.

* * *

Южная ночь.

Открою бутылку пива.

О нижний край луны.

* * *

Когда я был невеждой,

Смотрел на мир с надеждой.

* * *

Веселое четверостишье.

О том, что становится мой.

Все выше, и выше, и выше,

И выше порог болевой.

* * *

Я – безработный.

Выходной –

Тот праздник,

Что всегда со мной.

* * *

Бессонница, Фейсбук…

Январь.

Я люблю грозу в начале года,

Но меня не балует природа.

* * *

Все реже и реже.

Молчат в телефонную трубку.

Старею, наверное.

* * *

Среди житейской кутерьмы.

Я повседневно чувствую –

На свете нет такого «мы»,

В котором я присутствую.

* * *

И некому руку подать,

И некому ужин отдать.

* * *

В плену у свободы.

Прошли мои годы.

* * *

Я себя не считаю.

Поэтом, поэтому.

Я себя не читаю.

И другим не советую.

* * *

Со мною все на «ты», как с Богом.

И это говорит о многом.

* * *

Моя особая примета –

Я весь дитя добра и света.

* * *

Мне не составило труда.

Светить везде, светить всегда.

* * *

В моем дому пауко-

Образное живет –

Снимает верхний угол,

За то, что мух жует.

* * *

Я с детства не любил о вас –

Я о себе любил слова-с.

Реклама.

Вита брэвис,

Господа.

Джинсы «Левис».

Навсегда!

Занимательная оптика.

Купил на Привозе французский бинокль –

Куда ни посмотришь, повсюду Гренобль.

Личное.

Расцвета лет.

Все нет и нет.

У зеркала.

(палиндром).

Я вижу – жив я.

* * *

Хорошо живется мне.

Без вмешательства извне.

* * *

Не знаю, что осталось,

Покамест на плаву,

Но собственную старость.

Я не переживу.

* * *

Жажду, похоть, аппетит.

Мне никто не запретит.

Быть или не быть.

Боясь, что жизнь не повторится,

Я не решился отравиться.

* * *

Я, признаюсь, с трудом.

Занимаюсь трудом.

Но с большою любовью.

Занимаюсь любовью.

* * *

Мечта исполнилась,

Но жизнь испортилась…

О времени и о себе.

А прошлое лучше, поверьте:

Вчера было дольше до смерти.

После вчерашнего.

Печаль моя светла с утра,

Как пива светлые сорта.

О моем великодушии.

Н. меня обидел лестию.

Так и быть, прощаю бестию.

Центон.

Итак, я жил.

В глухой провинции у моря.

Там был один маркер известный – Моня.

Из грусти пушкинской и средиземной спеси,

Побочный сын мадам Алешкер, тети Песи.

* * *

Леня с Жуковского, пять – это наш человек в Сиракузах.

Время назвать его полное имя еще не пришло.

Молитва.

Всевышний, наведи курсор.

На мой успех, а не позор.

* * *

Не люблю говорить о материи.

На материи пыль да бактерии.

Август.

Абрикосы.

Задарма,

Море разогрето…

Скоро осень.

И зима,

И весна,

И лето.

Минздрафф предупреждает.

Не хлебом единым – И водку едим мы.

Жажда.

(из цикла «Через тернии – к звездам»).

Бессонница. Гомер. Тугие паруса…

Ночь. Улица. Фонарь. Дежурная аптека,

Точнее, магазин: «24…са» –

Обычно в двух шагах, а нынче в двух парсеках.

* * *

Пожертвуйте на храм –

Налейте мне сто грамм.

Лирический алкоголизм.

Я рассветы не встречаю,

Я рассветы отмечаю.

Утро.

Не.

Мое отраже-

Нье.

В моем трельяже.

Год Зеленого Змия.

На этот раз дары волхвов –

«Медофф», «Немирофф» и «Смирнофф».

Плакаты.

* * *

Вон из организма,

Ген алкоголизма!

* * *

Пьянству – бой?

Само собой!

* * *

Шары! Залить их не спеши,

Ведь это зеркало души!

Утро.

Спасибо, сердечный.

Рассол огуречный.

* * *

Я, обычно, утром.

Вечер помню смутно.

* * *

Разобьем.

Копилку –

Разопьем.

Горилку.

Алкоголик в раю.

Волги водки. Амазонки.

Коньяка и самогонки.

* * *

Утром водка.

«Кристалл» –

Днем походка.

«Фристайл».

Коллеги.

Упала бутылка с крепленым,

Разбилась со звоном зеленым.

И лежа мы пили из лужи.

За дело, которому служим.

Со вздохом.

Мы как выпьем – головою в яства.

Или бьем кого-нибудь по линзам.

Нет у нас еще культуры пьянства.

И алкоголизма.

Двоится.

У меня есть шесть кумиров –

Пушкин, Тютчев и «Немирофф».

Самое короткое четверостишье в мире.

Я.

За.

Вя.

Зал!

* * *

Он пил, ты пьешь и начал пить я.

За европейский путь развитья.

Шутка.

Спасибо зарплате.

За кильку в томате.

Не такой уж горький я пропойца…

Да, водку –

В охотку.

Но вермут.

Отвергнут.

Быль.

Руслан и Людмила.

Купили «чернила».

Налили по кубку,

Обмыли покупку.

Пьяный всадник.

(центон).

Он упал возле ног вороного,

Что само по себе и не ново.

Проверено на себе.

И цвет не тот, и запах непривычный.

У этой подозрительной «Пшеничной»,

Состряпанной неведомой рукой, но.

Любимый город может пить спокойно.

Листая календарь.

Пройдет октябрь, придет ноябрь,

Пройдет ноябрь, придет декабрь,

А с ним рождественские скидки.

На алкогольные напитки.

Уверенность в себе.

Один чемпион «Авангарда».

Отметил победу до старта.

Из репортажа.

Оступился Борис –

Молодой футболист,

И сейчас угловой.

Он подаст головой.

* * *

Мой девиз (ни хрена.

Мне в Афинах не дали):

От стакана вина –

К олимпийской медали.

Чистюля.

(прочитайте детям).

Кто чистюля? Наш Анисим.

Он от водки независим.

У него – брависсимо! –

Мыльная зависимость.

После вчерашнего.

Я вспомнил чудные мгновенья,

Но в цепь не складывались звенья.

Ливень.

Ни мусор вынести,

Ни за хлебом сходить.

Только за водкой сбегать.

Знай меру.

Салат, индейка… Полноте!

– Когда вы пьете, помните:

Обильная закуска –

На организм нагрузка.

Пословица и поговорка.

* * *

Алкоголик – денег нолик.

* * *

Пока Минздрав предупреждает,

Коньяк сосуды расширяет.

Евпидокл.

Время пришло рассказать вам об этом достойнейшем муже.

Он никогда… иногда… каждый день напивается дюже.

Утро.

Сто грамм на кружку «Оболони» –

Готов к труду и обороне!

О пользе пьянства.

* * *

На уме у трезвого.

Мало интересного.

* * *

После лишнего.

Любишь ближнего.

* * *

Хорошо быть любителем выпить –

Можно выпить и временно выбыть.

Глядя на пустые бутылки.

Сколько водок, Боже мой,

Сколько пив!

Это даже не запой,

А заплыв.

* * *

Семилуние…

Не наливайте мне больше.

Старое сакэ.

* * *

За школой предлагают.

Дешевое вино.

По улице шагает.

Веселое звено.

* * *

Был человек. Не пил спиртное.

Зимой ходил в одних трусах.

Такие умирают стоя.

На медицинских на весах.

Тосты.

* * *

Поднимем, что ли,

За силу воли!

* * *

Выпьем за.

Тормоза!

Все люди – соседи.

Я сам подлец и лиходей, Но не люблю плохих людей.

* * *

Возлюби врага.

Своего. – Ага!

* * *

Елки-палки, лес зеленый,

Обнимитесь, миллионы!

* * *

Ко мне – благородное чувство.

А чувство к другому – кощунство.

* * *

Когда для чести сердце живо,

Оно уму непостижимо.

Полиглот.

Я владею пятью языками,

Но держу языки за зубами.

* * *

Есть у толкателя ядра.

Из ДСО «Физкульт-ура».

Одна, но пламенная страсть:

Ядром в кого-нибудь попасть.

* * *

Моему нагану.

Все по барабану.

Хокку.

Футбольный клуб «Корсар».

Капитанская повязка.

На глазу у голкипера.

* * *

Коммунальная квартира –

Это тема для Шекспира:

Семь звонков и – раз, два, три…

Семь глазков в одной двери.

* * *

Мы разговариваем с Богом,

Поскольку Он всегда под боком.

* * *

К врагам.

Великодушен,

Я сам.

Съедаю ужин.

* * *

Всегда, когда я бодрствую,

Я злу противоборствую.

* * *

О, знал бы я, что жизнь – сражение,

Я б отменил свое рождение.

О глобальном потеплении.

Видимо, евреи.

Целый мир нагрели.

Парад.

Идет по улице Юннатов.

Передовой отряд приматов.

Наши в городе.

Люблю я, люблю я общественный транспорт.

За то, что, не глядя водителю в паспорт,

Еврей, славянин, молдаванин, чуваш.

Встречают трамвай восклицанием: «Наш!».

Приветствие.

Своим коллегам руку жму я,

Как на дуэли, око жмуря.

Справочная.

Кто виноват?

Что делать? –

Ноль сорок два –

Сто девять.

Лицам всех национальностей.

Давайте делиться,

Улыбками, лица!

Ко Дню пограничника.

– Увы, – вздыхают пограничники.

Вдали от сверстниц симпатичненьких, –

Средь нарушителей границ.

Так мало на-ру-ши-тель-ниц.

* * *

В лесу раздавались учебные стрельбы,

А я предпочел соловьиную трель бы.

* * *

Грызне, рычанию и лаю.

Мое решительное «мяу»!

О них.

И ныне, и глубже копни –

Во всем виноваты они.

И больше, чем инглиш, в аду,

Наверное, идиш в ходу.

* * *

Санта-Клаус – русофоб.

Знайте, дети, этом об.

О моей популярности.

Такого на вечере встреч.

Встречают пожатием плеч.

Двустишье под фотографию.

Я с теми, кто не вышел.

Лицом (смотрите выше).

* * *

По словам одного.

Дебила,

Моя тупость его.

Добила.

* * *

Свой путь земной, мозоли натирая,

Я прохожу голодный и нагой.

Так безгреховно, что ворота рая –

Привет, ребята! – отворю ногой.

* * *

Чтобы летом было им нежарко.

И зимою чтобы – нормалек,

Мне для денег ничего не жалко –

Вот, купил им новый кошелек.

* * *

Я часто, общество любя,

Ему навязывал себя.

Но мне, увы, любое общество.

Предпочитало одиночество.

Реклама.

Икра вкусна, красна, зерниста.

И в каждой банке зерен триста.

За здоровый секс.

Иван Кузьмич, известный морж,

Не любит надувных партнерш –

Тот, кто здоровием не слаб,

Предпочитает снежных баб.

* * *

Мы все равны перед законом,

Который был открыт Ньютоном.

Бескорыстное солнце.

Его восход,

Закат.

Который год.

За так.

Утро.

Крик: «Мо-ло-ко!» –

И иду молоко покупать я.

И Воробьева летит,

И ползут Зильберштейны.

Все мы, соседи, –

Молочные сестры и братья,

Коль молоко.

Из одной покупаем цистерны.

Соседка.

В квадрате окна.

Антонина Кондратьевна.

Видна дотемна.

И невидима затемно.

Четверостишие на вырост.

Я в этом доме рос и вырос.

По всем приметам до того,

Что скоро состоится вынос.

Большого тела моего.

* * *

На пляже Аркадия вечером.

Хотел написать завещание,

Да не углядел за вещами я…

Теперь завещать больше нечего.

Тайная вечеря.

Иисус Христос:

У меня есть тост!

Объявление.

Гангстер.

Даст.

Мастер-

Класс.

* * *

Что лучше – Рада или Дума?

Чума на оба ваших чума.

* * *

Н. – молодой поэт.

В костюме средних лет.

* * *

Эх, стежки-дорожки,

Прыжки, перебежки –

На группу поддержки.

Три группы подножки.

* * *

Кто обидит слабого,

Не получит сладкого!

Кондуктор.

Вы спросили меня – почему.

Я билет оставляю ему?

Потому что билеты в трамвае.

Мой герой от себя отрывает.

Скупой рыцарь.

Для Сеньки деньги – что ты! –

Предмет особой страсти:

Он каждую банкноту.

Закатывает в пластик.

Судьба.

Один ученый муж.

Наказан без вины –

Под колпаком спецслужб,

Под каблуком жены…

* * *

У Левши.

Амеба –

Кореш и.

Зазноба.

Артиллерист.

Когда стреляет.

Он из пушки,

Он попадает.

В дырку сушки.

* * *

Призываю к доброте:

Злые и суворые,

Удаляйте зубы те,

На меня которые!

Маленькие хитрости.

Чтобы не допрыгаться,

Надо меньше двигаться.

На темы воспитания.

Не бейте нашалившее дитя.

Хотя…

* * *

Семен был честным, прямым и смелым.

Таких при жизни обводят мелом.

* * *

Мы с царицею Тамарой.

По больнице ходим парой.

* * *

Не парадокс ли – многие.

Сегодня одинокие?

Кого бить?

Кто виноват – евреи ли, армяне –

Что нет воды ни в том, ни в этом кране?

И грязные ко мне приходят мысли.

Лишь оттого, что я три дня не мылси.

Подставь другую…

О смиренных короткий мой стих:

По щекам их узнаете их.

Патриотическое.

Десять лет без права переписки.

Тем, кто пьет не «Русскую», а виски.

Круглый стол.

Как иереи, так и ламы,

Ксендзы и пасторы, имамы –

Недавно встретились оне.

В одной засушливой стране.

И тут один раввин.

Опустошил графин.

Мораль сей басни такова:

Мордва и в Африке мордва.

Серпентарий.

Какой-то гад.

Какой-то гадине.

Подсыпал яд.

В противоядие.

Красота спасет мир.

Привлечь бы отдельных прохожих.

За непривлекательность рож их.

О вкусах не спорят.

Его возбуждают путаны,

Которые носят сутаны.

* * *

В наших широтах, увы,

Жизнь – не прогулка, не отдых:

Трудно остаться в живых,

Не оставаясь в животных!

* * *

Я уважением к врагу.

Проникся в дружеском кругу.

Дело в шляпе.

У некоторых тел.

Шляп более, чем дел.

ЖЗЛ.

* * *

Ломоносов – голова!

Колет молнией дрова.

* * *

Пятью хлебами диетолог Брэгг.

Мог накормить сто тысяч человек.

* * *

Д. Д. Казанова.

К постели прикован.

* * *

Как-то Марк Шагал.

Иномарком стал.

* * *

В музее восковых фигур.

Эйнштейн ушел на перекур.

* * *

Ади Дасслер – парень ловкий,

Плел не лапти, а кроссовки.

Огюст Люмьер.

На берегу пустынных волн.

Он вдаль глядел и ел попкорн.

Орденоносец.

Есть у меня награды «За.

Предполагаемую смелость»,

«За выдающуюся челюсть».

И «За красивые глаза».

Счастливчик.

Этот старик, малолетки, –

Дедушка русской рулетки.

* * *

Быть можно дельным человеком, –

Сказал поэт, – и красить веко.

А можно быть аристократом.

И ру– при этом -гаться матом.

Практикант.

Молодой парикмахер зачем-то.

С головой накрывает клиентов.

Легкоатлет.

Ох, и прыгал я в Мехико.

Далеко-далеко –

Как прыгун с трамплина.

В Гренобле.

Помню, девушки, сам я еще лечу,

А рекорд.

Уже давно установлен.

Красна девица.

Студентка. Родом из села.

Звонкоголоса. Весела.

Русоволоса.

Белозуба.

На коромысле кейс и туба.

Портрет.

У гладковыбритого пастыря.

Нащечный крест из лейкопластыря.

Знаменосец.

По улочкам.

С флагом.

Прогулочным.

Шагом…

* * *

Не сотвори себе кумира.

(Из афоризмов Ким Чен Ира).

Мы с Тамарой – санитары.

А сегодня Тамара и Клава.

Заручились поддержкой Минздрава –

И куском туалетного мыла.

Всем грязнулям начистили рыло.

* * *

Ян Борисович Каплан.

Пьет вино и курит план.

Ян Борисович Кушнир.

Пьет кефир и рыбий жир.

Юный друг, скажи скорее –

Или спросим ра́ввина –

Кто из названных евреев.

Поступает правильно?

Подельники.

Мы почему сидим в тюрьме?

Нет счастья в серии «эм е».

Напрасно мы отксерили.

Сто гривен этой серии.

Филантроп.

Я к людям отношусь терпимо,

Когда они проходят мимо.

* * *

Не роняй молоток.

На чужой потолок.

* * *

Под подкладкою деньги зашиты –

Вот еще одна степень защиты.

Патриотическое.

Когда я вижу инородца,

Я говорю: «Послушай, враг,

Славянский шкаф не продается.

И не сдается наш «Варяг»!».

* * *

Не отвернусь от нищего – как другу.

Всегда пожму протянутую руку.

С натуры.

Несет бревно душа-девица.

Душа обязана трудиться.

Плакаты на стадионе.

* * *

Быстрота и прыгучесть.

Облегчат вашу участь.

* * *

Если будешь здоров и спортивен,

Заработаешь тысячи гривен.

С первого этажа.

Спустившись по связанным мокрым пеленкам,

Из яслей сбежали четыре ребенка.

Объявление.

Кто не встанет.

На заре,

Опоздает.

На расстрел.

Фома.

Мама била, потому.

Что не слушался, Фому.

Глупый маленький Фома,

Надо слушаться мама́!

Право вето.

Я спросил у правоведа:

«Что такое «право вето»?».

«Это право, – он ответил, –

Наложить на все на свете».

Наблюдение.

В небеса.

Устремляются души.

Телеса.

Остаются на суше.

Закон Чехова.

На стене висит ружье –

Чтой-то будет, е-мое!

Лирическое отступление.

Откапал,

Отплакал.

Октябрь-стиходей.

Снег падал.

На падл.

И хороших людей.

* * *

Тем товарищам виват,

Кто ни в чем не виноват!

Одни за всех.

Харитонов Нестор –

Человек-оркестр.

А Тамара М. –

Женщина-гарем.

О любви к природе.

Я когда-то выкапывал ели.

И сажал их к себе на колени.

Сколько елей (и несколько пихт).

Расцвело на коленях моих!

* * *

Герой труда и трижды – отдыха,

Я совершил четыре подвига.

* * *

Я человекофил,

Но из последних сил.

Без рифмы.

Мы с Тамарой ходим парой,

Мы с Тамарой – понятые.

Вахтеру.

О, сколько баб.

И мужиков.

Вам улыба-

Лось с пропусков!

* * *

На могиле остряка.

Эпитафия: «Пока!».

Левша.

Дядя Леша – народный умелец, левша.

(Далеко дяде Леше за сорок) –

Написал на зубцах одного гребешка.

Все, что в детстве писал на заборах.

О дяде Пете.

У дяди Пети.

Во лбу ни пяди.

Бывают, дети,

Такие дяди.

На маскараде.

Противогаз,

Я знаю вас!

Иванов.

Литератор Гольдман.

Любит самогон.

Пьет под алкогольным.

Псевдонимом он.

А из нашего окна.

С видом на́ море.

Оно –

В нашей камере.

Окно.

* * *

Мы съели друга своего.

Нам будет не хватать его.

Прочитайте детям.

Кто не делает зарядку,

Не пойдет со мной в разведку,

А кто мочится в кроватку,

Превращается в креветку.

Из цикла «Мои соседи».

Иннокентий Филиппович – уникум:

Уложился в прожиточный минимум.

Наблюдение.

Чем веселее продавец,

Тем тяжелее недовес.

В альбом Ь. Ь.

Как кирпича или булыжника.

Моя кривая просит морда,

Так Ваше ангельское личико –

Бисквитно-кремового торта.

Костюм-тройка.

Спортсмен, а не любитель спортца,

Всегда подтянутый и ловкий –

Пилотка, плавки и кроссовки.

В нем выдавали троеборца.

* * *

Что мы можем сказать о евреях,

Если нету воды в батареях?

Патриоту на заметку.

Плакаты для наглядной агитации.

* * *

Не давайте воду.

Этому народу!

* * *

Эй, масон,

Верни озон!

* * *

Не плюй в колодец,

Инородец!

* * *

Наш внутренний ворог,

Танцует «семь сорок»!

* * *

Честь и славу девичью.

Не отдай Гуревичу!

* * *

Все евреи –

Бармалеи!

Славянофильский вопрос.

Войдет ли в горящую избу.

Рахиль Исааковна Гинзбург?

* * *

Для вас, дорогие евреи,

Сегодня открыты все двери,

Объятия вам распростерты.

Вернитесь, жидовские морды.

* * *

В крови не обнаружив допинг,

Герою засчитали подвиг.

Наша Таня громко.

Таня плещется в Оби.

И смеется, – значит,

Удалось ей утопить.

В водоеме мячик.

Очкарик.

Я настолько зоркий сокол,

Что ношу очки без стекол.

Гена.

Гена – маленький пузан,

Целый день оладьи ест.

Не играть такому за.

«Монреаль Канадиенс».

Дядя Вова.

Дядя Вова – людоед.

У него простой обед –

Килограмм вареников.

С мясом современников.

Историйка.

Старый-старый генерал.

Молодого разыграл –

Тихо ядерную кнопку.

Подложил ему под попку.

Тут историйке конец.

Кто остался – молодец.

* * *

Сева – маменькин сынок.

Не заметил разве ты –

Мышцы рук и мышцы ног.

У него не развиты.

Подойду к нему и дам.

По очкам за то, что.

От такого никогда.

Сдачи не дождешься.

Ночная охота.

Охотник Всеволод Фомич.

«Сдаюсь!» – кричит, диван тряся.

Ему опять приснилась дичь.

Отстреливающаяся.

* * *

Господи, прости Ты.

Наши аппетиты.

Солдат и шилом бреется.

Хоккеист из ЦСКА.

Брился лезвием конька.

Синяя птица.

Сорока-воровка,

Вся в татуировках.

* * *

Киллерша после осечки.

Ушла от «макарова» к «стечкину».

Из цикла «Рассказы о профессиях».

* * *

Том – патологоанатом,

Он берет работу на дом,

И у Тома на дому.

Многолюдно потому.

* * *

Офтальмолог и веки проверит,

И зрачки, и – дотошный – семь раз.

Указательным пальцем измерит.

Глубину твоих ласковых глаз.

* * *

Жил да был водолаз – он по службе.

Опускался все глубже и глубже.

* * *

Энтомолог Ю. Рогожин.

С каждой мухой осторожен:

Ведь у мухи на лице.

Не написано «цеце».

* * *

Наша Тома –

Крановщица.

Ей знакома.

Всяка птица.

* * *

На глазах у Вовки кепка,

На носу его – прищепка.

Этот Вовчик, видимо,

Переводчик видео.

* * *

Среди поэтов нет героев –

Их дело семьдесят второе.

Мы ж, повара, всегда в ответе.

За первое, второе, третье.

* * *

Зонтоносец вождя.

Не боится дождя.

* * *

Астроном.

Скучает днем.

Киллер.

Спустил курок –

И на курорт.

Я – ассенизатор…

Ассенизатор – моя профессья.

И в этом весь я. И в этом весь я.

Не имей сто рублей.

Если нет и ста рублей,

Часто так случается –

Круг подруг и круг друзей.

До нуля сужается.

Эльза.

Эльза нравится не всем –

Ей за двадцать – сорок семь.

* * *

В ожидании амнистии.

Мы колонию обчистили.

* * *

Бывают очень титулованные лица –

Одна визитка о двенадцати страницах.

* * *

Сочинение «про это» –

«Как провел я бабье лето».

Из цикла «Телеказусы».

Водитель фуры.

Шо́фер-ас.

На «Драйве» интервью давал.

Гудок цензуры.

Всякий раз.

На пару букв запаздывал.

Кем быть?

Штукатур идет – на ем.

Шапка из «Вечерки».

Заходите вечерком –

Почитать, девчонки!

Наблюдение.

Мы от эволюции устали –

Видоизменяться перестали.

Народный календарь.

В день святой.

Эммануэли.

Я шестой.

В ее постели.

Осень.

Один практичный муж,

Идя, допустим, в гости,

Для перехода луж.

Берет с собою мостик.

Трудоголик.

Я давно не отдыхаю –

Труд пою и отдых хаю.

Дезинфекция в посольстве.

Ночью кто-то средством «Зорро».

Окропил пол-зданьица…

Тараканы сгинут скоро,

А «жучки» останутся.

Сова и жаворонок.

Не кричи.

«Молоко».

С утра,

Поставщик.

Моего.

Двора!

Миллион.

Хомо сапиенсу с виду.

Столько лет не дашь как виду.

О руках.

Нам в одни Создатель руки.

Их дает всего две штуки.

Портрет.

Красна девица, ой красна:

Глаз – отказ и глаз – согласна.

* * *

Невеста берегла невесть.

Откуда взявшуюся честь.

Приговор.

Срок заключения –

До исправления.

Шутят все.

Не только физики, но лирики и клирики,

И даже юмористы и сатирики.

Записки натуралиста.

По-моему, звери.

Совсем оборзели.

Стихи про соловья-разбойника.

Сегодня этот птах.

Находится в бегах.

Высокое звание.

Я отныне дважды.

«Далеко не каждый».

* * *

Пистолет.

Спит в столе.

Спи сто лет,

Пистолет.

Тост.

Когда б ни состоялся вынос –

За то, чтоб мы вас, а не вы нас!

Свободу памяти!

В какое время мы живем –

Часы зашкаливает в нем!

* * *

Вихри враждебные веют над нами,

Темные силы нас злобно гнетут.

Вот как, вот как, веют над нами,

Вот как, вот как, злобно гнетут.

* * *

Кому не известна.

Гражданка Каплан?

Она не за словом.

Полезла в карман.

* * *

Пионеры всей страны.

Делу Ленина верны.

Только двоечник Аверин.

Делу Ленина не верен.

Плакат времен Павлика Морозова.

А ты на папу, мальчик,

Нарыл материальчик?

* * *

Сверяя шаг по Ильичу,

Я не шагаю, а лечу.

* * *

Я так люблю страну родную,

Как и тебе рекомендую!

* * *

Руководствуясь жизненным опытом,

Говорю главным образом шепотом.

Вывеска.

Антиквариат.

(Все для баррикад).

* * *

Бороду даю на отсечение,

Что бессмертно Марксово учение.

Народный календарь.

В календаре моей страны.

Все дни по-своему красны.

Но нет краснее даты.

Дня заработной платы.

* * *

Мы с корефаном, хоть и чокнуты,

В военкомате не зачеркнуты.

В городе N.

В городе (название).

Соцсоревнование.

Бандформирования.

С бандформированием.

* * *

Епифанову Петру.

Дали орден в ЦРУ.

А слова на ордене –

«За измену Родине».

* * *

Свет в глаза в конце туннеля –

«Ты куда это, земеля?».

* * *

Я часто в сети общепита.

Летел на крыльях аппетита.

* * *

Я мало ездил по стране –

Страна поездила по мне.

* * *

В дни зарплаты.

И аванса.

Я приятно.

Волновался.

Первомай.

О, как шагал он по планете.

Когда-то с первого по третье!

А нынче праздник Первомая.

Пришел, прошел, ушел хромая.

* * *

Комсомольцу не к лицу:

Пить,

Курить.

И есть мацу!

* * *

Мне звонят со всех сторон –

Знают все, похоже,

Мой рабочий телефон.

И крестьянский тоже.

* * *

На стомиллионном году эволюции.

У многих людей исчезают иллюзии.

Частушки.

* * *

Ко своей черешенке.

Прилечу на «Першинге».

Крикну с неба: «Здравствуй, Люсь!».

И катапультируюсь.

* * *

В государстве, где вокал.

Жить и строить помогал,

Я за эту бы частушку.

Получил на всю катушку.

* * *

Нынче Ленина ругают,

Я ж по-прежнему люблю.

И гвоздики возлагаю.

К юбилейному рублю.

* * *

Жить стало лучше, веселее, –

Смеются даже в Мавзолее…

К празднику.

На заводе надувных изделий.

Людям деньги выдали шарами,

И они над нашими дворами.

На зарплате к звездам полетели.

* * *

Жил, если помните, Паша.

Был он Морозовым. Наша.

Контрацептивная фабрика.

Имени этого Павлика.

* * *

Я почему люблю кино –

Из всех искусств для нас оно.

Четверостишье, прерванное стуком в дверь.

Сохраняя уверенность.

В завтрашнем дне,

Соблюдайте умеренность.

В том сохране…

Мир!.. Май!..

Я считаю, что труду.

Место где-нибудь в аду.

Без названия.

Хорошо бы куда-то в Торонто.

По делам молодежи и спорта.

А оттуда – в Сорренто по тоже.

Неотложным делам молодежи.

В ногу со временем.

Журчат ручьи,

И ты журчи.

Плакат в столовой.

Мы желаем приятного.

Аппетита народу,

Чтобы пище обратного.

Не было ходу.

Из японской поэзии.

Седьмого ноября.

Смотрю в окно –

Дождь, слякоть.

Поставлю будильник.

На Первое мая…

Ту би ор нот?..

Конечно, быть.

Ходить в кино,

Чечетку бить,

Куда-то ваучер.

Вложить –

И припеваючи.

Дожить.

* * *

Гуд монинг! Гуд ивнинг!

Условный противник!

* * *

Мы с Тамарой, мы с Тамарой.

У отеля ходим парой,

Потому что не по-русски.

Продаваться без нагрузки.

* * *

Я, в каркадэ души не чая,

Меню в столовой изменю:

Я выпью сто стаканов чая –

И чай исчезнет из меню.

Кино: вчера и сегодня.

Светлый путь. Трактористы. Любовь (Яровая).

Беспредел. Террористы. Любовь (групповая).

Прочитайте детям.

Кто не слушается маму,

Не поедет в Алабаму,

Будет жить не в Аризоне,

А тужить в рублевой зоне.

Эпитафия.

Ты когда-то на Второй Цветочной.

Песни пел, стоял на голове,

Но разведка доложила точно,

Где так вольно дышит человек.

Из Гюго.

– Гражданин, вот вы смеетесь –

Видно, с прошлым расстаетесь?

– Да пошел ты, старый хрен!.. –

Отвечает Гуинплен.

Певец.

Как я пел.

О птичках, о погоде!..

Голос сел,

Но тело на свободе.

Экскурсия по чудотворным местам.

А здесь была Доска почета –

Сто фото «наших маяков»,

Тут выступали капли пота.

На ликах передовиков.

* * *

Давай друг друга слушать,

Покуда нас не глушат.

* * *

Не говорите ничего такого,

Иначе упразднят свободу слова.

Спиритизм.

Был как-то медиумом я –

Звал Чаадаева П. Я.,

А после Чаадаева –

Хрущева и Чапаева.

Не отозвался, блин, никто –

Ни Бах, ни Тинторетто,

Ни Каганович, ни Кокто…

Не мистика ли это?!

* * *

А теперь Крестный ход –

Коммунисты, вперед!

Лайфхак.

Чтоб заработать на десерт,

Продайте молот или серп.

Год Лошади.

Новые иконы:

Все святые – конны.

Юбилейное.

Мы намедни отмечали.

Десять лет как отмечтали.

* * *

И если наступит (наступит!) пора.

За правое дело сражаться,

Горнист, разбуди меня в восемь утра…

Нет, в девять… Нет, в десять пятнадцать.

Моя жизнь в искусствах.

Мир добра и зла.

Красота спасла.

Из дневника писателя.

Шерше.

Сокровища.

В душе.

Чудовища.

* * *

Известный графоман.

Пять лет писал роман.

И на роман ушло.

Гусиное крыло.

* * *

На что бы мне настроить лиру,

Чтоб не ходить с сумой по ми́ру?

* * *

Мы намедни за гибель «Титаника».

Отметелили киномеханика.

Ничего мы ему не забыли – ни.

Смерть Чапая, ни слезы Кабирии.

* * *

Мне часто снятся кинодивы –

Они богаты и красивы.

И я, чем черт не шутит, может,

В их снах оказываюсь тоже.

Ремейк.

Говорят, что сняли вновь.

Фильм «Еще раз про любовь»,

Но теперь он сокращен.

До названия «Еще!».

* * *

Последний раз в библиотеке.

Я был примерно в прошлом веке.

Найдена картина.

Вот измена так измена,

Не сгущаю краски я:

И на Рубенса коленах.

Сиживала Саския.

* * *

Я методом тыка.

Рояль изучал –

Ну, где тут музы́ка.

Петра Ильича?

Патриотическое искусствоведение.

Мона Лиза –

Ужасная.

Василиса –

Прекрасная.

Единство противоположностей.

Пишу как дышу третий день уже,

Стихи выдаю на-гора.

Мое вдохновенье – безденежье,

И муза моя – гонорар.

* * *

Без воды ни яблонь дым,

Ни Днепра, ни Камы.

Не дотронусь до воды.

Грязными руками.

* * *

Славлю великое.

Чувство любви ко мне.

* * *

Я был три дня.

В Японии,

Но там меня.

Не поняли…

И я поэзию Басе.

В оригинале не просек.

Из японской поэзии.

Мне редактор хокку.

Сократил на стро́ку.

* * *

Народ я не пойму:

Чего ему так грустно,

Как будто не ему.

Принадлежит искусство?

Скромность.

Нет, это не мои творения,

А человеческого гения.

Абстракционизм.

«Адам и Ева».

(Мужчина слева).

Сюрреализм.

Искусство для.

Искусства, бля.

Соцреализм.

Третьяковка.

«Третья ковка».

Трактовка.

– Донна дома? – в коридор.

Не с букетом – с туей.

Входит как-то Командор.

Собственной статуей.

Убивает Дон-Гуана.

Каменной рукой…

Просто ждать умела Анна,

Как никто другой.

* * *

А. Пушкин – наше все.

В. Ленин всех живее.

К тому не зарастет,

За тем не заржавеет.

* * *

И. Левитан.

Сородичам в угоду.

Оклеветал.

Российскую природу.

Когда говорят музы, пушки молчат?

Моя поэзия когда-то.

Обезоруживала НАТО.

Но в те же дни в садах Одещины.

Из-за меня стрелялись женщины.

* * *

У искусственной березы.

Глицериновые слезы.

* * *

В своих стихах, а также в прозе.

Я глубоко религиозен.

Но только отложу стило –

Религиозен не зело.

Творческая натура.

За что я ненавижу мат:

Все, что ни скажешь, – плагиат.

Прозаики и поэты.

Прозаики – в народ,

А мы наоборот.

Антиквариат.

По старой пыли старого стола.

Крутая нарисована скала –

Работа указательного пальца.

Фламандца или малого голландца.

Искусствоведение.

Если Джотто –

Это что-то,

Кватроченто –

Что-то с чем-то!

«Пора нам в оперу скорей…».

– Ты видал, насколько плоский.

Бюст пуччиниевской Тоски.

– Но зато какие формы.

У беллиниевской Нормы.

* * *

Воспитанник одесского.

Вокала,

Я пел о Мясоедовской.

В Ла Скала.

Партитура, купленная на Староконном рынке.

Бах.

Пиеса.

«Ах,

Одесса!».

* * *

Увидали Каренину – Анна, вы?! –

Как-то утром в раю Черепановы.

В городе Н.

Покуда существует пункт приема.

Цветного металлического лома,

Любого из матерых человечищ.

Надолго в бронзе не увековечишь.

Торжественное открытие.

Мемориального магнита.

На холодильнике пиита.

Литературоведение.

Суровый Дант –

Большой талант,

А не могет.

Писать, как Гет.

Маленькие трагедии.

«Ту би ор нот ту би…» –

Спешил куда-то трагик, –

И Клавдия убил,

Опережая график.

Мечты.

Хочу в любой семье,

Хочу во всех домах,

Как памятник себе,

Стоять в пяти томах.

* * *

Писать как Тютчев или Блок.

Мечтает автор этих строк.

И есть еще одна у автора.

Мечта – ограбить инкассатора.

О духовной пище.

Такую пищу шамая,

Стремится ввысь душа моя.

В альбом.

Вечерний звон – бом-бом,

А утренний – дрень-дрень.

Всю ночь тебе в альбом.

Писал стихотворень.

Новости кино.

Клод Лелюш.

Объелся груш.

«Фанера».

Дуэт не заметил потери певца –

И «Яблочко» – песню допел до конца.

Вверх.

Снизу.

А.

Вниз,

Сверху.

Не.

Всех.

От.

Отличие.

В.

Пишу.

Мой метод.

* * *

Пошел поэт.

Встречать рассвет.

Но, как назло,

Не рассвело.

Мечты.

Елизавета –

Мечта поэта.

А С. Филатова –

Версификатора.

Об этих двух строках.

Эти строки вековые.

Публикуются впервые.

Коллекционеру на заметку.

Перовым, Серовым, Шагалом,

Матиссом, Пикассо, Ван Гогом.

Почтовых открыток немало.

И марок написано много.

В альбом.

Когда б вы знали, мисс,

Какого сора из…

ЖЗЛ.

Известный сказочник Перро.

Макал в чернильницу перо,

И – не поверите, друзья, –

Не отрывая от гуся!

Как отличить хорошего актера от плохого.

Пока до него долетит помидор,

Успеет пригнуться хороший актер.

* * *

Кто штиблет не носит –

Под Толстого косит!

Маленькие трагедии.

Увидел афишу – «Моца́рт и Сальери».

Читаю: «Сальери – Мочалкин Валерий,

Моца́рт (или Мо́царт) – Качалкин Виталий»,

Цианистый калий – цианистый калий.

Безветрие.

Младая осень. Ветра нет.

На ветках яблоки «ранет»,

И неподвижны, как во сне.

Глазные яблоки, оне.

Но мне милей другая осень –

Когда взрывается листва,

Каштаны шлепаются оземь –

Плоды и с треском дерева;

У Лукоморья дуб зеленый,

Как мачта, гнется и скрипит,

Кипит наш разум возмущенный,

Партер и кресла – все кипит.

И пробуждается во мне,

Каких не тысяча, не сотня,

Поэт. Но только не сегодня –

Сегодня… это… ветра нет.

Плакат в библиотеке.

Кафка – духовная хавка.

* * *

Как я хочу глаголом жечь.

Сердца людей, точнее – женщ…

Хэппенинг по Чехову.

Я артисту в профиль.

Запустил картофель,

И заслуженный артист.

В зал пальнул ружьишка из.

Веселые картинки.

У Аполлона.

Костюм от Клена.

* * *

Плесните спиртного!

Молчун, истукан,

Обычно за словом.

Я лезу в стакан.

Роман.

Он двадцать лет спустя написан.

Пером из шляпы Арамиса.

Хичкоку.

Большое спасибо.

За волосы дыбом.

* * *

Стоит кувшин –

Керамика!

Но в нем, увы,

Ни граммика.

* * *

И я.

Музеи посещаю,

Но ничего.

Не похищаю.

* * *

Прочтешь, пускай не книгу,

А только этот стих –

И ты причислен к лику.

Читателей моих.

Еще не вечер.

Жизнь бьет ключом.

А так ниче.

* * *

Война и мир.

Прямой эфир.

Январь.

Я так хотел начать с нуля,

Но память, память, память, бля…

По течению.

Река Веселья синяя,

Цветные берега.

Не в море ли Уныния.

Впадаешь ты, река?

Девятое января. Ночь.

Народ устал, народ отпраздновал.

В январском небе звездный сад –

Как будто пробки от шампанского.

В открытом космосе висят.

Цветочный магазин.

Для тех, кто небогат –

Букеты напрокат.

Настольный календарь.

На календаре.

Май. И на дворе.

Никогда весну.

Не перелистну.

* * *

Пошла горячая вода!

Зашла на цыпочках и с тыла,

Мне очи дланями прикрыла…

«Уж не Горячая ли?» – «Да…».

А через день она остыла,

Потом исчезла навсегда.

Го-о-ол!

Матч команд ветеранов.

Лысый сделал хэт-трик, –

Ах, какой наш Степанов.

Перспективный старик.

Старые песни о новом.

…Спущусь в переходы гитару щипать,

А может, вернусь в кочегарку.

«Товарищ, не в силах я бабки считать», –

Сказал олигарх олигарху.

Россиянам.

Коль пришествия Мессии.

И дождетесь вы поры,

То Единой Он России.

Проиграет выборы.

* * *

А все-таки странно, что взятки.

Берут и в сочельник, и в святки.

* * *

– Скоро в спорте – вот увидишь –

Мы отменим фотофиниш.

Кто кого опередит –

Фотостарт определит.

Двустишие.

Рядом на полке.

Зубы и «Колгейт».

Оборотни в погонах.

Козыряет мент менту –

Оба толстобрюхие,

Оба в среду на посту,

А в четверг на шухере.

* * *

Выпил чай, задернул штору –

И такая тишь да гладь!

Не ходите, дети, в школу,

Замуж,

В Африку гулять.

* * *

Нынче милому не до.

Камасутры и дзюдо –

Заросло цветами.

Старое татами.

* * *

Я сегодня пьяница –

Выпил рюмок двадцать.

Честь имею кланяться,

Падать, подниматься.

Семья и школа.

Раньше мне давали деньги.

ЗА хорошие оценки.

А теперь дают мне деньги.

НА хорошие оценки.

Стриптиз.

Танцует женщина без платья,

И ей за это деньги платят.

В такое время многотрудное.

Не по карману целомудрие.

Вывеска.

Питьевая.

Вода.

Пищевая.

Еда.

Новые товары.

Трехметровая матрешка –

Две недели растаможка.

* * *

Нам ежедневно и упорно.

Инет подсовывает порно,

И я считаю, что нельзя.

На это закрывать глаза.

Год Лошади.

Я бы попросил.

У Бога.

Лошадиных сил.

Немного.

* * *

День весеннего равноденствия.

Ваши действия? Ваши действия?

Апрель.

Поздравляю все тела.

С наступлением тепла!

Тост.

Природа оживает вновь,

Не предавайся грусти.

Давай поднимем за любовь.

И за печаль опустим.

* * *

Пришел гонорар за рассказ «Птичий гам».

Я радуюсь первым весенним деньгам.

Третья суббота мая.

С Днем Европы,

Эфиопы!

Спальный район.

Яма. Сумрак.

Камасутра.

Реклама порножурнала.

Взгляни, какая низость –

Физическая близость.

Арифметика бедности.

Три кусочка мяса.

На четыре раза.

Прямой эфир.

Внезапно скончался наш гость из Панамы.

Почтим его память минутой рекламы.

2027. Юбилей.

Пятнадцать лет,

Как света нет.

Не судьба.

Я стал космонавтом,

Но с детства мечтал.

Работать на славном.

Заводе «Кристалл».

Осень.

Унылая пора.

Что наша жизнь? Вчера.

Из дневника.

Не все, что хотели,

Мы осуществили –

В семь двадцать взлетели,

В семь тридцать приплыли.

* * *

Справедливость существует.

Зло живет и торжествует.

Тщеславное.

Нет на свете печальней выноса.

Чем из Книги рекордов Гиннесса.

* * *

Свойство счастья –

Истощаться.

Только позови.

Беда.

(Не счастие – замечу).

Всегда.

Пойдет тебе навстречу.

Спорт и жизнь.

Речь идет не о победах –

О рекордах мировых:

Не в забегах, а в побегах.

Устанавливают их.

Сентябрь.

(Зарисовка).

Не семь и не восемь –

Без четверти осень,

Без четверти серо и сыро,

И смотрит в оконце.

Уставшее солнце.

Кусочком голландского сыра.

* * *

Человек рожден для счастья.

Главное – не обольщаться.

Из милицейского протокола.

Нападавшие сбежали –

Пострадавших задержали.

* * *

Глубока страна моя родная –

Никогда не опущусь до дна я.

Символическая плата.

Я работаю, как вол,

За фаллический симво́л.

О красоте.

Сжигатель жира.

Спасет полмира.

Маленькие хитрости.

Хотите выглядеть моложе?

Мы тоже.

Не падайте духом.

Из колодца песня льется –

Не сдается наш «Варяг»…

Это я на дно колодца.

Духом нет, а телом – бряк!

* * *

«Нет объяснения у чуда».

Душа от страха иногда.

Уходит в пятки. Но откуда?

И возвращается куда?

Плакат.

От простых приседаний –

К олимпийской медали!

Октябрь.

Благие новости народу.

Несла ведущая пока,

Под ней бегущая строка.

Сулила теплую погоду.

Промчались радужные титры.

Где ж вы, «плюс двадцать – двадцать два»?

Ужель и цифры, цифры, цифры –

Слова, слова, слова, слова…

Время, назад!

Декабрь, ноябрь, октябрь… Все толще.

Мой календарь. И мыло тоже.

Барахолка.

Куплю себе старые туфли,

Зато на обратном ходу –

В Союз нерушимый республик.

Здоровым и юным приду.

* * *

Пред лицом неминуемой гибели.

Мы купили, открыли и выпили.

А пока я ходил за второй,

Астероид прошел стороной.

* * *

Я жаждал праздника в четверг,

От праздника – подарка.

В четверг пошел на фейерверк,

А это – газосварка.

* * *

Жил художник на свободе,

Никогда не рисковал,

Но однажды на банкноте.

Два нуля дорисовал…

Воспоминание.

Я ходил почти домой.

К девочке начитанной.

Мы в парадной чмокались –

И очками чокались.

* * *

Вечор.

Запотели оконные стекла.

Протер –

Оказалось, очки, а не окна.

Пространство и время.

Полдень. До пяти.

Пять часов пути.

* * *

Я лечу за оушн –

Родина, бывай!

Не звони мне больше,

Мой второй трамвай.

В келье.

Домашний кино-

Театрик «Инок».

Про это.

На прошлой неделе.

Все к этому шло,

Пока в самом деле.

Не произошло.

* * *

У Тамарки белье.

И парфюмы из Франции,

Ведь мужчин у нее,

Как витков у инфляции.

* * *

Иногда наш звездный час.

Наступает после нас.

Палиндром.

Кинем, Боб, обменник?

Квартира.

Кошка и гармошка –

Вот и весь уют.

Но зато окошко.

С видом на салют.

* * *

О здоровье: было, но не.

Приложилось остальное.

* * *

Я всегда на марше.

От греха подальше.

* * *

…А за окном то дождь, то снег.

Идут, переходя на бег.

* * *

Бывает так: стоишь на остановке,

Трамвая нет, и кто-нибудь такси.

Берет – и уезжает восвояси.

А люди пе-ре-гля-ды-ва-ют-ся…

Жилище.

В нашей теплой конуре.

Обстановка стильная,

Все удобства. Во дворе –

Спальня и гостиная.

Объявление.

Лечение.

Наивности.

Лишением.

Невинности.

Кубок УЕФА.

Три – ноль в пользу англичан.

Никакой интриги.

Разница не в три мяча,

Разница в три лиги.

Апрель.

Былинка оживает.

Под солнечным лучом,

И в жизни так бывает,

Как более ни в чем.

Глядя на электросчетчик.

Как хорошо и даже здорово,

Что жизнь за ночь берет недорого!

Из цикла «Времена года».

Нынче праздник цветов.

И у нас, и в глубинке.

У нарядных ментов.

Надувные дубинки.

* * *

Никого,

Кто с того возвратился бы света.

Отчего?

Возвращаться – плохая примета.

* * *

Почти зима –

Ноябрь уже,

А мне бы в май.

На ПМЖ.

* * *

Пока на улице мороз,

Не впасть ли нам в анабиоз?

Цирк.

Веселые жонглеры.

Шагают на руках.

Отважные саперы.

Витают в облаках.

Ночной разговор.

– Глянь, огонек.

Бежит, Санек!

– Так это ж, Нюр,

Бикфордов шнур.

Скромность.

Идя с работы поздним вечером,

Хочу остаться незамеченным.

Новые товары.

Один убит и трое ранены.

На остановке за углом.

– Мужчина, где вы брали браунинг?

– В универмаге.

– И почем?

* * *

Стоит на улице фургон.

И провоцирует угон.

Спорт и труд рядом идут.

Хорошо бы к лету.

Одержать победу.

На чемпионате.

Мира по зарплате.

Про новые русские игры.

Пьедестал.

Почета?

А места.

Почем там?

Оптимистическое.

Товарищ, верь! Придет пора.

Достатка и правопорядка,

Но до нее – на наших пятках.

Напишут наши номера.

Из древнегреческого.

Нектор, шагая однажды по Дельфам, увидел Фемиду.

– Ба, – удивляется он, – ты и весами берешь!

* * *

Мы не настолько сегодня богаты,

Чтоб получать небольшие зарплаты.

Аншлаг.

На ракеты.

С Родины.

Все билеты.

Проданы.

* * *

Что, скажите, такое.

Во дворе за столетье –

Не одно, так другое,

Не другое, так третье.

…К счастью.

Я знаю сто одну примету.

Приметы есть – а счастья нету.

Кришнаитское.

Очередная смена тела…

Как это все осточертело!

* * *

Мы поминаем Бога всуе,

Когда у Бога просим у.е.

На отключение света.

Ты скажи спасибо, население,

Что тебе не отключают зрение!

И о погоде.

Прогноз.

Такой же,

Как всегда –

Мороз.

По коже,

Господа.

Зимние грезы.

Снегом стать хорошо бы.

В середине пути,

Одновременно чтобы.

И лежать, и идти.

* * *

Уж небеса весною дышат –

И у сосулек едет крыша.

* * *

Дисциплина, как Байрон, хромает.

Круглый год. Но особенно в мае.

* * *

Я шел по городу – и вдруг.

Упал на голову утюг.

И все печали прежних дней.

Разгладил в памяти моей.

* * *

Аморально,

А нормально.

Неприлично,

А привычно.

Занимательная оптика.

Я в подзорную трубу.

Увидал себя в гробу.

* * *

Как я люблю тебя, о жизнь!

Но жизнь сказала: «Отвяжись!».

* * *

Доселе было тридцать восемь.

Их у меня. Не жен, а весен.

Увы, мне каждая весна.

Всего три месяца верна.

О тренажерах.

Лифты лучше, чем ступени.

Развивают мышцы лени.

Побочный эффект.

Время лечит, но кажись,

Укорачивает жизнь.

Маленькие хитрости.

(Не выбрасывайте использованную.

жевательную резинку).

Из жевательной резинки –

Килограммов из пяти –

Можно вылепить ботинки.

Для последнего пути.

Светофор.

Красный.

Желтый.

Да пошел ты!

Новые товары.

* * *

Супермодные очки:

Вместо стекол – пятачки.

* * *

Плавленый сырок.

«Бедность – не порок».

* * *

Накомарник.

От Армани.

* * *

Бумажник из кожи какого-то дивного зверя. Вестимо,

Цена где-то в десять-одиннадцать раз превышает вместимость.

* * *

– Упал-отжался!

– А где «пожалуйста»?

Напоминание.

Земля, товарищи земляне,

В одном пока что экземпляре.

Юбилей.

Сто лет –

Не без году неделя –

Как виден свет.

В конце тоннеля.

* * *

Пройдут года.

И что тогда?

Время, вперед!

(Диптих).

* * *

За годом год.

Идут года.

Вперед,

А не туда-сюда.

* * *

Как жаль, что мы живем, ребятки,

В хронологическом порядке.

* * *

Грязна,

Тесна,

Огнеопасна,

Земля –

Семь бля,

Но жизнь прекрасна!

Весна.

О, как мне хорошо,

О, как мне хорошо,

О, как мне хорошо.

За пятьдесят.

* * *

За окном сентябрь провода качает,

А евреи уж Новый год встречают.

Хокку.

Нелетная погода?

Долгий-долгий след.

Птичьих лап на снегу.

Звоните сейчас.

Английский за ночь. Аудит.

(По фотографии). Консалтинг.

Увеличение груди.

Реализация пенальти.

Из услышанного.

– Сразу после праздников,

Как на сердце? – Разненько.

Веселая история.

Везли как-то кони.

По улице гроб,

В котором покойник.

Смеялся взахлеб.

* * *

На себе несет улитка.

Дом, арраrtаmеntо[4].

На лице ее улыбка,

Несмотря на енто.

* * *

Мяч утонул, все набекрень –

Сегодня не Татьянин день.

* * *

На что, бодибилдер, потратил.

Ты целое множество дней?

Подумай об этом, приятель,

Двуглавою мышцей своей.

* * *

Живет.

Человек, поживает,

Но время его.

Поджимает.

О другом.

В лужах солнце плавает,

Расцвело алоэ.

Но не это главное,

Главное – другое.

Тост.

Сегодня будни, завтра праздники –

За жизнь в ее многообразии!

Что наша жизнь? Игра…

Трижды девять – двадцать семь,

Что понравится не всем.

Загадка.

На углу стоит девица –

И товар, и продавщица.

Риторические вопросы.

* * *

Почему беззаконие.

Нам закона знакомее?

* * *

Есть ли буи.

В море любви?

* * *

А красота спасет одну.

Отдельно взятую страну?

* * *

Всегда ль медаль за светлый путь.

Найдет заслуженную грудь?

Скороговорка.

Над колыбелью гобелен,

На гобелене Гуинплен.

Перебейнос.

Товарищ, смените фамилию, –

Она призывает к насилию.

Мудреное слово.

Гетероесаул… гетероаксакал…

Гетеросексуал к гетере поскакал.

М.

Я художнику Шагалу.

Тезка по инициалу.

Смена бола.

Нападающий ушел.

Из футбола в баскетбол.

* * *

Балагуру –

Ургант гуру.

* * *

Мавзолей.

Дю Солей.

* * *

И смельчак.

Измельчал.

* * *

Накоплю деньжат.

Пусть себе лежат.

* * *

Порносайт –

Город-сайт.

* * *

Самолетом боязно –

Полетаю поездом.

* * *

Не все де-юре.

В прокуратуре.

* * *

Дни.

Это.

Жи.

Зни.

Эта.

Жи.

Из Тютчева.

Ни ФРГ, ни Лихтенштейн.

Умом Россию нихт ферштейн.

Больничные зарисовки.

Ходят люди по палате,

Прижимают попы к вате.

Измена.

Верочкин спутник –

Вероотступник.

Титры.

Костюм ведущей –

От райских кущей.

Коррупция.

Куда ни.

Глянь,

На длани –

Дань.

Клятва.

Чтоб я так жил,

Детектор лжи!

Вечная молодость.

Мне, господа,

И ста нет.

И никогда.

Не станет.

Завтрак.

Салями с помидорами.

Соль, ля, ми, до, ре, до, ре, ми.

Занимательная физкультура.

Представители всякого пола.

Отжиматься умеют от пола.

Никому не под силу пока.

Отжимания от потолка.

* * *

Он ходит в матросском костюмчике с детства,

Поскольку нет времени переодеться.

* * *

В Сан-Педро и в Сантьяго.

Ни одного святаго.

* * *

Мы с Тамарой ходим парой,

Мы с Тамарой – пароходы.

* * *

Люди добры.

И я до поры.

Эскулап.

Как увижу грацию,

Провожу пальпацию.

Аня.

Она.

Моя.

От А.

До Я.

Светило.

В Одессе, в Киевском районе,

Живет один языковед.

Таких, как он, на Украине.

И в Украине больше нет.

В часовой мастерской.

– Утром встал будильник «Сейко».

Может, что-то с батарейкой?

– Успокойтесь. Просто солнце.

Замерло над горизонтцем.

Склероз.

Помнишь, Леня, как в рулетку.

Мы играли через сетку?

* * *

Зайдешь, бывало, в Феисбук.

По лайки.

И не заметишь, что без брюк,

Без майки.

* * *

Во Фейсбуке на стене.

Истина на истине.

* * *

Я ловлю себя на мысли,

Что ко мне приходят мысли.

* * *

Господь дает добро.

На зло и на добро.

* * *

В но-

Ябре.

Я – бре-

Вно.

Экзамен в разведшколе.

– Что такое «брутто»?

– Брутто –

Вес шпиона с парашютом.

Урок литературы в школе милиции.

Кто заказал, когда, кому.

Четвероногое Муму?

И чьи особые приметы –

«В багрец и золото одеты»?

* * *

Двенадцать ульев –

Пасека.

Двенадцать стульев –

Классика.

* * *

Моя первая книжка –

«Колобок»… или «Пышка».

* * *

Я зеркально изменил.

Паспортное имя:

Я уже не Михаил –

Лиахим, Ашим я.

* * *

Мой кот по имени Василий.

Любой собаки баскервилей.

В альбом.

Хоть редко, хоть в неделю раз.

Причальте к берегу баркас.

* * *

Мой щит на вратах Цареграда.

Кудрявая, что ж ты не рада?

* * *

Я с вами фамильярен,

Ля, фа, ми, фа, ми, ля, ре.

Редкое насекомое.

У меня в кабинете –

Уменявка Бинетти.

* * *

Афоризмы –

Школа жизни.

Дуэт.

1-й голос: Всюду жизнь привольна и широка…

2-й голос: Все пройдет, как с белых яблонь дым.

1-й голос: Молодым везде у нас дорога…

2-й голос: Я не буду больше молодым.

По алфавиту.

А.Б.В. – семья, друзья.

Государство – это Я.

Одностишье, которое со временем станет четверостишьем.

Одно копыто я уже отбросил.

* * *

Улица Беспечная –

Вот моя начальная.

Улица Печальная –

Вот моя конечная.

Оксюморон.

Просторы.

Андорры.

О скульпторе:

(Палиндром).

НедоРоден.

Палиндром Ньютона.

Ялбоко, бля!

* * *

Горки –

Это топонИм.

Горький.

Топ-топ-топ по ним.

* * *

При навознике – молчок,

Потому что он жучок.

Литературная частушка.

Полюбила я поэта,

Как Дубровского Джульетта,

Как Татьяна Ларина.

Инженера Гарина.

Психоанализ.

Хотя.

Наука.

Много.

Может.

Гитик,

С ума сошел мой психоаналитик.

* * *

Музтовары.

Праздничные скидки.

На альты и скрипки.

Страдивари.

Мемуары.

У папа́ была корзина –

Он ходил по магазинам.

У мама́ была двустволка –

Ствол на зайца, ствол на волка…

* * *

У меня на книжке –

Ни рубля, ни фишки.

У меня в копилке.

Хвойные опилки.

* * *

Я легких лайков не ищу –

Детей и кошек не пощу.

Палиндромы.

* * *

Бодибилдер Фред: Либидо б!

* * *

У.е? Nо mоnеу.

* * *

В. И. жив!

* * *

И Матисс едом одесситами.

* * *

О, «Лимончики!» Кич, но мило.

Схихи.

Читатель, тут не опечатка –

Такая у тебя сетчатка.

Секрет моей молодости.

Почти везде, где побывал –

От Бухары до Шепетовки, –

Я в тире время убивал.

Из пневматической винтовки.

Реклама.

Китайские часы.

Гарантия – часы!!!

* * *

– Ты куда, змея?

– На круги своя.

* * *

Когда я зверею –

Добрею.

Когда я людею –

Лютею.

* * *

Из конструктора «Лего».

Я собрал альтер эго.

Земной шар.

Боже, куда мы,

Боже, куда.

Катимся, дамы.

И господа?!

Первое апреля.

Я пошутил… А верят многие,

Что в институте метрологии.

Висит картина «Переход.

Суворова на час вперед».

Из рода в род.

Чтоб не случился моветон,

Прочти и в памяти храни:

Жорж Санд – она, Агриппа – он.

И мцыри – он, а не они.

* * *

Вот скороговорье.

О моем здоровье:

Шлакомер зашкален,

Кашлемер закашлян.

Крест.

Я.

На грани.

Вымирани.

Я.

Скороговорка.

В овсе – оружие, и все.

Во всеоружии в овсе.

Любовный треугольник.

Большая книга одесского юмора

Под цифрами на почтовом конверте.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Перед вскрытием сплясать.

Загадки.

* * *

Избушка – ни окошка! –

На человечьих ножках.

(Раздевалка на пляже)

* * *

Рук нет, а ниче.

(Венера Милосская)

* * *

Усопших много –

Он один у переправы.

(Харон)

* * *

Стопудовая дубина.

Класса «Родина – чужбина».

(Ракета дальнего радиуса действия)

* * *

Без него наших органов слуха.

Не видать нам как третьего уха.

(Зеркало)

* * *

Я его не роняю,

Я его сохраняю.

(Достоинство)

* * *

Миллионы людей.

Занимаются ей.

(Любовь)

Одна загадка – две отгадки.

Зимой и летом.

Оно не в этом.

(Счастье. Деньги)

Дополнение к словарю Даля.

(новые пословицы, поговорки, народные приметы).

Аппетит все чувства победит.

Водка дешевая – тыква тяжелая.

Век ту би – век терпи.

Феличита, когда совесть чиста.

Сколько волка ни корми – волк не станет шер ами.

Ни в карман, ни в капюшон.

Не положишь «данке шен».

Пойду дворами – вернусь с дровами.

Кто сеет и косит, от отдыха косит.

Поругаюсь с милкою –

Пересплю с бутылкою.

Денег нет – считай, поэт.

Жить без обману – не по карману.

Лучше надоесть, чем недоесть.

Лучше килька в руках, чем лосось в облаках.

На каждый хот-дог не накинешь роток.

Жить – здоровью вредить.

Май – смокинг сымай!

Музыка народная.

Во субботу после пьянки.

Заиграю на тальянке…

Частушки и страдания.

Акулина, как улитка,

Еле к милому бредет.

Ох, обгонит ее Лидка,

Ох, Тамарка обойдет.

* * *

Агроном товарищ Коган.

Политически подкован –

Баб зовет на тет-а-тет.

В сеновальный кабинет.

* * *

А у Павла и Петра.

После тайной вечери.

Боли жуткие с утра.

В голове и печени.

* * *

Мне сто баксов предлагал.

Олигарх из Выборга,

Мне моргал один нахал –

Ничего не выморгал.

* * *

Говорят, что голубой –

Мой загадочный френдбой,

Говорят, что спит он.

С Вессоном и Смитом.

* * *

Я спросила: «Дорогой,

Ты чего ходил к другой?».

Он ответил: «Дюже, Надь,

Я хотел поужинать».

* * *

Не дари мне, Ленчик,

Газовый баллончик.

Пусть меня, красивую,

Мужики насилуют.

* * *

Я на лавочке сидела.

И считала части тела –

Не забыла ли чего.

У миленка моего?

* * *

Золотые огоньки,

Берега далекие,

Там крутые женихи,

А у нас пологие.

* * *

Я восьмого сентября.

Не почувствовал себя.

И уже девятый день.

Не отбрасываю тень.

* * *

Я сладка и грешным делом,

Я с лотка торгую телом.

Килограмм – полдоллара,

Что совсем недорого.

* * *

В на колесиках кровать.

Запрягу я мерина.

Ночевать и кочевать.

Буду одновременно.

* * *

Било семь, а было восемь –

Отставали ходики.

Било до, а было после.

Утренней эротики.

* * *

Я испанский сапожок.

Припасла для дроли.

Ну выкладывай, дружок,

Явки и пароли!

* * *

Я такую ближнюю.

Возлюбил под вишнею,

Что забыл про прежнюю,

Ту что под черешнею.

* * *

Полюбила я шпиона.

За четырнадцать имен:

Вон идет моя Алена –

Он же Сидоров Семен.

* * *

Во субботу после пьянки.

Заиграю на тальянке.

Напужаю милую.

Хавою нагилою.

* * *

Не веди меня в кафе,

Не зови на дансинг,

Я тебе за СКВ.

Без кафе отдамси.

* * *

Комбайнера Михаила.

Я на сене полюбила.

А сегодня на углю.

Карбонария люблю.

* * *

Меня доктор принимал –

Психоаналитчик,

Доктор сам с меня снимал.

И пальто, и лифчик.

* * *

Посижу с Камиллою,

Полежу с Полиною,

А потом и милую.

Навещу с повинною.

* * *

Заросла тропа к скелету.

Моему великому.

Кану в Лету, кану в Лету,

Кану – и не выкану.

Машинка времени.

Ненавижу порожние.

Заварные пирожные.

Прогулка туда и обратно.

Ать-два, три, четыре, пять.

Пять, четыре, три, два-ать.

Задачка.

В цирке фокусник из горна.

Выдул семь кило попкорна.

Сколько выдаст он попкорну,

Если дать ему валторну?

Из японской поэзии.

* * *

Режу лук.

Чтобы слезы текли не зря,

Думаю о грустном.

* * *

Укушу и Укокошу.

Схватили друг друга за волосы.

В споре рождается лысина.

Отказываюсь понимать.

Гулять в июле.

По Интернету:

Сидеть на стуле.

Спиною к лету?!

Прогулка.

Я с ротвейлером иду.

У него на поводу.

Команда.

Пас! Удар! Бросок! Свеча!..

Все – кудесники мяча.

В этой нашей сборной.

Футбаскетгандбольной.

Придумал.

Геннадий Волков на урок.

Принес свой собственный звонок:

Учитель вызывает Гену –

Но тут звонок на перемену.

Телефонный аппарат –

Розовый с узором.

На такой не позвонят.

С важным разговором.

Тяжелый кулак.

У меня кулак здоровый –

Двадцатикилограммовый.

Кабы мог его поднять,

Я бы многим дал понять.

Хард-рок.

Хочешь – играй в покер.

Или жуй листья коки,

Пей «Джонни Уокер»…

Но только после того,

Но только после того,

Но только после того,

Как ты сделал уроки!

Ш-ш-школа.

Миша в шлеме, Маша в каске,

Тише, Глеб. Учти, Илья, –

Шесть зарубок на указке.

Нашего учителя.

Утро.

Пора.

Вставать.

Пока,

Кровать!

Пересмешники.

В заморских странах обитают.

Такого рода попугаи,

Что, сидя на ветвях, болтают.

По-человечески – ногами.

Новые товары.

Зонт от дождя на длинной ручке –

Чтоб разгонять на небе тучки.

Новости культуры.

Вчера на кладбище скелет.

Исполнил песни прошлых лет.

Маленькие хитрости.

Дверь открывается ключом.

Гораздо легче, чем плечом.

Очевидное – невероятное.

Однажды на дне знаменитого Нила.

Нашел я кусок туалетного мыла –

Душистого мыла, хорошего,

Немного лишь илом поросшего.

* * *

Немудрено,

Что так устал:

Не ел всю ночь,

Весь день не спал.

Машинка времени.

Это не роскошь, а средство.

Передвижения в детство.

ЖЗЛ.

Александер Грейам Белл.

Телефона не имел.

Не поэтому ли он.

И придумал телефон?

* * *

Чуден Нил и берег Нила.

(Вид из пасти крокодила).

Два аппетита.

Зорька съела сена стог.

А Буренка – только сто г.

* * *

Я обо всем.

Читаю книжки,

Чтоб знать о нем.

Не понаслышке.

Почему в харчевни Того.

Не пускают носорогов?

Носорог в один присест.

Занимает сорок мест.

* * *

Наблюдение: в июле.

Мало снега и сосулек.

* * *

С таким рысаком я, ребята, знаком,

Который мечтает побыть седоком.

О легких прогулках верхом, с ветерком.

Мечтает, вздыхает, не знает – на ком.

Копилка.

Денег у меня –

Полная свинья.

Ш-ш!

Шесть шпионов шепотом.

Обменялись опытом.

Прибой.

Жара пополудни –

Сто градусов аж.

И волны, как люди,

Стремятся на пляж.

Загар.

Солнце на пляже.

Печет, а не греет.

Кто ни приляжет –

Мгновенно негреет.

* * *

Я ем пирожное «корзинку»,

А друг мой клянчит половинку.

Мне поделиться с ним пирожным.

Не представляется возможным.

Объявление.

Нужен мальчик для битья.

Очень ждем тебя, дитя.

Хотите – верьте…

Был у меня.

Ученый полоз.

Он выполнял.

Команду «Голос!».

Декабрь.

Нечаянно, летом,

Я сел на ежа.

А память об этом.

Доныне свежа.

* * *

Не есть хорошо –

Не есть хорошо.

* * *

Идя своей дорожкою,

Ем пирожки с картошкою.

Потом иду и думаю:

«Куда я дел еду мою?».

* * *

Люблю животное верблюд –

Верблюды в душу не плюют.

Школьные частушки.

Не ходите, дети, в школы,

Не ходите в средние –

Эти дроби и глаголы.

Для здоровья вредные.

* * *

Хорошо быть замужем.

За красивым завучем –

И пятерки в четверти,

И подружки при смерти.

Утро.

Сделал зарядку –

Снова в кроватку.

Плакат в столовой.

Пока едим, мы.

Непобедимы!

В альбом.

Я потому пишу о звездах,

Что звезды украшают воздух.

Весна.

Весна – пора романчиков.

У девочек и мальчиков.

* * *

Я Самойлову Ритку унижу,

Потому что ее ненавижу.

После школы нечаянно встречу,

Но пройду и в упор не замечу.

* * *

Я шел вдоль берега. Скучал.

К моллюску в домик постучал.

«Добро пожаловать!» – услышал,

Но не вошел. И он не вышел.

В трамвае.

Это место у окна.

Увидали оба –

Дед и Степа. Обогнал.

Старикана Степа.

Обогнал – и, стало быть,

Это место – Степино…

Расторопней надо быть,

В старости – особенно.

* * *

Немецкие овчарки –

Собаки иномарки.

* * *

Суп Супыч в тарелке ворсинку нашел.

Наверно, – подумал, – Шуб Шубыч прошел.

* * *

Есть на свете баобаб:

Что ни плод – люля-кебаб,

И алоэ: что ни плод –

С колбасою бутерброд.

Маленькие хитрости.

За деньги не купишь здоровья.

Оно-то, наверное, так.

Но к шишке приложишь пятак –

И шишка исчезнет с надбровья.

Новость.

В январе объелся некто.

Макарониной одной.

Триста восемьдесят метров.

Макаронина длиной.

В мире вещей.

Полупальто,

А полу – что?

* * *

Бульдог Маркиз –

Известный модник.

Последний писк –

Его намордник.

Колыбельная.

Закрой все вкладки.

И спи, мой сладкий.

* * *

Ужеед звонит ужу:

«Я без ужина сижу!».

«Уже еду, уже еду!» –

Уж ответил ужееду.

Настольная книга путешественника.

Мой шар земной.

Всегда со мной.

* * *

Весной купил рюкзак и компас,

Но лето просидел у компа-с.

* * *

Не в Одессе, а в Питере с пирса.

Прыгнул в воду я – и простудился,

Потому что чужой водоем.

Оказал мне холодный прием.

Вокруг света.

В Саудовской Аравии.

Нет места порнографии.

И эротические сны.

Давным-давно запрещены…

Пить!

Глас вопиющего в пустыне:

«Мар-ти-ни!».

* * *

Дывлюсь я на нэбо – звезда от звезды,

Как в нашей деревне изба от избы.

Планета пуритан.

Там на порносайтах –

Сага о Форсайтах.

Эволюция.

Штук триста нудистов на пляже морском.

А все начиналось с ходьбы босиком.

Мисс «Бюст».

У Нормы Крис.

Такая грудь,

Что к сердцу мисс.

Не близок путь.

У нас и у них.

В Йорках и -Авивах.

Главное – нажива.

А у нас в Дубравах.

Верховенство права.

Патриотическое.

Нет у нашей мафии.

Пятен в биографии.

* * *

У майамских копов.

Лица остолопов.

А моя милиция.

Не майамилицая.

Отрезан от мира.

И дороги нет,

И дорог инет.

Библейское.

И водил сорок лет по пескам свой народ Моисей,

Дабы вымерли все, кто кричал: «Ю эс эй! Ю эс эй!».

* * *

Я тружусь.

Инженером в Саратове.

Улыбается жизнь.

Виновато мне.

* * *

Я с детства не любил Прованс.

Я с детства жил на Молдаванс.

* * *

– Ду ю спик инглиш?

– Или!

* * *

Я на десять долларов.

Пообедал здорово.

Вот какие странные.

Деньги иностранные.

Японский учебник.

Курс молодого.

Городового.

Памятник.

Здесь от укусов комаров болотных.

Погиб на аллигаторов охотник.

* * *

А в городе Батуме.

Вегетарьянец умер.

От передозировки.

Редиски и морковки.

* * *

Шотландия – родина виски.

Там виски хлобыщут из миски.

* * *

Чудо-блюдо рыба-фиш.

Не нуждается в афиш.

* * *

Кому поэзия и проза,

А мне милей дары Привоза.

Рубаи.

Ты отвергла мои угощения, блин, –

Бастурму, шаурму и печения, блин.

Но клянусь на халве и Омаре Хайяме,

Что прощу тебя… после отмщения, блин.

Из английской поэзии.

Я так за «Эвертон» болел,

Что он «Манчестер» одолел.

Попурри.

Далеко-далеко на озере Чад.

Копыта жирафа как сердце стучат.

Мемориальная доска.

В этом доме бил баклуши.

Александр Сергеич Пушкин.

* * *

Один черноморский бычок.

Заплыл в туалетный бачок.

* * *

Мустанги косят в прерии.

От службы в кавалерии.

Городок наш – ничего.

В Петропашуткине.

Дороги жуткие.

Зато прохожие.

С утра хорошие.

Отпуск.

Телеканалы –

Мои Канары.

Сон.

…И длинный-длинный-длинный поезд.

Куда-то мчался-мчался-мчался…

И не кончался – словно пояс.

На теле глобуса вращался.

В ногу со временем.

Летом у Италии.

Силуэт сандалии.

Путевые заметки.

Студентку в легком свитере.

Я встретил в летнем Питере.

И с ней такой несмелою.

Остался на ночь белую.

Письмо.

Дорогие товарищи с Севера.

Нас на станции ровно семеро.

Здесь у моря, у моря южного.

Коллектива нет более дружного.

Мы гостей у себя на станции.

Звонкой песней встречаем, танцами.

Если будете в Антарктиде,

Обязательно заходите.

У реки.

На березе рыба-язь –

У язя водобоязнь.

* * *

В Осаке.

Во – сакэ!

Вокруг света.

Поверье бытует в Канаде,

В суровой хоккейной среде,

Что женщина в клубной команде,

Тем более в сборной – к беде.

* * *

Хорошо в деревне летом.

И в лесу, и на реке.

Без браслета и с браслетом.

На ноге или руке.

Туризм двадцать второго столетия.

У кого нет «зелени».

На машину времени,

Те обычно пехом.

Чешут по эпохам.

Из индийской поэзии.

Я лежу.

В реанимации,

Тихо жду.

Реинкарнации.

* * *

Тиха украинская ночь.

В такую ночь грешно не мочь.

На дне.

Подводная – товарищи, сюда смотрите! – съемка:

Сейчас отсюда выплывет карасик или семга.

* * *

Английский чай –

Индийский, чай.

* * *

Однажды в Европе на улице-стрите.

Столкнулись две тени, два призрака, духа.

Сказали друг другу – айм сори-простите,

И тихо, и мирно прошли друг сквозь друга.

Космическое наблюдение.

За пределами земного.

Не встречается смешного.

Закон подлости.

Как случится гуманоид,

Так откажет «Поляроид»!

* * *

Не говорите мне под руку,

Когда я делаю сеппуку!

Моя песнь об Индии.

Звери, сари, опахала,

Минареты Тадж-Махала,

Гималаи, Брахмапутра,

Ганди, Шри Бхагавадгита,

Хатха-йога, Камасутра.

Доупаду, Зита, Гита,

Карма, касты, Формашара,

Ананд, Вашакар Табита!

Обамхата, Чито-Грито,

Широкастра Намояра!

Попурри на тему песен о Родине.

Тут живут порядочные люди.

Жив и я, – привет тебе, привет.

Как невесту, Родину мы любим:

Чунга-Чанга – места лучше нет!

Мираж.

По пустыне.

Идет караван.

В середине –

Верблюд-ресторан.

Мания величия.

Я глобус верчу,

Как хочу.

Путешественник.

Я побывал в ЮАР, АРЮ,

АЮР, ЮРА, РЮА, РАЮ.

* * *

Ходит мишка по лесу.

В поисках прополису.

Собирает ягоды –

Травоядный якобы.

Салли.

Бьют часы. В глубоком кресле,

В том, что под часами,

Утонула Салли Пресли!

Ох уж эта Салли!

Ни «спасите», ни «тону»,

Ни записки близким.

Села в кресло – и ко дну.

Тихо. По-англйски.

* * *

Большая книга одесского юмора

(Восточная мудрость).

География в собаках.

От колли до динго.

Ходьбы не один год.

Японское трехстишье.

Якэ.

Такэ.

Сакэ?

(перевод:

Какая.

Такая.

Рисовая водка?).

Прагматичное.

Один господин из Мантуи.

Выращивал пихты да туи.

А лучше бы овощи-фрукты,

Чем все эти пии да тухты.

Якобы хокку.

«А ты рожден летать?» –

Спросила меня возлюбленная.

Уполз от ответа.

В мире животных.

Ар – белый – ктический медведь,

На чьем полу тебе белеть?

Анаграмма.

Лесото –

Село-то.

На пенсии.

Карл у Клары.

В Карлсруэ.

Окуляры.

Ворует.

* * *

На границе люди ходят хмуро,

Люди ходят хмуро, вам говорят –

Два шага налево, два шага направо,

Шаг вперед и два назад.

* * *

– Куда вы, звезды, на ночь глядя?

– Куда-куда… На небо, дядя.

Два палиндрома.

Левитация.

Как-то в Уренгой летел йог Неру. Вот как!

Жрицы любви.

Мы вот… по оптовым.

Лимерики.

* * *

Ловелас из Ханоя в Ханое.

Китаянку катал на каноэ –

Подарил ей цветы,

Перешел с ней на «ты»,

А потом и на все остальное.

* * *

Ах, какие, читатель, незнайки.

Проживают в столице Ямайки!

О Мане, о Моне.

Не слыхали оне,

Обо мне, о Толстом, об Апдайке.

* * *

Под буденовкой от Ямомото.

Новый русский гулял по Киото,

Галифе и онучи.

От Готье и от Гуччи,

И тельняшка еще от кого-то.

* * *

Один господин из Каховки.

Ловил в океане кроссовки –

То «Пуму», то «Рибок».

Он «Пуму» – на рынок.

А в «Рибок» ходил на тусовки.

* * *

Один молодой человек,

Решив перепрыгнуть Казбек,

Пешком от Казбека.

Дошел до Квебека,

Чтоб взять из Квебека разбег.

* * *

Молодой каратист из Карачи.

Месяцами стоит в кибодачи.

Я же езжу на пляж,

Пью вино, ем «Грильяж»,

А спортсменам желаю удачи.

* * *

Какой-то пастух из Ла-Паса.

Лам пас, а мечтал о лампасах.

Не только в Ла-Пасе –

В Одессе, Техасе.

Подобных мечтателей масса.

* * *

Фрейдистка Лулу из Танзании.

Копалась в моем подсознании,

А эти фрейдистки –

Такие редиски,

Особенно та, из Танзании.

* * *

Балерина из штата Коннектикут.

Отдавала свою энергетику.

И святому, и вору,

И дантисту, и ЛОРу,

И еще одному энергетику.

* * *

Популярный певец из Орла.

Выпил белый портвейн из горла.

А потом все, что выпил,

В филармонии выпел,

Шикидым, шикидым, ла-ла-ла.

* * *

Загорелый пилот из Лесото,

Испытатель ковров-самолетов,

Поглядит в небосклон,

Оседлает рулон –

И уже в Ля-Бурже. Во дает он!

* * *

Знаменитый сэнсэй джиу-джитсу.

На татами душил ученицу,

Через бедра бросал,

Но в беде не бросал –

И носил чечевицу в больницу.

* * *

Где-то между Бордо и Киото.

Кто-то ищет в потемках кого-то.

И стучится в ночи.

В окна, в двери… Но в чьи?!

Вам не боязно? Боязно? То-то!

* * *

Симпатичная Тоня Игнатьева.

Из районного центра Липатьево.

Глубоко в декольте.

Уронила колье.

Вам помочь, Антонина, достать его?

* * *

Какой-то чукотский гуляка.

Хотел уклониться от брака,

Однако невеста.

Сказала: Ни с места!

И вынула магнум, однако.

Лимерик,

последнюю строчку которого автор рекомендует в качестве крылатого выражения или пароля.

Молодой цветовод из Майами.

Распускал георгины руками.

«Ты чего, цветовод? –

Удивлялся народ. –

Георгины распустятся сами».

Морковь не картошка.

Иногда и по работе.

Забегает дядя к тете.

* * *

Три дня.

Без вумен –

И я.

Безумен.

Основной инстинкт.

У меня есть.

Целе –

Устремленность.

В теле.

Объявление.

Господа состоятельные ветераны!

Молодая блондинка подует на раны.

Интеллигент.

Вчера я новенькой увлекся.

И снова кашу заварил:

Хотел о сексе, но осекся –

И о любви заговорил.

* * *

Как цветут маргаритки весною!

Как весенние птицы щебечут!

И спешу я на встречу с женою,

Обгоняя идущих навстречу.

Алые паруса.

Никого на горизонте.

Горизонт не на ремонте?

Хокку о предприимчивости.

Горячие поцелуи!

Горячие поцелуи!.. –

Девушка ходит по пляжу.

Служба знакомств.

…уже сорок пять, но надеюсь,

Что с возрастом помолодею.

В альбом.

Все будит чувственные низма…

Все будит низменные чувства:

Весны наиглавнейший признак –

Я Вас хочу, и я хочусь Вам.

Из песни об одесских деревьях.

Я спросил у тополя:

«Где моя любимая?».

Тополь не ответил мне,

Но спросил: «А что?».

* * *

Все женщины, конечно, святы.

Не все, но три четвертых… пятых…

* * *

Нет, не пуля – дура,

А стрела Амура.

* * *

Ничто не помешает – ни мама, ни цунами,

Ничто не помешает нам встретиться с тобой.

Под старыми часами,

Под верными часами,

Под этими часами,

Что над моей софой.

Из цикла «Секс-шоп».

Нет, я не признаюсь в любви никогда.

Японской резиновой кукле.

Возможно, в постели она хоть куда,

Зато никакая на кухне.

Какой-то.

Мужик по селениям бродит.

Наверное, он – трансвестит:

В горящие избы заходит,

Коней на скаку тормозит.

Занимательная уфология.

Я видел пришелиц-девчонок.

Девчонки, конечно, ниче так:

На вид восемнадцатилетние.

И ноги от шеи (передние).

* * *

Я жалкий раб кошачьего инстинктца.

И вечный март! Покой мне только снится.

Объявление.

Двуспальные кровати.

Со скрипом от Амати!

Смотрю в окно.

Вон два физических лица –

Толстушка и худышка.

Мне больше нравится маца,

Но подойдет и пышка.

Старые песни о главном.

Соседка по имени Дуся.

Живет у меня за стеной.

Я с именем Дуся ложуся,

А хочется с ею самой.

* * *

За окном синеет ночь –

Ты не прочь и я не прочь.

Измена.

Не кидайся табуретом,

Не размахивай ружьем, –

Я пришла к тебе с приветом,

Но ошиблась этажом.

Частушки и страдания.

Я со всею силою.

Обнимаю милую.

А ее объятие –

Как мероприятие.

* * *

У зазнобы в медальоне.

Фотография Сталлоне.

В медальоне у меня.

Фотография ея.

* * *

Как не холить, не беречь.

Мой пиджак поношенный,

На шестнадцать бабьих плеч.

В сентябре наброшенный.

* * *

Умерла любовь-аморе,

Мой Ромео в панике,

Я одна хожу на море.

В траурном купальнике.

* * *

Я вам, девки, не гожусь.

В «переждать морозы с кем»,

Потому как нахожусь.

В федеральном розыске.

* * *

Арлекино, Арлекино…

Бабам в цирке хорошо –

Их распиливает Кио,

А они кричат: «Ишшо»!

* * *

Три сердечка на картинке –

Чувства половодие:

Милый пишет «валентинки».

Мне, жене и Родине.

* * *

Под ольхой стоит кровать.

С алым одеялом.

Буду телом торговать,

А не чем попало.

Раскаяние.

В разврате я погряз,

В блуде.

Скажу – в последний раз –

«Будет!».

Есть повод сжечь мосты.

Веский.

Подамся в монастырь…

Женский.

* * *

Я знаю Звягинцеву Светку –

Хороший друг и краевед:

С такою я пойду в разведку,

Но не пойду встречать рассвет.

* * *

Ее высокая мечта.

Моей глубокой не чета.

Из дневника холостяка.

О заботливой жене я,

О семейной доле.

Размечтался, гименея.

С каждым днем все боле.

* * *

Если ни брюнетки, ни блондинки.

Мне не присылают «валентинки»,

Чувствую я боль невыносиму.

За никчемно прожитую зиму.

* * *

Мы сидим в столовой,

Суп едим перловый,

Слышим наших ложек.

Грустный диаложек.

Белый танец.

Старинный вальс.

«Последний шанс».

* * *

Наша Таня громко…

Поздно (Крики «Горько!»).

* * *

Вадим.

Жених.

Один.

Двоих.

* * *

Как передает наш специальный корреспондент в Италии,

В монастыре бенедиктинок.

Брюнеток больше, чем блондинок.

Старые песни о главном.

Я спросил у ясеня –

Где моя Настасия?

А потом у клена –

Где моя Алена?

Н. Н-ой.

Помню Ваши нежности.

В праздник Незалежности.

А к чему пощечины.

Ваши приурочены?

* * *

Я отчетливо помню,

Что всего лишь с одной.

Занимался любовью.

Остальные – со мной.

* * *

На клумбе жизни (где ты, юность, где ты?).

Цветы любви и брака сухоцветы.

Из маркиза де Сада.

Ваше «да» шито белыми нитками –

Вы в любви признаетесь под пытками.

* * *

Унылая пора.

Поедем в номера.

* * *

Сочинение про это –

«Как провел я бабье лето».

* * *

Дождь. Как под юбки,

Заглядываю под женские зонты.

Это хокку.

Подари мне…

1997 – Платок.

1998 – Пальто.

1999 – Авто.

2000 – Плато.

Любовь.

Как расцвел абрикос,

Я, безумный, срубил в тот же день его –

И любимой принес.

Не букет, а цветущее дерево.

14 февраля.

Сегодня мой ужин.

Вином офранцужен.

* * *

О, как мы друг другу верны,

Пока мы друг другу видны.

Женщине моей мечты.

Женщина моей мечты,

Ваше место – у плиты.

* * *

Время звонить. На часах 22:38:17 –

Точное время и номер ее телефона совпали.

Холостяк.

Мне не хватило мужества.

Объесться груш супружества.

* * *

На могильной стеле.

Он изображен.

Над словами «Сене.

От скорбящих жен».

Невидимый фронт.

До старости Штирлиц скрывал от жены.

Пятнадцать-семнадцать мгновений весны.

* * *

Жизнь прекрасна,

Мир прекрасен.

Ты согласна?

Я согласен.

Предусмотрительное.

Красивая, цветущая, желанная,

Вы – будущая первая жена моя.

В альбом.

Если «да»,

То когда?

* * *

С букетом засохших гвоздик.

Стоит под часами старик.

* * *

Хотя весенние созвездия.

Сулят хорошие известия,

Мне синих глаз твоих соглазие.

Сулит отказ, а не согласие.

Бисексуальное.

Живешь на свете – и не знаешь:

Жениться или выйти замуж?

Занимательная геометрия.

(В альбом).

С какой бы страстью целовал.

Я Вашего лица овал!

А будь у Вас лица квадрат,

Я целовал бы Вас как брат.

Просьба.

Меня глазами пожирая,

Оставь другим немного, Рая.

* * *

«Разденься, – сказал я Глафире. –

Любовь – не картошка в мундире».

В альбом.

Я Вас люблю – чего же.

Вы до сих пор в одеже?!

Мся!

Англичанин Кристофер.

Англичанке Дженифер.

Вечером на пристани.

Сделал предложение:

«Дорогая Дженни!

Может быть, пожени…

Может быть, пожени…».

Так, произнося.

Это предложение,

Волновался Кристофер.

Улыбнулась Дженифер.

И сказала: «Мся!».

В альбом.

Кто не способен.

На любовь,

Тот не достоин.

Добрых слов.

* * *

Кто не знает Ваню-сноба:

У него мужик – зазноба.

Индийский цветок.

Восьмое марта. Ни копья.

Сажусь на коврик в «лотос» – позу.

Я не дарю тебе мимозу,

Но этот лотос – для тебя.

Без хирурга.

Мы с любимым… любимою сами.

В знак любви обменялись полами.

Почти палиндром.

Анна. Вид с дивана.

В ночном клубе.

Я неприступна и чиста –

Не оторвете от шеста.

О Рае.

Потеряла Рая.

Честь.

У нее вторая.

Есть.

* * *

Парней так много холостых в стране,

А я люблю женатого. На мне.

* * *

А я считаю счастьем.

Твое варенье с чаем.

И словоговоренье.

За чаем и вареньем.

В альбом.

У кого-то два горба,

Потому, что жизнь – борьба.

У кого-то пять горбов,

Потому что жизнь – любовь.

Полчастушки о ревности.

Мой миленок – пулеметчик;

Красных мочит, белых мочит.

Гумберту Гумберту.

Двадцать пять –

Баба – ягодка опять.

Идиллическое.

Нам хорошо с тобой вдвоем –

Вон улыбаемся на фото.

Но и в отсутствии твоем.

Есть тоже праздничное что-то.

Под дождем.

Я гадала на зонте,

Отрывала спицы.

Вы меня не любите,

Душегуб Синицын!

В альбом.

Я Вам ЕЩЕ не по душе,

Но это лучше, чем УЖЕ.

Объявление.

Одинокая, нежная, скромная,

Тридцать с хвостиком, высшее, стройная,

Шестьдесят килограмм, синеокая.

Даст уроки поволжского оканья.

Уборочная.

Выйду в поле поутру,

Расчехлю гитару.

Сто колхозниц соберу.

С одного гектару.

Весна.

Всех девушек, тех, что в цвету,

И тех, что «еще ничего»,

Приветствовать рад на борту.

Большого плаща моего.

Л…

(В альбом).

Л – любви,

Лямура.

Аббреви-

Атура.

Летнее кафе.

Я со стула.

Поднялась.

После двух мороженых,

Отряхнула.

Двадцать глаз.

На меня положенных.

Предложение.

Мне скоро двадцать,

Как за тридцать –

Мне сорок девять. И сейчас.

Пора признаться.

И жениться –

В любви, Варвара, и на Вас.

Свидание.

Схлопотал.

По лицу я.

Там, где ждал.

Поцелуя.

* * *

В мини-платьице из ситца.

Средней школы выпускница.

Почему ее коленки.

На меня таращат зенки?!

Свадебная фотография.

Антонина с Тимофеем,

Как с охотничьим трофеем.

Хокку.

Полная луна…

Цветок, на котором гадали –

Любит – не любит.

Борис Бурда. Малая энциклопедия смешного.

Масса народа уверена в том, что знающий, эрудированный человек от чувства юмора обычно далек не меньше, чем, скажем, Челябинский тракторный завод от Парижа или штат Техас от Одессы. Спорить эрудированный человек с таким утверждением заведомо не будет. Во-первых, потому что явной ахинее не следует возражать, достаточно просто пожать плечами. А во-вторых, потому что еще со времен Отечественной войны 1812 года основанное вернувшимися из славного похода казаками село Париж именно в Челябинской области и расположено (там для большего сходства даже Эйфелеву башню возвели, маленькую, но очень похожую). Да и город Одесса в штате Техас тоже есть, президент США Джордж Буш-старший именно около нее свои первые миллионы на нефти зарабатывал. Так что лишних поводов улыбнуться как раз у эрудита хоть лопатами грузи.

Как вообще человеку мало знающему изучать, скажем, историю – ума не приложу. Все равно что учить на вокзале наизусть железнодорожное расписание – зубришь кучу монотонных дат и названий населенных пунктов, пока где-то рядом не услышишь «Ту-ту!», что означает «Поезд уже ушел…». А забавные подробности жизни исторических персонажей делают историю живой. Сотни книг о бессмысленных бюрократических ритуалах средневекового Китая расскажут о них меньше, чем история о том, как император Сюаньцзун принял чудодейственное лекарство для обретения бессмертия, от которого и скончался в страшных мучениях. Что может поведать нам о спартанцах точнее и глубже, чем их ответ на требование Александра Македонского считать его богом – «Если Александру угодно быть богом, пусть будет»? Пояснит ли куча профессоров характер героев исландских саг лучше, чем одна-единственная фраза из «Саги о Ньяле» – «Гуннар был так спокоен, что его держал всего один человек»? Можно ли лучше обрисовать храбрость древних скифов, не боящихся даже грозного персидского царя, чем просто рассказать о том единственном, чего они боялись – чтоб небо не упало им на головы? Что еще можно добавить к описанию нравов при Людовике ХIV после истории о том, как одному придворному сказали шутки ради, что скоро появится новая должность – Каминный Экран Его Величества – и он начал тренироваться, чтоб ее занять, причем так усердно, что довольно сильно обгорел? Исторические факты, вызывающие легкую улыбку, и более показательны, и лучше запоминаются.

Историческое лицо или событие сами по себе – лишь скучные буквы и цифры. А когда они для нас оживлены забавными и парадоксальными фактами, связанными с ними воедино, они оживают и в любой момент выскакивают из закоулков памяти в полное наше распоряжение. Вот, скажем, король Людовик Тринадцатый – чем, кроме порядкового номера, он отличается от Людовика Двенадцатого, не говоря уже об Одиннадцатом? Прежде всего тем, что Атос, Портос и Арамис были именно его королевскими мушкетерами. Как только это вспомнишь, уже не перепутаешь его ни с кем. Разве не проще его вспомнить, если еще и знаешь, что в свободное от королевствования время этот монарх еще и выращивал в своем королевском огороде ранний горошек? По его поручению плоды его трудов продавали на рынке, пополняя казну, а когда какой-то вельможа купил этот горошек на рынке и, не зная о его происхождении, преподнес его в подарок вырастившему его царственному огороднику, тот был на седьмом небе от счастья – и денежки от продажи получил, и с товаром расставаться не пришлось, вот ведь экономия какая! Более того, Его Величество научился вполне прилично готовить, да еще и овладел непростым ремеслом цирюльника, тренируясь на бородах дежурящих при дворе офицеров – кто ему откажет? Один из придуманных им фасонов бородки даже вошел в моду, что не так уж и удивительно. Вдобавок он чеканил недурные медали и монеты, да еще и изготавливал собственноручно массу принадлежностей для любимой им охоты – ковал ружья, плел тенета, а уходящее искусство соколиной охоты знал так, что просто не имел себе в этом равных. Вот само собой и становится ясным, почему настоящим королем при этом мастере на все руки был кардинал Ришелье – у него, не занятого всем этим рукоделием, хотя бы находилось время на государственные дела.

То, что касается истории древней и средневековой, и к новейшей относится в полном объеме. Когда в нашей некогда общей стране начались великие перемены со всем известными последствиями, на наше сознание помимо всего прочего обрушился еще и поток малопонятных слов – ваучер, дефолт, рейтинг, инаугурация, импичмент и прочие вокабулы, которые не всегда удавалось найти даже в словарях иностранных слов. Это уже не говоря о том, что некоторые слова, о которых мы знали сугубо теоретически и считали их совершенно ненужными в нашей повседневной жизни, вдруг начали непосредственно на эту самую повседневную жизнь влиять – таможня, налоги, реклама, выборы, кризисы, и прочая, и прочая… Вот тогда и появилась у меня серия статей о том, что же связывали люди с этими словами в разные моменты многострадальной истории нашей страны и даже планеты – авось поможет сориентироваться в справедливо обруганные мудрыми китайцами интересные времена. Видимо, все это показалось кому-то интересным: эти статьи публиковались и в Москве, и в Киеве, и даже в самой Одессе – в юмористическом журнале «Фонтан».

Кстати, именно в этом журнале и появилась впервые еще одна серия статей – о ярких, парадоксальных и смешных моментах жизни различных человеческих сообществ, профессиональных, социальных, и даже вообще не человеческих, поскольку о смешных животных здесь тоже есть. Любая профессия, увлечение или какая угодно иная объединяющая особенность имеет свои маленькие профессиональные тайны и хитрости, непонятные для непосвященных И величественные поступки королей, и творческие будни музыкантов, и романтические плавания моряков, и хитроумные маневры политиков, и мировые рекорды спортсменов, и вредные для здоровья шедевры искусства поваров для человека, малость осведомленного в истории этих полезных ремесел, не говоря уже о мировой истории вообще, просто полны любопытными забавностями, которые и знать полезно, и вспомнить без легкой улыбки весьма затруднительно.

И в завершение этого, надеюсь, не очень затянувшегося вступления, скажу: если вам будет хоть вполовину так же приятно читать эту книжку, как мне было ее писать, вы явно не соскучитесь.

На этой оптимистической ноте и приступим.

Б. Б.

Эти смешные люди, профессии, Занятия, хобби…

Смех по-королевски.

Трудно и смешно быть королем. Очень уж много почета. Сиамский король как-то раз утонул на глазах у десятков придворных. Чтоб спасти его, было достаточно протянуть руку, но никто не пошевелил и пальцем. Прикоснуться к королю – совершить святотатство, а на все прочее – воля богов. Причем такие нравы царили не только на Востоке. Когда лошадь испанской королевы понесла, два героических офицера догнали ее, спасли королеву – и рысью помчались в изгнание, от неминуемой казни. Прикоснулись к Ее Величеству – будьте добры, пожалуйте на плаху, а зачем вы это сделали – этикета не касается.

Страшная сила этот этикет! Когда будущей испанской королеве Анне в одном из городов, которые она посетила по пути следования к жениху, мэр этого города преподнес дюжину шелковых чулок – образец продукции местной фабрики, мажордом сурово оттолкнул его и сказал: «У королев нет ног!»… А известный историк Иоганн Христиан Люннинг в своей книге «Театр церемоний», изданной в Лейпциге в 1719 году, так описывал супружеский визит испанского короля к королеве: «На ногах у него тапки, на плечи накинут черный шелковый халат, в правой руке – обнаженная шпага, в левой – ночник, слева с запястья свисает на ленте бутыль, служащая в качестве ночной вазы». Как в таких условиях еще и принцем обзавестись – ума не приложу!

Впрочем, нелегко быть и принцем. Принца Уэльского, отданного отцом в начале прошлого века в кадетский корпус, соученики били как сидорову козу – по поводу и без повода. Никаких республиканских чувств за этим не таилось. Просто все не могли отказаться от того, чтоб когда-то в будущем не обронить в компании походя: «Наш король? Помню… Ох и набил же я ему морду в свое время!».

Так повелось испокон – в Англии принцам Уэльским всегда достается на орехи. Не исключая нынешнего. Человек активный, силы кипят, а делать-то что? В итоге одна английская газета поместила недавно такое объявление: «Требуется работа. Выпускник Кембриджа ищет интересную должность. Много ездил по разным странам, имеет отличные связи, компетентный оратор, умело организует пожертвования на благотворительные цели, обладает несомненными данными к лидерству. Служил на флоте, в авиации, женат, двое сыновей. Размер оклада значения не имеет». Масса народа удивлялась, почему же такой человек томится без дела. А что ему делать? Начал он заниматься социальными программами, предназначенными для помощи безработным – тут же ехидный парламентарий Норман Тэббитс заметил, что совершенно ясно, что принц жалеет безработных, будучи сам в таком же положении.

А вы думаете, французские дофины легче жили? Генрих IV воспитывал своего сына – будущего Людовика ХIII вместе с детьми, рожденными от него любовницей де Верней, и жестоко порол его за провинности. А на вопли королевы «С вашими ублюдками вы бы так не поступили!» он отвечал, что, если они будут валять дурака, мой сын сможет их высечь, а его – никто.

Кстати, о законнорожденности владык и еще кое о чем. Император Октавиан Август, увидев похожего на себя приезжего человека, спросил: «Не бывала ли твоя мать в Риме?» Прохожий был не дурак и достойно проучил его за бестактную шутку, ответив: «Мать – никогда, а вот отец бывал». Август тоже был не дурак и посмеялся вместе со всеми. Потому и дожил до старости в почете и уважении. Императоры поглупей за такие шутки могли отрубить произнесший их язык вместе с головой – абсолютная власть и разлагает абсолютно. Хорошо, что не все монархи дошли до жестокости мадагаскарской королевы Ранавалоны, которая сурово карала своих придворных, нарушивших ее строжайший запрет являться к ней без ее разрешения… во сне! Они бы и рады не нарушать, но как?

Восток вообще – дело тонкое. Китайскому императору, например, еще в прошлом веке владыки европейских стран, как и положено, дарили подарки, даже и не зная, что придворные, вручая их, объясняют, что это, мол, дань от покорных и раболепных западных варваров. Но, конечно, не стоит все валить на Восток, если даже Николай II настолько не любил слова «интеллигент», что собрался приказать Академии наук вычеркнуть его из русского словаря.

Разумеется, не все короли были такими. Многие из них сумели блеснуть красивыми и нестандартными решениями в достаточно трудных ситуациях. Вот, скажем, император Карл V Испанский смог примирить двух дам, поссорившихся из-за места в церкви, более того – добился невероятного: каждая из них наперебой уступала место сопернице. Сделал он это очень просто, предложив занять это место самой глупой и уродливой из спорящих.

А как красиво, например, отвязался Филипп Август от назойливого попрошайки, который упирал на то, что король обязан помочь своему родственнику по Адаму, а если откажется – преступит Библию! Он дал ему медяк и резонно объяснил, что родственников по Адаму у него очень много, и если давать всем поровну, то больше никак не выходит. Возможно, король знал, как более чем две тысячи лет назад циник Фрасилл попросил у повелителя Сирии Антиоха драхму (это где-то около гривны), на что Антиох ответил: «Не к лицу царю столько давать». Фрасилл только этого и ждал: «Дай тогда талант» (это по минимуму штука баксов). Но Антиох и тут нашелся: «Не к лицу философу столько просить». И удалился, оставив Фрасилла не богаче, чем тот был до беседы.

Чтоб не замучивали просьбами вконец, владыкам приходится отказывать не только в деньгах. А если отказать неудобно – как-то намекнуть, что просьбами на эту тему не стоит злоупотреблять, например, просьбами о перемене фамилии. Когда купец Краснобрюхов попросил об этом Александра I, тот разрешил ему зваться Синебрюховым. Тот с горя уехал в Финляндию и основал там пивоваренный завод, до сих пор выпускающий знаменитое пиво «Кофф» (именно так выговаривали новую фамилию пьяные финны, прося у кельнера еще кружечку). А на прошении купчихи Семижоповой о перемене фамилии царь начертал: «Хватит и пяти». Правда, бывает, что цари и сами вмешивались в фамилии подданных. Когда сын лифляндского дворянина Засса женился на дочери драгунского подполковника Ранцева, лично Николай I повелел ему принять именно фамилию Ранцев-Засс, а не наоборот, как он сгоряча порешил.

Немало трудных решений приходится принимать королю лично. Фридрих Великий, инспектируя берлинскую тюрьму, обнаружил, что все заключенные клянутся, что невиновны и страдают напрасно, и только один признался, что сидит за ограбление. Что тут поделаешь? Фридрих тут же принял меры – приказал немедленно вышвырнуть из тюрьмы на волю этого грабителя, чтоб тот не влиял дурно на собравшихся здесь порядочных людей.

А если честно – та еще работа король. Скажешь что-то сгоряча, а потом отвечай. Император Аврелиан, осаждая город Тиану, настолько возмутился самим фактом сопротивления, что поклялся живой собаки в городе не оставить. Ну взяли, конечно, городок, так что же – всех убивать? А налоги кто платить будет? Погорячился, конечно, так ведь не зверь, чай. А слово не воробей, сказано – сделано. Но Аврелиан вышел из положения с блеском. Грозил, мол, я ни одной живой собаки не оставить – вот и перебейте в городе всех собак. А люди-то тут при чем?

И еще одна беда – королей все учат. Их дела на виду, каждая ошибка становится предметом пересудов. Вот, скажем, тот же Анри IV, прославленный даже в «Гусарской балладе». Ну чем плохой король? Не изверг, не расточитель, страну примирил, гражданскую войну прекратил, народ при нем начал потихоньку прикапливать денежку – чего вам еще надо? Ну есть грех, исповедует в отношениях со слабым полом не позабытую и сейчас идеологию «все, что шевелится», так что, обязательно ему за это плешь проедать, – не перестанет ведь? А его духовник все нудил и нудил на эту тему, ну и доигрался. Подали ему за королевским столом его любимых куропаток день, другой, третий… в общем, через две недели он уже смотреть на них не мог и, презирая все нормы этикета, завопил при виде лакея, несущего любимое лакомство: «Ваше Величество, за что?» На что король этак деликатно ему заметил: «Вот видите, святой отец, насколько человеку необходимо разнообразие». Возражений не последовало.

А чаще всего учат королей те, кого только в наше время заменили производственные психологи – королевские шуты. Вот например, придворный шут Филиппа VI Французского Трибуле как-то взял ледышку и попросил придворных передать ее королю. Пройдя через множество рук, ледышка растаяла и дошла до короля уже значительно меньшей, чем была в руках шута. Так шут наглядно и доходчиво объяснил королю, почему в казну поступает так мало налогов. Не завести ли и каждому постсоветскому президенту своего шута?

Королей еще и потому трудно учить, что напрямую им не все скажешь – обидятся. Когда Людовик ХIV прочел великому Буало свои стихи, качество которых вызвало бы умеренные нарекания даже в литкружке при ДК Пятихаткинской швейной фабрики, то Буало ведь не сказал ему, как на духу, что он думает о представленном на его суд шедевре – попадали в Бастилию и по меньшему поводу. Нет, он сказал: «Ваше Величество, вы можете все. Захотели написать плохие стихи – и достигли в этом успеха!» И обошлось, что при Короле-Солнце вовсе не гарантировалось. Его ведь настолько любили, что когда врач вырезал ему геморрой, то толпы придворных кинулись к врачу с просьбой: «Вырежьте и у меня то, что вырезали у короля!» И очень обижались, когда врач отказывал, советуя им сначала это отрастить, а потом уж и вырезать.

Каких только королей не знал мир! Работящих – Филипп II Испанский не только сутками сидел за разными официальными бумагами в своей канцелярии, но и исправлял в них все орфографические ошибки. Экономных – пленный лидийский царь Крез убедил победившего его царя Кира прекратить разграбление своей столицы, объяснив: «Это теперь не мой, а твой город, и твои воины грабят не меня, а тебя». Приверед – король Кастилии Альфонс IХ учредил специальный орден ненавистников чеснока. Обжор – единственной привилегией спартанских царей была двойная порция еды (то ли подданные голодали, то ли цари рано умирали от ожирения – у Плутарха об этом ни слова). Щедрых – когда гвардеец Петра I в боксерском поединке нокаутировал английского профессионала, Петр не только дал победителю на водку, но и оплатил лечение побежденного, причем платить пришлось немало. Гордых – неплохой бегун и борец Александр Македонский принял предложение отца выступить на Олимпийских играх, но потребовал, чтоб все его соперники тоже были царями. Всякие бывают…

А в королях ли дело? Известно, что короля играют окружающие. Когда владыка Ватикана и всех католиков Иоанн Павел II зашел в ватиканский госпиталь Святого Духа навестить больного священника, начальница госпиталя так растерялась, что представилась весьма необычным образом: «Ваше Святейшество, здравствуйте, я начальница Святого Духа». Что было делать бедному папе? Пришлось признаться: «Ну, я еще не сделал такой блестящей карьеры. Я всего-навсего заместитель святого Петра». Чего, в самом деле, ему расстраиваться – ведь нет в мире служащего счастливей римского папы. Кто еще весь свой рабочий день видит перед собой своего непосредственного начальника распятым на кресте? А ведь многие бы мечтали…

И еще одно: короли – отнюдь не дела давно минувших дней. В Европе и сейчас около двадцати монархий, и многие наши современники-короли пользуются заслуженным уважением. До сих пор восторгаюсь политическим тактом Бодуэна, короля Бельгии. Бельгийский парламент принял закон, разрешающий аборты. Король, как глубоко верующий католик, был против. Но не идти же против воли народа – короли, которые пробовали так поступать, давно уже не короли! Что же делает Бодуэн? Вызывает своего придворного врача и со значением говорит: «Доктор, я так волнуюсь из-за этого закона, я даже опасаюсь, что я сейчас ограниченно вменяем…» Доктор понимающе кивает головой и пишет справку – у короля, мол, временное умопомрачение. По конституции, его функции переходят к председателю парламента, который и подписывает закон. Тут же Бодуэн выздоравливает и возвращается к власти. Каково? К нам бы его – председателем парламента. Впрочем, куда там…

А о Булате Окуджаве рассказывали, что он увидел в Швеции, как по улице проехала королева, и с удовольствием отметил, что королева дважды на него посмотрела. Окуджава вернулся в отель и написал королеве письмо: «Я не монархист, но хочу поблагодарить Ваше Величество за то, что Вы дважды на меня посмотрели». Королева прислала ответ: «Да, я помню Вас. Я действительно дважды на Вас посмотрела, потому что из всех присутствующих только Вы не сняли шляпы». Может, это и анекдот, но знаки уважения королям оказывать надо. И не только ради собственной безопасности. Сами же видите, какое нелегкое это дело – быть королем.

Если где-то воробей…

В делах армейских всегда масса смешного – и не только для штатских. Ну скажите, каково содержать массу людей для того, чтоб они никогда не работали по специальности? Еще Сун-цзы, великий китайский военный теоретик времен культа личности Цинь Шихуанди, считал, что высшее искусство полководца – победить врага, не сражаясь. И это правильно – еще двести лет назад великий князь Константин Павлович справедливо заметил, что война портит солдат, пачкает мундиры и разрушает строй. Так что от войны один вред.

Правда, финансовые убытки от войн принято преувеличивать. 15 ноября 1923 года наконец-то удосужились подсчитать военные расходы Германии в Первую мировую войну. Оказалось, что война обошлась бывшей империи… в 15,4 пфеннига – поскольку вследствие инфляции рейхсмарка подешевела к этому времени ровно в триллион раз!

Ясное дело, в организацию, созданную лишь для того, чтобы ею по возможности не пользоваться, не так просто попасть. В Англии, например, для этого нужно было выпить кружку пива за счет короля и взять у вербовщика аванс – один шиллинг. Когда порешили, что это и означает согласие завербоваться, комплектация английской армии до предела упростилась. Вербовщики шлялись на казенный счет по пивным и, отыскав кого-нибудь достаточно нагрузившегося, угощали его кружкой пивка, на дне которой и лежал упомянутый шиллинг. Допив кружку, несчастный алкаш считался по определению завербованным, а жаловаться на это рекомендовалось исключительно тому же вербовщику. В общем, лет через двадцать после внедрения этой прогрессивной методики любой угощаемый пивом британец перед тем, как приложиться, минут двадцать изучал щедрый дар на свет.

Впрочем, и сейчас в британскую армию попасть непросто. Не зря, очевидно, ехидный Бернард Шоу отмечал, что британский солдат совершенно непобедим, и единственная организация, которая сможет нанести ему поражение – это его собственное министерство обороны. Скажем, во флот офицеров набирают с такими сложностями, что Сирил Норткотт Паркинсон даже специальный способ отбора предложил – в случае равенства кандидатов задать им решающий вопрос: «Назовите номер такси, на котором вы сюда приехали». Принимается, конечно же, ответивший быстрее, что бы он ни сказал, – откуда комиссии знать этот номер? А наиболее исчерпывающе о комплектации английской армии выразился Железный Герцог – лорд Веллингтон. Когда он изучил список офицеров, присланных ему для ведения войны против Наполеона в Португалии (она считалась второстепенным театром военных действий), он сказал: «Надеюсь, что противник, узнав, кого мне прислали, так же задрожит от страха, как сейчас дрожу я». Следует, правда, признать, что тогда он еще не был фельдмаршалом.

А чины в армии – это не просто звездочки и повышение оклада. Супруга некоего французского маршала как-то даже сказала некоему духовному лицу: «Имейте в виду, мсье, что даже Богу придется дважды подумать, прежде чем проклясть человека нашего круга». Вот так… А жена одного маршала, большая демократка, в доказательство своих либеральных убеждений обычно говорила: «Представляете, я выдала свою родную дочь за сына простого генерала». Подруги ахали и хватались за сердце.

Да и добиваются чинов в армии по-разному. Полковник Ермолов, будущий герой войны 1812 года и Кавказа, настолько дерзко разговаривал со своими сослуживцами, которые были выше его чином, что они предприняли беспрецедентную меру для того, чтоб не чувствовать себя униженными этим: выпросили и ему генеральский чин – от генерала все-таки не так обидно выслушивать такое. Зря они так о генералах – как известно, Николай II только до полковника и дослужился. В полковники его папа, Александр III, произвести успел – и вскоре после этого умер. Не самому же себе чины присваивать. Тогда это еще было неудобно…

Вот в тех армиях, где чины просто покупали (не так, как вы подумали, а официально: купил, скажем, патент на чин капитана – и ты уже капитан), было проще. И что интересно, кое-где эта система дожила до наших времен. В американском штате Небраска диплом адмирала вышеупомянутого штата стоит всего 25 зеленых. Самый настоящий, дающий право на командование всеми военными кораблями в водах этого штата. Покупайте и пользуйтесь – никаких особых бед все равно не натворите, ибо этот штат находится в самом центре США и до ближайшего моря нигде ближе пары тысяч километров никак не выходит.

А теперь об армейских строгостях. Еще во время Франко-прусской войны во французской армии были пулеметы. Почему же оружие, эффективность которого в Первую мировую войну превзошла все ожидания, не остановило пруссаков под Седаном? Да очень просто: из соображений секретности не издали инструкций для пулеметчиков, и никто не умел стрелять из пулеметов! Что называется, прячь от своих, чтобы чужие боялись… Впрочем, во французской армии это никогда и не кончалось. Французский академик Анатоль Абрагам вспоминал, как на каверзный вопрос капрала: «Каков состав жидкости гидравлического тормоза полевого орудия калибром 75 мм?» – он отвечал точно по уставу: «Состав жидкости гидравлического тормоза полевого орудия калибром 75 мм является военной тайной». И все были довольны.

Естественно, наша военная цензура никогда бы не позволила, чтоб ее хоть в чем-то превзошли какие-то лягушатники. Когда Аркадий Аверченко во время Первой мировой войны принес в одну из редакций рассказ на военную тему, цензор вычеркнул из него фразу: «Небо было синее» – чтоб вражеские шпионы не догадались по этому рассказу, что его действие происходит на юге. А в Великую Отечественную, например, в одной из газет опубликовали статью о русском патриотизме с многочисленными историческими примерами. Так вот, поскольку нельзя было употреблять названия воинских частей и соединений, в этой статье беспрерывно ссылались на никому неведомый шедевр «Слово о подразделении Игореве».

Но никто не спорит – военную тайну нужно беречь, причем не всегда даже поймешь, какую именно. Во время осады войсками Петра Великого турецкой крепости Азов, происходившей в 1695 году, голландский пушкарь Яков Янсен изменил России и бежал к туркам, чтоб сообщить им главный русский военный секрет – что после обеда вся армия спит как убитая, и делай с ней в это время что хошь. Турки послушались Янсена, напали на русских именно после обеда и нанесли им большой урон. Кстати, в свое время эта военная тайна Россию и выручила: одно из главных подозрений в самозванстве Лжедмитрий навлек на себя тем, что не спал после обеда. На войне как на войне, и знание, когда противник спит – тоже оружие.

И не самое экзотическое. Древние скифы никак не могли победить собственных восставших рабов, сражавшихся с отчаянной храбростью, пока не применили против них единственное оружие, нагнавшее на них страх, – кнуты. Чтоб не умом робели, а поротой задницей. Впрочем, еще более странное оружие – троянский конь. Кстати, знаете, как греческий лазутчик Синон убедил троянцев внести коня в город? Наврал им, что для того-то и сделали его греки таким большим, чтоб троянцы, не дай Бог, его в город не внесли. Троянцы даже часть стены разобрали, чтобы сделать врагу назло.

Достаточно необычное оружие применили в 1532 году индейцы против испанских конкистадоров на берегах Ориноко. Суровые идальго просто плакали навзрыд – а что еще делать, надышавшись паров сжигаемого горького перца? Вот такой газовый баллончик – тоже не сейчас выдумали. Да что там растения – сколько животных призвали под знамена, это же уму непостижимо! В древнеегипетской армии сражались ручные львы; Ганнибал вторгся в Италию на единственном не замерзшем в Альпах слоне; верблюжья кавалерия применялась в русской армии еще двести лет назад и раз за разом била обычную, как хотела – фигурально выражаясь, одним плевком; голубиную почту в швейцарской армии только пару лет как отменили (отменять военные вообще не любят – только в 1947 году англичане наводили порядок в бюджете и отменили должность человека, обязанного в момент вторжения Наполеона в Англию выстрелить из пушки). А в окопах Первой мировой призвали в строй даже крыс – ежели те дохнут без видимой причины, надо надевать противогазы. Примерно тогда же немецкие шпионы прокрались в московский цирк и отравили дуровских моржей, обученных подрывать минные поля (какая разница бедным тварям – и так погибать, и так…). Да, любят военные братьев наших меньших – от вымышленного полковника Скалозуба («ох, басни, смерть моя, насмешки вечные над львами, над орлами») до реального поручика Гумилева, который «Крокодила» Чуковского терпеть не мог совершенно по той же причине.

А вооружение различных армий тоже было, скажем так, достаточно экзотично. Например, практически у всех прусских военных, кроме солдат, на вооружении имелась палка, которой они и били своих, чтоб чужие боялись. Ее было гораздо проще принять на вооружение, чем автомат, который не жаловали многие – от Николая II, который считал, из-за них армия останется без патронов, до сталинского маршала Кулика, который находил для автомата единственное применение – разгон проклятой капиталистической полицией мирных рабочих демонстраций. Даже плохо открывающиеся люки «летающих крепостей», из-за которых летчики порой не успевали выпрыгнуть с парашютом из горящего самолета и гибли вместе с ним, американцы категорически отказались менять – чтоб не поощрять дезертирства, вот так! Перестреляли бы лучше всех своих летчиков – тогда бы точно все дезертирство извели… А один сиамский король, отступая, приказал обстреливать врага из пушек не ядрами или картечью, а серебряными монетами. Чем и остановил неприятельское наступление, полностью дезорганизовав противника, не желающего покинуть поле боя, пока не соберет все до копеечки. Далеко этим сиамцам до воинов Юлия Цезаря, которым их полководец, наоборот, приказал украшать оружие золотом и драгоценностями – чтоб бросить было жалко.

Кстати, о новых вооружениях – задали как-то на одной из игр «Что? Где? Когда?» вопрос: «У греков и римлян это доходило до груди, а у скифов – аж до уха. Только в шестом веке нашей эры Велизарий добился от своих катафрактариев, чтоб у них всех это дотянулось до уха. Что же это такое?» Правильный ответ был прост: тетива лука. Но никто его не дал. Прохихикали всю минуту обсуждения сами не знают над чем. Ума не приложу, чего же тут смешного…

Еще одна проблема наших доблестных защитников – как отличить своих от врагов. Форма помогает не всегда: во время войны 1812 года была масса случаев убийства русскими солдатами своих офицеров – особенно в темноте. Стреляли на французскую речь, а некоторые российские офицеры и языка-то другого толком не знали. Да еще и говорили чисто и грамотно – лучше самих французов. С печальными, разумеется, последствиями. А форменная (во всех смыслах) трагедия произошла в 1948 году во время арабо-израильской войны с полковником израильской армии Давидом Маркусом. Изнывая от жары, он лежал голый в своей палатке, а когда приспичило по малой нужде – завернулся в простыню и вышел. Израильские солдаты, с ужасом увидев посреди своего лагеря самого настоящего араба в белом бурнусе, нафаршировали его свинцом из своих «узи» в мгновение ока.

Но соблюдать требования формы тоже следует неформально. В свое время кадетам Аннаполиса было приказано построиться по какому-то торжественному случаю на плацу в портупеях и при кортиках. Один из них выполнил приказ совершенно точно – кроме указанных вещей, на нем нитки лишней не было. А звали отчисленного в тот же день горе-служаку Эдгар Аллан По. Впрочем, эта история кончилась, пожалуй, совсем неплохо – и для него, и для армии. Так он за всю жизнь и не повоевал ничуточки. Чего и всем вам желаю.

Шутки в гриме и без грима.

Хорошо было актерам в Древней Греции! Все уважают, на сцене перед тобой не мельтешат, благо ты один-одинешенек (когда Эсхил ввел второго актера, а Софокл – третьего, это казалось немыслимым потрясением основ). И лицом хлопотать не надо – надел маску, а на ней и так все нарисовано. Много морщин – старик, нет морщин – весельчак, есть, но мало – человек серьезный. Смуглый цвет маски означал здоровье, желтый, напротив того – болезненность, красный – хитрость, багровый – раздражительность… Зачем при таких масках еще и актеры были нужны – не понимаю: вынесли маски, и уже все ясно. Может быть, просто и в те времена сцена манила, как и сейчас манит? Хотя вряд ли – опасная была работенка. На аренах римских цирков, например, каскадеров не было – ежели по ходу действия героя убивают, то уж без всякой туфты. Мало, что ли, в тюрьме преступников? У нас вот расстреливают – и никому никакого удовольствия, а так хоть народ порадуется.

Бывали вещи и почище. Император Калигула как-то спросил у актера Апеллеса: «Как ты думаешь, кто более велик – я или Юпитер?» После секундного замешательства Апеллес воскликнул: «Конечно ты, император!» – ибо знал, с кем беседует. Как выяснилось – не до конца, ибо император велел немедленно его казнить. Думаете, за оскорбление божества? Какое там – за то, что целую секунду думал.

Да и где в давние времена с актерами церемонились? Только специальный английский закон о бродяжничестве, принятый в 1824 году, исключил актеров из числа бродяг. Шекспир и компания, например, не актерами себя называли, а слугами лорда-камергера. Это тогда считалось не таким обидным. А назовите-ка сейчас одесских актеров слугами, скажем, отдела культуры горисполкома – представляете, что начнется? Все-таки прогресс есть. А когда-то, чтоб похоронить Мольера на кладбище, в освященной земле, а не под забором, как собаку, целую интригу пришлось провернуть. Не положено было, если нет четких доказательств, что отрекся от богопротивной профессии. Сейчас актеров хоронят совершенно по-другому. Переезжая на новую квартиру, Фаина Раневская долго просила друзей, помогавших ей укладывать вещи, не забыть ее похоронные принадлежности. После бесполезных поисков гроба в кладовке, савана в платяном шкафу и мраморной плиты где-нибудь в уголке они наконец осмелились поинтересоваться, что Фаина Георгиевна имела в виду. Она же недовольно указала им на коробочки с орденами – что, мол, и так не ясно? Прогресс, однако…

Кстати, когда Брежнев вручал Раневской орден Ленина, он просто не смог удержаться – скорчил рожу и пропищал: «Муля, не нервируй меня!» Фаина Георгиевна презрительно пожала плечами и сказала: «Леонид Ильич, ко мне так обращаются только невоспитанные уличные мальчишки!» Брежнев страшно смутился и тихо ответил: «Извините, просто я вас очень люблю». На чем инцидент и исчерпался. Все-таки не злой человек был наш бровеносец, не чета Калигуле. И на том спасибо…

А вообще политика и сцена связаны достаточно плотно. На рубеже ХVI–ХVII веков народная драма «О царе Ироде» обязана своим шумным успехом, конечно же, Ивану Грозному и Борису Годунову. Намек на детоубийство достаточно задевал и того и другого. Но никакие указы и преследования не могли покончить со скоморохами и скоморошеством – запретный плод не только сладок, но и коммерчески выгоден. Иногда более успешны экономические методы. Карамзин, путешествуя по Европе, с удивлением отмечает, как во Франкфурте тамошние евреи заявили директору театра, что если он не прекратит представлений шекспировского «Венецианского купца», где в совершенно жутком свете представлен еврей Шейлок, они перестанут ходить в театр. Поскольку франкфуртские иудеи были завзятыми театралами, не жалевшими своих дукатов на дорогие билеты, пьеса мгновенно исчезла из репертуара, и никакой Шекспир не помог.

Тогда к театру относились как-то искренней, больше ему верили. Вот и в 40-х годах прошлого века ростовский городничий, посетивший спектакль местного театра «Ревизор», уже после первого действия выбежал на сцену и понес по кочкам всех актеров за сочинение пасквиля на него. Его уверяли, что пьеса одобрена самим императором, но ничего не помогло – он подал на актеров официальную жалобу. Впрочем, это даже как-то гуманно. Мог бы просто приказать сволочь комедиантов на съезжую, а потом уверять, что они сами себя высекли. Наверное, он не сделал этого сугубо потому, что не дотерпел до второго действия, где этот рецепт и излагался. А австрийский император Иосиф II наградил 50 дукатами актера, подавшего мысль о том, что в присутствии российского императора Павла I «Гамлета» играть неуместно. Его мать, Екатерина II, наш Клавдий и Гертруда в одном флаконе, эту мысль разделяла, и «Гамлет» был в России тех времен пьесой абсолютно запрещенной.

Да и у нас власть имущие время от времени заглядывали в театральные афиши. В дирекцию одного из московских театров, выпустивших к ХХV съезду КПСС премьеру, да еще и шекспировской пьесы, позвонили с самого верху и велели немедленно сменить название спектакля. Чем они заменили на афише привычное нам с давних лет «Много шума из ничего» – я даже и не помню. Одно ясно – Шекспиру такие страсти и не снились! А под другой съезд досталось другому театру – за постановку пьесы Шварца «Сказка о потерянном времени». Подумать только, специальные люди сидели и бдили! Сколько же у них работы было, просто подумать страшно. Так всегда бывает, когда эту работу сами же себе и создают. Поговаривали даже, что наши театральные начальники, всегда путавшие реорганизацию с дезорганизацией, собирались объединить МХАТ с Малым театром. Актеры даже успели придумать этому гибриду название – «Московский Академический Малохудожественный театр».

В старые времена и театральные организаторы работали более масштабно и продуманно. Правда, им полегче было – когда в 1806 году были учреждены императорские московские театры, их директор Нарышкин решил вопрос о найме труппы без уговоров, интриг, блата и даже без телефонных звонков, благо телефона тогда еще не изобрели. Он просто купил за 32 тысячи рублей труппу крепостных актеров у известного театрала помещика Столыпина. А профкома не купил, и поэтому никаких трудовых споров у него с коллективом не возникало. Очень удобно, но в наши времена так уже нельзя.

Тематика актерских представлений с незапамятных времен была самой разнообразной. До уровня древних площадных действ нынешняя сексуальная революция просто еще не докатилась – лично держал в руках куклу двухтысячелетней давности из античного города Танаиса, самая заметная деталь тела которой двигалась по желанию кукловода и своими размерами повергла бы в ужас даже Чиччолину. В прошлом веке нравы были строже и актрисы просто отказывались играть Софью в «Горе от ума». «Я порядочная женщина и в порнографических сценах не играю! Как это можно, ночью беседовать с Молчалиным, он же ей даже еще не муж!» – заявляли они.

А вот персонажи итальянской комедии дель арте тоже рисковали жизнью в угоду зрителям, но на другом фронте. Обычным делом считалось публичное состязание между первым и вторым Дзанни прямо на сцене в чудовищном обжорстве. Публика хохотала до полусмерти, а актеры, бывало, объедались до самой настоящей смерти. Прямо на сцене умирали, как Мольер. Собственно, в дешевых западных комедиях достаточно часто можно встретить что-нибудь подобное, но благодаря технике комбинированных съемок для жизни это не так опасно. Может быть, отсюда шло любимое состязание Евгения Весника и Михаила Яншина – сесть за ресторанный столик и есть наперегонки, пока сил хватает, а платить будет тот, кто съест меньше.

Где еда, там и питье. Знаменитый актер-импровизатор Бьянконелли как-то вышел на сцену с бутылкой в руке и начал смешить публику, как умел. Публике не понравилось, начались свистки. Взбешенный Бьянконелли швырнул бутылку в угол, заорал: «Это ты во всем виновата!» – и кинулся за кулисы, даже не зная, что подарил миру новое слово. Бутылка по-итальянски – «фиаско».

Впрочем, выпить актеры любили всегда. Все мы помним знаменитую реплику из «Леса» Островского: «Я – актер, и мое место в буфете!» Когда Борис Ливанов садился выпить с каким-нибудь актером, он говорил: «Ты гений, ты великий артист, каждая твоя роль – это открытие, тебя недооценивают, твои заслуги навсегда останутся в истории». Потом он наливал снова и требовал у собутыльника: «А теперь говори мне то же самое». А в трезвом виде он никогда не заходил в художественную часть МХАТа. Когда заведующий художественной частью спросил, почему же его так игнорируют, Ливанов объяснил причину своей неявки математически точно: «Как же может художественное целое войти в художественную часть?» Кстати, он неплохо рисовал, и знаменитые Кукрыниксы даже приглашали его к ним присоединиться. Но Ливанов отказался – по его словам, чтоб не стать членом творческого коллектива «Кукрыниксы ли?».

Среди актеров-остряков Ливанов отнюдь не одинок. Еще премьер драмы середины прошлого века Каратыгин славился своим остроумием. Сохранилась его мини-рецензия на некую посредственную драму: «Первое действие – на селе, второе – в городе, а все остальное – ни к селу, ни к городу!» Дошло до нас и его описание похорон известного картежника: «Сначала в кортеже ехали казаки с пиками, потом музыканты с бубнами, потом духовенство с крестами, а потом уже сам покойник с червями».

А в наше время и шуточки актерские были поострей – как у артистов Штрауха и Геловани, ехавших на правительственный концерт в Кремль. У ворот Спасской башни Геловани в гриме Сталина выглянул и спросил, пропустят ли его. Часовой сказал: «Конечно», – и даже документов не спросил. Тогда из машины высунулся Штраух в гриме Ленина и спросил: «А меня?» Часовой упал в обморок. Кто его не поймет?

Однако даже в те времена актеров уважали. Сталин, например, на вопрос: «Когда же кончится война?» – отвечал: «Откуда мне знать? Левитан всем скажет». Рисовать, кстати, Левитан не умел совершенно – я имею в виду актера. Но известный шутник композитор Богословский уговорил его нарисовать домик (ну как дети рисуют – квадрат, на нем два прямоугольника, а наверху треугольник) и выигрывал на пари большие деньги, заявляя, что это рисунок Левитана, чему, конечно, никто не верил.

Но и актером быть нелегко. Это, правда, еще и от театра зависит, даже если он и не анатомический. И от роли – после появления «Семнадцати мгновений весны» читавшего в нем закадровый текст Ефима Захаровича Копеляна друзья упорно стали называть Ефимом Закадровичем. А Пирс Броснан, сыграв в фильме «Золотой глаз» роль Джеймса Бонда, потребовал поменять ему номер телефона – чтоб новый номер заканчивался на 007. Явно психику перегрузил… Да уж профессия такая. Актриса Пэт Кумбс поставила в ней рекорд, попавший даже в Гиннесса – 28 дублей при съемке рекламного ролика. Бедняжка каждый раз, доходя до текста, забывала, что рекламирует.

А уж каково попасть на язык недовольному автору, знали знаменитые актрисы начала прошлого века Семенова и Самойлова, которым главные роли в комедии Крылова «Урок дочкам» достались уже на закате карьеры, вместе с почтенным возрастом и изрядной полнотой. После премьеры Крылов свое детище иначе как «Урок бочкам» и не называл. На себя бы господа авторы полюбовались – на представлении одной из комедий писателя Боборыкина театр по ошибке поменял местами четвертое и пятое действие, и ни один из зрителей даже не заметил, что что-то не так.

Особенно нелегко быть актером кино. И приходят к этому невесть какими путями – например, как американец Генри Старр, который в 1915 году сел в тюрьму за ограбление, а в 1919 году вышел и снял свой первый фильм «Ограбление в Страуде» – чисто автобиографический. Кстати, получил гораздо больше денег, чем награбил. Я за внедрение этого опыта в жизнь.

И еще одно неудобство профессии киноактера – корреспонденты донимают. Один так надоел Бриджит Бардо своими вопросами о пластической хирургии, что она не выдержала и ответила: «Хирурги сейчас могут сделать с человеческим носом все, что угодно, кроме одного – помешать ему лезть в чужие дела». И еще одна беда в кино – все советуют. Когда Сергей Бондарчук снимал на Дворцовой площади кадры штурма Зимнего для фильма «Десять дней, которые потрясли мир», проходившая мимо старушка, не поняв, что происходит, сделала кинематографистам весьма дельное замечание: «Что ж вы Зимний штурмуете? Они ведь сейчас все в Смольном!».

Есть, правда, в жизни кино и приятные моменты. Рассказывают, что один известный киноактер отправился на юг, чтоб осуществить натурные съемки. Но ему так понравились тамошние женщины, что он начал затягивать свое возвращение, а жене дал телеграмму, что он делает там закупки оборудования для съемок. Телеграмма, посланная ему женой, носила вид обычного коммерческого сообщения, но заставила его сразу вернуться. Текст ее был прост: «Если ты не приедешь, я буду вынуждена начать продавать то, что ты там покупаешь».

Впрочем, главное для актера даже не то, что покупала на юге эта кинозвезда. Главное – получить хорошую роль, и для этого все средства годятся. «Что же, для того, чтоб получить роль Сирано, нужно обязательно иметь большой нос?» – возмущенно кричал Ростану один из актеров. «Что-нибудь для роли Сирано обязательно должно быть большим: если не нос, то хотя бы талант», – ответил автор. А уж как повезло с ролями одному артисту из провинциального итальянского городка – просто слов нет. Он признался Максиму Горькому, что в одном сезоне трижды сыграл Стриндберга, четырежды – Ростана, и даже сыграл самого Горького. Его роль была очень простой – на крики восторженной публики «Автора!» выйти соответствующим образом загримированным, раскланяться и уйти. Пьесы при этом писать необязательно. Главное – войти в образ и кланяться правдоподобно, чтоб все поверили, что Ростан приехал, а Стриндберг воскрес специально для этого спектакля в этом городишке.

Актеры вообще другие люди. Их боятся и не понимают. Когда в Софию приехал театр Вахтангова, на следующее же утро после их приезда болгарин-администратор впал в ужасную панику – все артисты заказали себе в номер по чайничку того, что болгары употребляют по утрам только при простуде. К счастью, панику быстро развеял знакомый с русским бытом критик Любен Георгиев, объяснивший, что русские пьют по утрам чай, даже будучи абсолютно здоровыми, и что паниковать надо при другом заказе, когда с утра в номер требуют напитки существенно покрепче чая. Что делать – не зря же Лоуренс Оливье называл актерское ремесло искусством убеждения, мазохистской формой эксгибиционизма и большим мешком обманов, а его коллега Ральф Ричардсон считал, что это способность спать, когда потребуется, и удерживать окружающих от кашля. Так что актеры действительно смешные люди, но не смейтесь над ними – не так легко быть актером. Ведите себя как один критик, заметивший коллеге-драматургу: «Почему вы заснули на моей симфонии? Я ведь не смеюсь на ваших комедиях!».

Улыбки под марлевой повязкой.

Само название профессии «врач», по всем словарям однокоренное со словом «врать», говорит, что не все тут просто. И хотя некоторые сравнивают врачей со священниками, потому что и те и другие служат посредниками между землей и небом, – стоит задуматься, что при этом имеется в виду. Уж не только то, что в викторианской Англии домашнего врача называли «приходским священником со стетоскопом». Кстати, не так уж легко им было работать. В своем саквояже, помимо лекарств и инструментов, им приходилось носить… куклу. На ней женщины-пациентки показывали, где именно у них болит, если болело хоть чуть-чуть ниже подбородка. Более привычный нам осмотр больного места мог бы заставить больную скончаться от стыда, а врача привел бы в лучшем случае в тюрьму. Появления врачей той специальности, которая викторианцам с их взглядами больше всего была нужна, пришлось ждать до нашего века.

А сколько конкурентов подстерегало врачей всю жизнь! Француз Шербюлье, например, считал, что лучший в мире врач – природа, так как она не только сама излечивает четверть всех болезней, но еще и никогда не говорит гадостей о своих коллегах (пример знаменитого хирурга Амосова, который в печати утверждал, что все болезни от докторов, здесь тоже очень показателен). А Свифт говорил, что три лучших доктора мира – это доктор Диета, доктор Покой и доктор Веселье. Трудно оспаривать его правоту, но похоже на то, что многим все равно нужен и четвертый доктор.

Приятно отметить, что условия труда медработников сейчас все-таки лучше, чем в древности. Ведь долгое время считалось, что лекарство должно вылечить после однократного приема, и нашего «трижды в день по столовой ложке перед едой» никто бы не понял: если помогает, то больной выздоровеет сразу, а если он не выздоровел, к чему повторять прием? Я уже не говорю о том, что после смерти нынешних высокопоставленных особ их лечащих врачей не казнят и даже руки-ноги не рубят. Даже законы Хаммурапи, по которым у врача, неудачно снявшего с глаза больного бельмо и повредившего ему глаз, выкалывали его собственный глаз, тоже пока что не входят в наше законодательство.

Ну с этим примириться еще можно, а вот система оплаты врачей китайского императора, при которой им платили жалованье только тогда, когда их пациент был здоров, заслуживает, на мой взгляд, всяческого внимания. Но китайские императоры вообще не были лишены изрядной доли здравомыслия. Когда одному из них прислали волшебное лекарство, дарующее бессмертие, один из придворных тут же его съел. Но император его за это не казнил, ибо согласился, что если лекарство стоящее, то казнить его все равно не получится, а если нет – слава богу, что императору не пришлось зря глотать эту гадость.

А кто же открыл медицину для европейцев? Скорее всего, великий Гиппократ с острова Кос, античный гений. Кстати, у Гиппократа как-то даже спросили, не является ли гениальность болезнью. Он ответил: «Безусловно, это болезнь. Но, к сожалению, очень редкая и абсолютно не заразная». Поэтому он совершенно не испугался, когда жители Абдеры предложили ему обследовать их согражданина Демокрита на предмет его психического здоровья – их очень встревожили его слова о том, что все в мире состоит из мельчайших частиц, названных им «атомос». Гиппократ подтвердил заботливым абдеритам, что их земляк вполне здоров, выпустив буквально из рук честь изобрести такое привычное нам благо, как карательная психиатрия. А благо состоянием собственной психики абдериты у него и не интересовались, он еще и не сказал никому ничего обидного, что говорило о том, что и вопросы врачебной этики были автору «клятвы Гиппократа» не чужды. Он бы, наверное, никогда не заявил больному, подобно одному из медиков прошлого века, будто его болезнь настолько опасна, что от нее умирают девять пациентов из десяти. А если бы и заявил, не стал бы уверять пациента, что у него как раз девять его предшественников умерло от этой болезни, и он именно десятый…

Расцвет медицинской схоластики наступил гораздо позже Гиппократа – в Средневековье, когда многое познанное врачами античности кануло в Лету вместе с Римской империей. Кстати, какая вывеска обычно украшала дом средневекового врача? У кузнеца – молоток, у плотника – топор, у булочника – крендель, а у врача что? Правильно, ночной горшок. Большинство диагнозов того времени ставилось сами понимаете как. Впрочем, эти анализы можно сдать почти всегда. Хуже было пациенту немецкого врача Лассара, который прислал ему по почте прядь своих волос и попросил средства от их выпадения. Врач прописал ему лекарства и попросил еще прядь волос для более подробного анализа. «К сожалению, волос больше прислать не могу, те были последние», – ответил ему больной.

А какими вопросами занималась медицинская наука того времени, тоже не сразу догадаешься. Клод Перро, брат знаменитого сказочника, разобрал в своей докторской диссертации четыре животрепещущих для медиков того времени вопроса: может ли врач жениться, может ли он путешествовать, может ли он торговаться с больными, а также следует ли в случае четвертого приступа лихорадки применять кровопускание или лучше назначать очищение желудка? Обратите внимание на эти два метода лечения – они исчерпывали тогдашнюю фармакопею процентов этак на девяносто. И длилось это не один день: еще в позапрошлом веке шутили, что Наполеон опустошил Европу, а Бруссэ ее обескровил (доктор Бруссэ был согласен со своими средневековыми коллегами относительно пользы кровопусканий).

Кстати, вопрос о том, может ли врач торговаться с больными, тоже не при бесплатной медицине возник и не одного Клода Перро волновал. Средневековая пословица так и говорила о врачах, что они имеют три облика: человека – в повседневной жизни, ангела – у постели больного, и дьявола – требуя гонорар. Правда, и врачам нужно на что-то жить. Особенно если имеешь такого пациента, как невероятно скупой английский лорд сэр Джон Элвис, который жил в ХVIII веке: он как-то раз споткнулся и сломал себе обе ноги, но, чтоб сэкономить на гонораре, заявил врачу, что сломал лишь одну ногу. Будь я его врачом, непременно посоветовал бы ему принимать все прописанные лекарства, стоя на здоровой ноге… Со временем и врачи стали осторожней в вопросах гонорара. Еще сто лет назад известный берлинский врач доктор Хайм всегда подробно расспрашивал пациентов о том, как они питаются, даже тогда, когда их болезнь не была связана с режимом питания. В зависимости от дороговизны и качества потребляемой пищи он и назначал свой гонорар. Лечению это совершенно не мешало.

А переплачивать за средневековую медицину я бы тоже не стал. Особенно с учетом качества анестезии. На борту шведского фрегата «Ваза», чуда тогдашней инженерной мысли, затонувшего менее чем через час после спуска на воду, нашли почти полный инструментарий средневекового хирурга, в том числе и то, что служило тогда вместо эфира, хлороформа и новокаина – большущий деревянный молоток, применяемый исключительно как наружное. Недаром во многих средневековых больницах висел большой медный колокол, в который во время хирургических операций били что есть мочи, чтоб хоть крики заглушить. Великий хирург Средневековья Амбруаз Паре вообще говорил о своих пациентах: «Я их оперировал, пусть Бог их излечит». Впрочем, хирурги вообще мало изменились. Совсем недавно в компьютерных сетях появился очень короткий анекдот: «В чем разница между хирургом и Богом? – Бог знает, что он не хирург…».

Весьма показателен для оценки компетентности средневековых эскулапов еще и тот факт, что в те времена процветали шарлатаны, продающие всяческие мерзкие снадобья в качестве средства для лечения ран. Поскольку снадобья были не простые, а волшебные, ими мазали не рану, а оружие, которое его нанесло, либо щепку, которая это оружие символизировала. Но ведь помогало, более того – помогало лучше тогдашних врачей! В чем же был секрет чудо-лечения? Да все очень просто – его высокая эффективность объяснялась именно тем, что рану не трогали, тогдашними лекарствами не мазали и хоть дополнительного вреда раненому не приносили. Метод неплохой, в чем-то даже сейчас смысла не утративший…

Удачи средневековых врачей были зачастую опаснее неудач. В 1667 году французский врач Дени совершил первое, причем каким-то чудом успешное, переливание крови ягненка обескровленному больному. Почему больной немедленно не умер – до сих пор непонятно. Но после этого данной процедурой переморили такую уйму народу, что стали говорить, будто на самом деле для нее нужен не один баран, а три: у первого берут кровь, второму ее переливают, а делает все это третий.

А шедевр средневекового врачевания – это средство от любых ран, полученных на войне, изобретенное придворным врачом венгерского владыки Сигизмунда Батория Францем в 1595 году. Он не хотел отправляться в поход против турок и сообщил, что знает великий и полезный каждому воину секрет. Сообщаю его и вам: для того, чтоб не умереть и не заболеть от нанесенной врагом раны, достаточно не ходить на войну и оставаться дома. Этот рецепт действительно помогает, причем не хуже современных антибиотиков.

Впрочем, многое в отношениях между врачом и больным от времени совершенно не зависит. Больные, в панике вызывающие врачей по любому пустяку, – явление вне времени. Когда знаменитого хирурга Листера ночью вызвали к богатому больному, страдавшему совершенно пустяковым заболеванием, тот посоветовал ему немедленно вызвать детей и своего адвоката с завещанием. На вопрос перепуганного до колик больного: «Неужели все так серьезно?» – Листер ответил: «Просто я не хочу быть единственным идиотом в этом городе, которого зря разбудили среди ночи!».

Да и невнимательные врачи все не исчезают во тьме столетий. Когда генерал Ермолов, захворав, послал за своим доктором Высотским, тот, изрядно разбогатев и приобретя дурные привычки, заехал к нему только на следующий день. Разгневанный Ермолов даже не впустил его в дом. «Передай доктору, что я не могу его принять, потому что болен!» – приказал он своему дворецкому. А намного ли лучше врачи слишком внимательные? Не одно сочинение по теории управления вспомнило о некой медсестре, подарившей миру бессмертную фразу: «Больной, проснитесь! Вам пора принять снотворное!» Это подтверждает и знаменитое правило Бараха, однозначно определяющее, кто же является алкоголиком, а кто нет. Все очень просто: алкоголик – это тот, кто пьет больше своего лечащего врача.

Но есть в этой профессии и что-то привлекательное – это ясно хотя бы по тому, с какой охотой люди дают друг другу медицинские советы. Все мы немножко доктора, и нет на земле более распространенной профессии, что без труда и доказал флорентийскому герцогу Лоренцо Медичи его любимый шут. Перевязав голову платком и походив малость по дворцу с перекошенным лицом, он получил от всех встречных-поперечных, не исключая самого герцога (Медичи все-таки!), такую чертову пропасть советов, что спорить с этим тезисом стало просто смешно. А один пациент доктора Маркуса Герца так полюбил сам себя лечить с помощью всевозможных медицинских справочников, что доктор Герц предсказал ему, что он умрет не от болезни, а от опечатки – и скорее всего не ошибся. Добавим, что целую кучу полезнейших лекарств выдумали отнюдь не медики. Сам Марк Твен прославился изобретением эффективнейшего средства от лунатизма. Коробочка такого средства стоит гроши и продается повсюду – но не в аптеках, а в магазинах канцтоваров. Это обыкновенные канцелярские кнопки. Достаточно рассыпать коробочку-другую перед сном вокруг кровати – и лунатизма как не бывало.

Да и доктора не всегда прибегают при лечении к лекарствам. Великий Боткин без труда лечил от ожирения с помощью всего двух рекомендаций – жить на рубль в день и самому этот рубль зарабатывать. Судя по нынешней покупательной способности рубля, в наши времена первой рекомендации хватило бы с лихвой. А американский доктор Линк вылечил человека с навязчивой идеей самоубийства, посоветовав ему достаточно безболезненный род смерти – бегать трусцой, пока тот не умрет от усталости. В итоге больной не только излечился от своей мании, но и стал известным стайером. Ну а французский врач Анри Рюэллен прекрасно спасал с помощью бега трусцой от навязчивого страха смерти, рекомендуя таким больным пробежки по кладбищу. Действительно, что толку пользоваться лекарствами, когда за столько лет медицинская промышленность сумела освоить только два вида лейкопластыря – тот, который невозможно приклеить, и тот, который невозможно оторвать?

Зато шарлатаны не дремлют. В одном американском городке есть музей шарлатанских методов лечения. Чего там только нет – от всевозможных видов панацеи до невероятных агрегатов для лечения всевозможных хворей космическими лучами, эманациями египетских пирамид, пучками антинейтрино и резонансными вибрациями мирового эфира. Так вот, снадобья и агрегаты из этого музея благодарные посетители постоянно воруют… Что поделать, не все же у нас Эдисоны! Вот когда Эдисон заболел, все его лечение протекало совершенно разумно и логично. Врач прописал ему множество различных лекарств. «Правильно! – подумал Эдисон. – Врач тоже хочет жить». Аптекарь приготовил их и продал больному. «И это верно, – согласился великий изобретатель, – аптекарь тоже хочет жить». Подумав еще немного, Эдисон понял, что и он тоже хочет жить, в результате чего и выбросил все прописанные ему лекарства в камин. И прожил до весьма почтенных лет.

Да, нелегко быть врачом в Америке. Недавно некая организация подала в суд на нью-йоркские кареты «Скорой помощи», требуя, чтобы с них был убран красный крест. Знаете, что это за организация? Красный Крест. Скорая помощь – это не их система. Тем не менее традиции берут свое и там. 53 % американцев категорически высказались против ношения врачами на работе джинсов, 23 % не пожелали видеть их в кроссовках. Они хотят видеть их в том же, что и мы – в белых халатах. И это в наше-то время, когда в переполненном стокгольмском автобусе был разоблачен и обезврежен больной, бежавший из сумасшедшего дома. Издерганные и усталые пассажиры все-таки обнаружили его по безошибочной примете – он уступил место женщине.

Теперь вам понятно, как нелегко современным врачам? Помогайте же им в борьбе за ваше же здоровье по мере сил – хотя бы не забывая открытие шведского врача Кнута Мальмгрена. Изучив даты жизни всех знаменитых театральных комиков за последние 273 года, он доказал, что смех полезен для здоровья: комики живут гораздо дольше трагиков. Так что помните, что, раскрыв юмористический журнал, вы еще и лечитесь. И побочных эффектов от такого лечения наукой пока не обнаружено.

Шутки в клетку и в полоску.

Проблемы правосудия вечны, как правонарушения. Думаете, только сейчас много говорят об отмене смертной казни? Еще в Древнем Китае считали, что рубить преступнику голову крайне негуманно – как же он без головы на том свете есть будет? Пришлось вешать – из гуманизма. Не отменять же смертную казнь за такие ужасные преступления, как искажение истории (кстати, древние майя тоже так поступали). Интересно, что бы сделали древние майя со всем авторским коллективом, создавшим «Краткий курс истории ВКП(б)»?

Впрочем, что говорить о борьбе с преступностью времен Хаммурапи?.. Простые нравы, примитивные кары. Выбил кому-то зуб – выбьют зуб и тебе. Избил до смерти женщину – убьют твою дочь (что делать с тем, у кого нет дочерей, неясно). Раб ударил свободного – отрезать рабу ухо. Сын ударил отца – отрубить ему руку. Просто ударил человека в драке – поклянись, что нечаянно и заплати лекарю. Если женщина уходит от мужа, который гулял и дрался – отдать ей приданое и позволить уйти, если она сама гуляла и дралась – бросить ее в воду. Не законы, а прейскурант какой-то… А греческий законодатель с милым прозвищем Дракон (значило это просто «зоркий») был не в пример строже и установил смертную казнь за такую кучу прегрешений, начиная с кражи овощей с поля (помните сталинские указы о «колосках»? Вот откуда ноги у них росли…), что даже нарвался на пару недоуменных вопросов – не слишком ли, мол, круто? Ответил он предельно убедительно: за мелкие преступления это как раз то, что надо, а за крупные – ничего более серьезного не придумал.

За него до этого уже в Средние века додумалась святейшая инквизиция – причем так эффективно, что смерти многие дожидались как избавления. Минимум один шедевр инквизиторов так пришелся кое-кому по душе, что оставался столетиями в почти неизменном виде, и с его чудесными свойствами познакомилась уйма народу, чаще всего никакого преступления не совершившего. Наверное, все уже догадались, что речь идет о бормашине. А теперь признайтесь: вы и так были уверены, для чего ее изобрели и кто до этого додумался?

Впрочем, инквизиторы тоже старались быть по-своему справедливыми. Когда Родриго де Гиара продемонстрировал им, что пускает дым изо рта без всякой помощи дьявола, сжигать его не стали, и один из первых курильщиков получил возможность отравлять себя и других совершенно безнаказанно. Правда, можно рассмотреть этот случай и под другим углом зрения: даже и тут инквизиторы умудрились напакостить, не задавив вреднейшую привычку в момент ее появления в Европе. Да и их немецкие коллеги тащили на костер не всех женщин подряд, а только миниатюрных, ибо в их должностных инструкциях было четко сказано, что женщины весом больше 50 кило на шабаш не летают ввиду малой грузоподъемности помела и, значит, ведьмами быть не могут. Судя по некоторым косвенным данным, разработка более мощного помела завершилась успешно…

Но самый удивительный процесс над ведьмами, по мнению многих, произошел в Средние века в Германии. Ведьма, умертвившая колдовством некоего Гейнца Фогеля, была изобличена и сожжена на костре. Как вы думаете, кто был главным свидетелем обвинения, приведшим ведьму к печальному концу? Сам Гейнц Фогель – и хоть бы что!

Между прочим, уже в Средневековье понимали, что главное в борьбе с преступностью – экономика. Средневековая Германия подарила миру совершенно невостребованную в наше время гениальную идею – налог на убийства. Платил его глава общины – ландфогт, а размер налога был прямо пропорционален количеству нераскрытых убийств. Предлагать обложить таким налогом наших мэров просто не берусь – все-таки прогресс, виновных явно найдут, но будут ли они виновны?

Да и досаждающая нам проблема с нехваткой тюрем была решена нашими предками блестяще – особенно в Англии. Там сумели соорудить тюрьму общей площадью 8 с лишним миллионов квадратных километров! Кормить и стеречь заключенных в ней было излишне – они сами добывали себе еду и практически не могли вернуться к местам прежнего обитания. Называлась эта тюрьма Австралией, и нынешние ее жители настолько гордятся своим происхождением от каторжников, что в престижные клубы потомков каторжников несчастные, не имеющие столь престижной родословной, могут попасть только при условии, что два потомка каторжников за них поручатся. Наверное, и у нас скоро будет что-то вроде…

Кстати, потомки каторжников за века сильно изменились и зауважали правосудие – иногда слишком. Недавно австралийский суд потребовал от одной фирмы возместить ее сотруднику все расходы на лечение травмы, полученной на рабочем месте, обосновав это тем, что работа была чрезвычайно скучной. Бедняга вывихнул при зевке челюсть.

Но вернемся в прошлое. В средневековой Флоренции придумали потрясающее наказание – пожизненную запись преступников в дворяне. Дело в том, что там правами обладали только простолюдины – республика ведь! Так что эта кара была пожизненным лишением всех политических прав. Впрочем, эту идею у нас уже испробовали, а толку было мало. Как и от всех прочих, ибо «законы создаются для того, чтобы их нарушать». Правда, в Англии существует закон, введенный в ХIV веке и до недавнего времени не нарушенный. Слегка иронически, но не без аллегорий он носит название «Золотой закон». Он запрещает изготавливать золото из неблагородных металлов. Пока никто не нарушал. Даже у нас, где этот закон не действует.

Впрочем, английские средневековые законы выделялись своим зверством даже по тем временам. Особенно строгой была кара за государственную измену. Так, в 1540 году на Тауэр-хилле казнили некоего лорда Уолтера Хэнгерфорда за «государственную измену мужеложства». А годом позже Генрих VIII принял статут, в котором предусматривалась смертная казнь за государственную измену… сумасшедших! Правда, и в СССР некоторых лиц, подозреваемых в государственной измене, включали в эту категорию, но хоть голов не рубили! Впрочем, и в современной Англии сумасшедших лишают права голоса наряду с преступниками. Интересно то, что есть и третья категория лишенцев – члены палаты лордов. Не иначе как у флорентийцев собезьянничали. Да и сходство с советскими законами было более многообразным. Генрих VIII казнил свою жену Анну Болейн и ее брата, обвинив, помимо многого прочего, еще и в насмешках над сочиняемыми королем пьесами. Все-таки есть прогресс – за насмешки над «Малой землей» у нас головы рубить как-то не было принято, а то что бы сейчас у многих болело?

Зато в России карательные меры даже обогащали язык. Очаровательная манера загонять подследственным иголки под ногти породила идиому «узнать всю подноготную», избиение пытаемых горящими березовыми вениками – выражение «до новых веников не забудет». А «подлинная правда» раньше была показаниями, даваемыми после порки специальным кнутом – «длинником». Вы говорите, что зато на Западе свобода? Да там «Наказ» Екатерины II сожгли в Париже на площади рукой палача (Екатерина, кстати, этим своим вольнодумством очень гордилась). В той же Франции, между прочим, одному из образованнейших гуманистов ХVI века Пьеру Раме, написавшему две книги, в которых крайне убедительно критиковалась схоластическая логика Сорбонны, запретили дискутировать с Сорбонной, читать философские и логические сочинения и даже – хотите верьте, хотите нет – читать свои собственные книги! Чтоб не вычитал чего вредного, чего раньше не знал.

Ну а главная кара на Руси была почти такая же, как в Англии, только называлась не Австралия, а Сибирь. Чему удивляться – в Сибирь ссылал своих провинившихся батыров еще Чингисхан! А что же было делать с сибиряками? И это придумали – ссылали их в Сочи. Ссыльный Одоевский, к примеру, там умер – именно от ужасного климата, от которого даже дома рассыпались в два-три года. Собственно, в Сочи и сейчас масса больных, особенно в санаториях. А декабрист Дмитрий Завалишин, который, будучи выслан на поселение в Сибирь, прославился сатирическими статьями против губернатора Восточной Сибири Муравьева-Амурского, был подвергнут за эти статьи редчайшему наказанию – высылке из Сибири в Европейскую часть России. Впрочем, именно там, рядом со столицей, находилась и Петропавловская крепость, построенная, по словам тогдашних остряков, русскими против русских, и Шлиссельбург, до которого перо доводило так же верно, как язык до Киева. А еще в России более трех веков ссылали бродяг в город Севск. Находился он в Комаринской волости, и поэтому комаринский мужик уже по определению был для слушателей известной песни сукиным сыном. Потом нравы смягчились, и Пушкина за его многочисленные прегрешения сослали в Одессу. Если эта тенденция сохранится, в будущем провинившихся поэтов будут ссылать исключительно в Ниццу и Пальма-де-Майорка.

А всегда ли стоит так уж строго наказывать преступников? Не строгость, а неотвратимость наказания влияет на уровень преступности. Преступление не окупается – во всяком случае, в относительно цивилизованных странах. Участники знаменитого «великого ограбления», имевшего место быть в Британии в начале 60-х, украли массу денег, но и сроки получили впечатляющие. Кто-то не поленился подсчитать, что их средний дневной заработок в результате всех этих хлопот даже не дополз до уровня заработка неквалифицированного рабочего, а условия жизни даже в британской тюрьме хуже, чем на свободе. Вот в Бордо, например, некто трижды грабил магазин готового женского платья, но осудили его как за одно ограбление – просто жена, которой он приносил добычу, дважды требовала обменять не подошедшие ей тряпки на более модный фасон. Не достаточно ли в качестве наказания такой жены?

А стоит ли бояться американского воришки, стянувшего с прилавка замороженный кусок вырезки и засунувшего его себе в штаны? Бдительные «копы», увидев человека, дрожащего от холода в августовскую жару, немедленно проверили, в чем тут дело, и повлекли бедолагу в узилище. Сравниться с ним может разве что некий детройтский грабитель, забывший на месте ограбления… свою собаку, да еще и ученую, прекрасно выполнившую команду полицейских: «Домой, песик, домой!» Хозяин и добычу толком припрятать не успел…

Правда, и у преступников появляется шанс, когда их ловят такие бдительные полицейские, как начальник полиции одного английского городка. Через день после того, как в городе украли три велосипеда, он безошибочно определил, в чем дело, и глубокомысленно сообщил репортерам: «Я все понял! Дело в том, что в городе орудуют похитители велосипедов!» Как это он так быстро сообразил – ума не приложу! Но есть правоохранители и поумней. В одном из бюро Минфина США разработали анкету формы F-4473, которую заполняют желающие приобрести винтовку. В ней есть пункт «Скрываетесь ли вы от правосудия?» Здорово придумано, не так ли? Захочет бежавший из Алькатраза купить себе М-16, заполнит анкетку по форме – а его сразу цап-царап! Правда, блеск? На уровне властей канадского городка Лейкфилда, разрешивших местным птицам петь не более 30 минут днем и 15 минут ночью. Интересно, как птиц будут наказывать за нарушение этого гениального постановления? Штраф брать бесполезно ввиду неплатежеспособности преступников, а из тюрьмы они, скорее всего, сбегут…

А у нас что, хуже? В 60-е годы в московском суде разбиралось дело группы похитителей автомобилей. Никакие противоугонные устройства не могли им помешать – они находили способ их обойти. Только одну из намеченных для похищения автомашин они не смогли завести и при попытке угнать ее наконец попались. Судья спросил у владельца машины: «Как же это вы добились, что вашу машину не смогли завести?» Тот ответил: «Я и сам уже целый год не могу ее завести». Пока у нас бардак – нас не превзойти! Во всяком случае, в бардаке… Зато и предусмотрительность у жертв нашей юстиции развивается фантастическая. Когда провинциальный еврейский писатель Гонтарь был осужден по делу Еврейского антифашистского комитета в качестве английского шпиона, он потребовал справку о том, что он английский шпион. Поскольку после освобождения он собрался пойти в английское посольство и потребовать деньги за проделанную для них работу. Интересно, заплатили? А то эти англичане – жмоты известные…

Вы думаете, что к вам-то это все точно не относится? Гонтарь тоже так думал… А с точки зрения Шарля Бодлера, все мы преступники, ибо он считал преступлением… любовь. И больше всего его в данном преступлении возмущало то, что квалифицирует любое преступление как более тяжкое (хотя и повышает вероятность его раскрытия). Понимаете, Бодлер считал, что в таком преступлении, как любовь… не обойтись без сообщника. Ах, наивный ХIХ век! Мало ли сейчас людей, которые любят только себя, пользуются взаимностью и соперников в этой любви не имеют? Интересно – преступление ли это?

Веселая история менеджмента.

«Какой дурак принимал эти решения?» – думал каждый из нас не менее тысячи раз. На вопрос: «А какое бы решение приняли вы?» – обычно следует прямой или несколько замаскированный ответ: «Мы не такие дураки, чтоб принимать решения, – пусть другие решают». Так давайте хотя бы посочувствуем тем, для кого принятие решений – не реализация комплекса неполноценности, а тяжелая работа.

Со времен почти былинных люди так стремились увильнуть от принятия решения, что готовы были перевалить этот труд даже на головы ни в чем не повинных богов. Спартанские жрецы ложились спать в храмах и в зависимости от того, что приснится, объявляли войну или сидели дома. Вся Греция в трудные минуты топала в Дельфы и в зависимости от того, что им скажет находящаяся в полубессознательном состоянии от серных испарений пифия, совершала подвиги или обращалась в бегство. Римляне не шли в бой, если содержащиеся при войске священные куры лениво клевали зерно (боюсь, что империя оттого и погибла, что вражеские лазутчики об этом пронюхали и кормили их на убой в самые неподходящие моменты).

Еще одной попыткой свалить важное решение на различных всевышних были «божьи суды». В индокитайском государстве Паган тяжущимся предлагали примириться, а если они отказывались, велели засовывать голову под воду и держать: кто задохнется, тот и виноват. Гуманней, но вряд ли гигиеничней поступали в Сиаме, угощая тяжущихся щедрой порцией слабительного. Кто проигрывал процесс – понятно. Считалось, что чувство вины усиливает действие лекарства.

А вот древние скифы, если слепо верить Геродоту, принимали решения в застольях, предварительно ужравшись в дупель. Вроде бы и сейчас эта традиция жива, но результаты обычно дает ужасающие, а скифов, по тому же Геродоту, это вело к новым победам не хуже единственно верного учения. А все дело в том, что скифы немного усовершенствовали эту методику и выполняли принятые «под газом» решения тогда, и только тогда, когда они не приходили от них в ужас на следующее утро, на трезвую голову. Не стоит ли внедрить это небольшое усовершенствование и в наш быт?

Во всяком случае, древние скифы соблюдали один из важнейших принципов администрирования – хороший администратор работает не с бумагами, а с людьми и выпускаемым продуктом. Действительно, откуда у скифов бумага? Управленцы ассирийских царей потому небось и могли управлять великой империей, что писали клинописью на глиняных плитках – тут уж почвы для бюрократизма немного.

Немного отвлекусь. В некой колонии обезьян решили в научных целях приучить есть конфеты. Методику избрали простую: брали одну из обезьян, приучали есть конфеты и возвращали ее в стаю. Через полтора года половина стаи ела конфеты. Не густо! Методику немного изменили – и вся стая начала употреблять ранее неведомую ей пищу уже через четыре часа. Что же изменили в методике? Самую малость: приучили к этой еде не первую попавшуюся обезьяну, а вожака стаи. Вот как важно, во-первых, учить чему-то руководство и, во-вторых, иметь руководителя, способного хоть чему-то научиться – будь он хоть обезьяной, хоть кем. А учить их надо, ибо любое дело подобно автомобилю – само по себе идет только под гору.

Очень важно, достаточно ли оптимистично управленец смотрит на проблему. Некий обувной фабрикант направил в одну из африканских стран двух своих сотрудников с целью выяснения перспектив. В результате один сообщил, что перспектив никаких, а другой – что перспективы огромны. Самое забавное, что оба руководствовались одним и тем же фактом: «Там все ходят босиком!» Это гораздо верней, чем искать, к чему бы придраться. Гигантский полиплоидный сорт десертного лимона, выведенный в конце 50-х советским селекционером В. К. Лапиным, не пошел в размножение. Функционер, решавший его судьбу, заявил: «Советскому человеку не нужны лимоны, которые не влезают в советские стаканы!».

А при конструктивном взгляде необычные управленческие решения, приносящие прибыль и успешно решающие проблемы, возникают сами по себе. Некая японская фирма маркирует свои товары надписью «МАDЕ IN USА». С ней уже бросили судиться – дело совершенно безнадежное. Тамошние управленцы просто перевели офис фирмы в маленький японский городок Юса. Как к ним все-таки придраться – пока не нашел никто.

Заслуживает аплодисментов и менеджер лондонского кафе на Грейс-Инн-роуд. Он дал ему новое название – и сразу увеличил доход. Как именно? Он назвал его «Zzzzzz» – и его заведение оказалось в самом конце телефонного справочника, после чего число обращений туда с заказами резко возросло. Английские телефонные книги так тяжело листать – то ли дело просто заглянуть в конец!

А как здорово один из лучших менеджеров мира Ли Якокка отрекламировал плавность хода автомобилей «Крайслер»! По сюжету рекламных роликов там фужер с кислотой ставили на дорогое меховое манто, заводили патефон и с успехом слушали музыку, ювелир прямо на заднем сиденье гранил алмазы… А под конец в мчащейся на полном ходу машине парикмахер брил известного футболиста опасной бритвой. Интересно, сколько дублей пришлось сделать, чтобы показать его улыбающуюся и совершенно не порезанную физиономию? Зато эффект превзошел все ожидания.

Не менее гениально поступили менеджеры немецких торговых фирм, закупавшие в прошлом веке кедровое масло из России. Они потребовали, чтоб его доставляли именно в таре из кедровых досок. Продавая потом эту тару на тамошние музыкальные фабрики, они не только радикально улучшили качество музыкальных инструментов, фабрикуемых в фатерлянде, но еще и неплохо на этом заработали.

Впрочем, немецкие менеджеры славятся своей способностью извлекать доход даже из несчастий. Когда в 1908 году прямо у причальной мачты сгорел дотла новенький дирижабль графа Цеппелина, а вместе с ним и ассигнования немецких предпринимателей на новый транспорт, хитрый граф сумел на этом даже заработать. Алюминиевые ложки из металла сгоревшего дирижабля шли нарасхват, хотя и стоили недешево. Получилось даже, что экономически этот пожар был выгоднее успешной эксплуатации дирижабля.

Бывает, правда, что и на сумрачный германский гений приходится накладывать в этом плане некие ограничения. Госсекретарь Фридриха Великого Таубенгейм подал однажды своему боссу проект увеличения государственных доходов путем уменьшения жалованья чиновникам. Фридрих сказал, что примет этот проект, если удачно пройдет его полугодовое испытание, состоящее в уменьшении жалованья самого Таубенгейма. Как ни удивительно, Таубенгейму это не понравилось, и проект благополучно положили под сукно.

Но есть чиновники и поэкономней немецких. Примерно с середины 50-х годов действовала официальная директива, согласно которой всем советским судам, совершающим кругосветные плавания, рекомендовалось плыть с востока на запад. Знаете почему? Чтоб при пересечении линии смены дат один день выпал, и морякам можно было за него не платить! А если брать пример с Магеллана и плыть с запада на восток – прибавился бы один лишний день. Это ж валюты не напасешься…

А еще более поразительным примером бережливости людей, которые плодят подчиненных, а не соперников, и создают работу друг для друга (именно так определяет чиновников знаменитый закон Паркинсона), является неповторимое решение властей города Кантон, штат Миссисипи. Оно состояло из трех частей. 1. Построить новую тюрьму. 2. Использовать для строительства материалы старой тюрьмы. 3. Заключенных до конца строительства содержать в старой тюрьме. Интересно, как же выполнялось это решение…

Только не подумайте, что я считаю бесполезными всех управленцев. Я вполне солидарен с мнением английского профессора Смоллбона, который в одной из лекций для наших менеджеров несколько лет назад говорил: «Не знаю, как при социализме, а при капитализме 20 % служащих делают 80 % работы, и наоборот». По известной нашей любви к крутым решениям его спросили: «А что будет, если уволить 80 % бездельников?» Он мгновенно развеял наши иллюзии, ответив: «Оставшиеся 20 % автоматически перераспределятся в том же отношении».

Правда, к подобным выводам приходили и у нас. Кто-то предложил провести чистку Союза писателей СССР от скопившихся там неписателей, на что один хороший писатель ответил: «Ни в коем случае! При такой чистке неписатели вычистят всех писателей – у них большинство».

Есть кое-кто и похуже обычных управленцев – консультанты по управленческим проблемам. Кто это такие – замечательно сформулировал Роберт Таунсенд. «Это люди, которые просят у вас часы, чтобы сказать вам, который час, и уходят, забыв их вернуть». Старую максиму «кто умеет – делает сам, кто не умеет – учит других» еще Шоу блестяще дополнил: «Кто не умеет учить – учит, как надо учить».

А вот кто прекрасно находит нестандартные решения, так это богатые люди. Потому они и богаты. Когда к Ротшильду в 1848 году пришли несколько представителей тогдашних левых и заявили ему: «Ваши богатства принадлежат французскому народу – верните их», – Ротшильд ответил: «Мой актив в настоящий момент – 240 миллионов франков. Во Франции 30 миллионов французов. Следовательно, каждому из вас, господа, причитается по 8 франков. Сейчас я вам их выпишу, извольте подойти к кассиру по мелким выплатам, окошко пять, с десяти до шести». Такую мелочь они брать отказались. Правда, их наследники в России несколько позже взяли значительно больше и долгое время не могли рассчитаться с той же Францией по царским долгам. Вот уж воистину прав тот же Паркинсон, что в высшей финансовой политике лучше всего разбираются два типа людей: те, у кого много денег, и те, у кого их вообще нет.

Но помните – управленческие решения богачей хороши только для них, а не для вас! Духовный наставник мультимиллионера Джея Гульда не знал этого и попросил у него совета – куда вложить деньги. Гульд под ба-а-а-а-альшим секретом посоветовал ему купить акции некой компании. Через некоторое время священник пожаловался своему прихожанину, что потерял на этом немало денег, и покаялся в том, что не сберег тайны. «Ничего, – сказал Гульд, – я возмещу вам этот убыток с лихвой. Благодаря вашей болтливости я выудил немало денег у ваших прихожан».

Еще более хитрым способом разбогател Джованни Медичи. Он взял на хранение сокровища папы Иоанна ХХIII – в прошлом пирата Балтазара Коссы. Вел этот папа себя настолько чудовищно даже по тем временам, что был лишен папского престола и, конечно же, чтоб утешиться, потребовал свои денежки назад. Ни копейки он не получил – Медичи сказал, что брал сокровища на хранение у папы Иоанна ХХIII и отдаст только ему же. Эта история имела продолжение – в 60-х годах нашего века все-таки избрали нового папу Иоанна ХХIII (того вообще из списка пап изъяли вместе с номером). Потребовал ли он свои денежки у наследников Медичи? Во всяком случае, имел право.

А как вам разбогатеть, подсказал американский миллионер Бернард Барух. Он сказал: «Я просто покупал, когда все прочие продавали, и продавал, когда все прочие покупали». Как это понять? А как вообще понять богачей – вроде Джона Д. Рокфеллера, который даже собрался выпустить специальную Библию без мест, содержащих нападки на богачей и богатство? У богатых свои причуды. Правда, все в мире относительно, и не всегда ясно, кого же считать богатым. Ясность в этот вопрос способны внести разве что сами богачи. Вот миллиардер Жан-Поль Гетти предельно четко объяснил, кто же такой миллиардер – это тот, кто сам не знает, сколько у него миллионов. Но того, что по числу миллиардеров Украина до деноминации купона не особенно уступала США, даже Гетти представить себе не мог. Ой боюсь я утверждений некоторых партий о том, что с их приходом к власти все украинцы станут миллионерами – были уже, спасибо…

А в заключение раскрою секрет успешного общения с племенем управленцев. Дайте им оказаться хоть в чем-то правыми! Согласно популярной среди художников истории, некий художник удостоился признания, а значит, и приема закупочной комиссией своих работ только тогда, когда по совету опытного друга нарисовал в углу своей новой картины маленькую желтую собачку. Комиссия сразу же нашла в картине легко заметный недостаток – совершенно неуместную там собачку, посоветовала ее убрать и приняла картину с чувством исполненного долга. Не тычьте управленцам в глаза своей безупречностью – лучше нарисуйте им собачку, и пес с ними!

Вышли мы все из ковчега…

О животных говорят «братья наши меньшие». Скорее всего, не зря юриспруденция древности относилась к животным как к людям. Вола, убившего человека, еще в античном мире судили и приносили в жертву (слово, однокоренное со словом «жратва», так что мясо не пропадало). Судьи древних персов без малейших колебаний присуждали к суровой каре собаку, которая укусила человека, не облаяв его предварительно (если облаяла – совсем другое дело, его же предупреждали!). А Библия полна суровых кар для животных по Закону Моисееву – например, Книга Левит, глава 20, стих 15, гласит: «Если кто скотоложествует, то предать его смерти, и скотину убить». Бедное животное, его-то за что, кто его спрашивал?

В конце концов, находились добрые души защитить живые существа даже в Средневековье. Знаменитый юрист Средневековья Варфоломей де Шассенэ не дал тогдашним сутягам закатать в каталажку за причиняемый ими вред несчастных бургундских крыс – даже до суда дело не дошло. Уже повестку в суд заготовили – «мерзким животным серого цвета, живущим в норах». Крысы не возражали, но юрист сделал блестящий ход: потребовал, чтоб повестку вручили каждой крысе персонально! Судя по обилию крыс, повестки до сих пор печатают… Другим везло меньше. Свинью, съевшую ребенка, в средневековой Франции без жалости вешали. Последнюю французскую корову, убившую человека, отправили на эшафот в 1740 году. Небось замучились палачи корову вешать – для такого дела то еще здоровье надо иметь! Как хорошо, что во Франции слоны не водились…

С наступлением цивилизации судьба животных облегчилась – их больше не казнят за убийство человека, просто убивают в диких количествах, если кушать хочется, но хотя бы не судят. А вот в словаре ругани животные до сих пор занимают непропорционально большое место, что несправедливо. Глупого человека называют ослом, хотя осел умен и трудолюбив, разве что заупрямится порой, когда начнут заставлять работать, как лошадь; злого – обзывают собакой, верность которой ее обидчикам-людям вошла в пословицы, грязнулю и циника – свиньей, хотя сейчас ученые установили, что нет более биологически близкого человеку существа, чем свинья, хоть сердце пересаживай (это интуитивно чувствовал Уинстон Черчилль, который отмечал, что собаки смотрят на нас снизу вверх, кошки сверху вниз, и только свиньи смотрят на нас, как на равных).

Даже с некоторым удовлетворением хочется заметить, что животные теперь могут и ответить! Недавно зоологами достигнут фантастический успех: обезьян научили говорить, используя для этого не слова (их гортань не приспособлена к этому), а язык глухонемых. Конечно же, исследователи не учили обезьян ругаться. Но обезьяны сами научились этому, используя для этого добавление к именам тех, кого хотят выругать, слова «грязный». Какой же язык без ругательств! Что, например, должны были сказать коты об изобретателе уникальной разновидности фортепиано, звучащая часть которого состояла из большого числа кошек, рассортированных по высоте возмущенного мяуканья (специальные механизмы, соединенные с клавишами, кололи соответствующего кота булавкой)? А ведь был такой урод в начале века в Петербурге (надо отдать людям должное – его выгнали из города вместе с инструментом).

Это не единственный пример отношения к зверью по-зверски, хотя с этим и борются, как могут. Жалостливый Европейский союз даже норму площади для бройлеров установил – чтоб не мучились в темноте в период откорма (после откорма с тамошними бройлерами делают то же, что и с нашими). А у испанских фермеров, выращивающих быков для корриды, ЕС даже субсидию отобрал. Недавно гуманизм дошел до того, что в палате лордов затеяли долгую дискуссию: распространяется ли на лох-несское чудище закон 1876 года о гуманном отношении к животным? С сожалением лорды признали, что закон касается лишь позвоночных, а это пока неясно, хоть и весьма вероятно. Не добрались лорды в свое время, когда это еще было в их компетенции, до индийских заклинателей змей – а стоило бы! Те, чтоб отучить кобр кусаться, подсовывают им для кусания горячие утюги и включенные кипятильники – словом, ведут себя как рэкетиры. А зубы ядовитые потом все равно вырывают – так, на всякий случай.

Впрочем, человек губит своих меньших братьев даже не всегда со зла. Когда появились первые ЛЭП, в районе их работы начали исчезать медведи. С трудом выяснили, в чем дело. Оказалось, что медведи принимали гудение высоковольтных проводов за жужжание пчел, взбирались на опоры и… недолго мучилась старушка. Это еще так, походя, а когда соберутся и сосредоточатся, как в 50-х годах в Норвегии, так сначала всех своих ястребов-тетеревятников перебьют, чтоб дичь не ели, а потом за большие деньги обратно ввозят, чтобы хоть кто-то больных птиц подъедал и не давал эпидемиям выморить дичь напрочь. В общем, хоть без работы не оставались.

Все равно ведь на людей не угодишь. Как мы относимся к мужчинам, которые верны всю жизнь одной женщине? Хорошо относимся (во всяком случае, официально). Дикий гусь тоже моногамен, проводит с одной гусыней всю жизнь. А домашнего гуся, проявляющего в элитном стаде склонность к моногамии, без лишних разговоров пускают на мясо. Смысл в этом есть – его работу за него ни один птицевод не сделает. А с моралью-то как же?

Это еще не так страшно – на то и гусь, чтоб его съесть. А вот статья в солидном американском журнале «Тimе» о фермерах, которые оставляют своим телятам только по две ноги, чтоб они скорее набирали вес, вызвала потоки возмущенных писем. Но все было просто и не так уж жутко – им оставляли не две ноги (по-английски пишется twо fооts), а два фута длины стойла (пишется, что характерно, совершенно так же). Чтоб меньше двигались и лучше вес набирали. Почти по Салтыкову-Щедрину – перед тем, как варить уху из налимьих печенок, налима следует высечь, чтоб от огорчения печень его увеличилась. В этом вопросе вообще чрезвычайно трудно достичь с животными консенсуса – у них своя еда, у нас своя. Енот-полоскун просто обожает сахар, и добрые люди часто его угощают, а толку? Он же полоскун – берет кусочек сахара и к воде, полоскать, и полощет, пока от него мало что останется. И не надо все на нас валить – паучихи и богомольши своих супругов едят, а женщины если и едят, то только поедом.

При общих же пищевых пристрастиях – свои проблемы. Директор зоопарка американского города Кливленда нашел способ спасти молодую гориллу, упорно отказывавшуюся от еды: он ежедневно залезал к ней в клетку и ел там фрукты, хлеб, жаркое и прочее, пока неопытная горилла, подражая ему, не научилась есть самостоятельно. Многие говорили, что это опасно, но директор мужественно продолжал свое дело. В итоге предупреждающие оказались правы, он изрядно пострадал во время этого эксперимента – совершенно непристойно разжирел и был вынужден сесть на диету. Проще было, наверное, заимствовать опыт зоопарка в Боготе, где гориллам Нерону и Линде, чтоб вызвать у них хоть какой-то интерес к продолжению своего горилльего рода, стали демонстрировать порнофильмы. То ли в Кливленде фильмов подходящих не нашли, то ли хотели, наоборот, предложить директору боготского зоопарка перенять свой опыт (очевидно, и супруге его тоже) – об этом история умалчивает.

Правда, одно в этой истории радует – на что только не идет администрация зоопарков для своих питомцев! Зоопарки вообще вещь замечательная и, кстати, очень древняя. Еще китайский император Чеу Ву-ванг 3100 лет назад устроил в своей столице «Парк ума» – так их тогда называли. Действительно, в зоопарке можно удовлетворить свое любопытство по полной программе – и даже сверх того. Сторож парижского зоопарка, например, весьма достойно ответил посетительнице, которая, увидев гиппопотама, поинтересовалась, самка это или самец. «Мадам, – сказал он, – это должно интересовать только другого гиппопотама, а он знает». А вот берлинский зоопарк в ГДР в отсутствие спонсора-императора возводился методом народной стройки. И зверей приобретали так же. Предприятия тяжелой промышленности купили слонов. Военные – дикобразов. Завод холодильников – белых медведей… А кого купили берлинские официанты? Правильно, пингвинов – очень уж похожи! А в разгар кампании сбора пожертвований на строительство по Берлину водили осла с плакатом, на котором было написано: «Только я не жертвую на строительство зоопарка!» С одной стороны – красиво, с другой – опять осла обхамили ни за что ни про что… Мало им, бедным, старого народного метода выбрать при покупке хорошего осла? Метод, правда, простой и действенный – схватить за хвост и потащить. Если начнет сильно упираться или, того лучше, брыкаться – такого и надо брать. Их бы, людей, так поотбирали – на работу, скажем…

Человек порой нанимает животных на довольно экзотические работы. В цехе одной венгерской фабрики, производящей синильную кислоту, всегда летают два попугая – при малейшей утечке готового продукта они поднимут жуткий крик. Для сходной цели – контроля качества воздуха – в списках экипажей английских подводных лодок числились белые мыши, которые даже получали жалованье. В Первую мировую войну приобрел немалую популярность роман «Записки крысы Фердинанда», написанный от имени беззаветного хвостатого борца с отравляющими газами – солдаты для этой цели прикармливали его и многих ему подобных, чтоб быстро натянуть противогаз, едва ротный любимец перевернется брюхом кверху. Да и сейчас вдоль семикилометрового газопровода в Германии ходит взад-вперед сотрудник газовой сети и, обнаружив утечку, вызывает ремонтников как умеет – заливистым лаем. Овчарка потому что.

А в Таиланде и Малайзии тысячи свиноносых макак оканчивают специальные курсы сборщиков кокосовых орехов. Средний выпускник таких курсов собирает 500 орехов, а самые лучшие – 1500, да еще и помогают грузить их на повозку. Прием, которым обезьяны собирают орехи, крайне необычен: руками они держатся за ствол пальмы, а ногами, так сказать, отрывают орехи. Но вот автокар водить никак не выучатся. Что с макак возьмешь? Кроме уже взятого, разумеется – работают за харчи, в профсоюзе не состоят, больничный им не оплачивают, и до национализации кокосовых пальм еще ни одна макака не додумалась. Да и пауки, неустанно выпускающие нити для перекрестий прицелов, трудятся сугубо из любви к искусству. Кстати, француз Бон припахал бедных арахноидов на выпуск материала для дамских чулок еще в 1710 году. Эксплуататор! Зато всем модным шелковым чулочкам, не говоря уже о всяком там нейлоне, до качества чулков из паутины еще плыть и плыть…

Собаки, те вообще не покладая лап на человечество вкалывают – и нарты возят, и носки из их шерсти целебные, и раненых на войне вытаскивали, и даже танки взрывали раньше всяких там камикадзе. А вот с главной работы – сторожевой – их начинают вытеснять… гуси! У них стаж небось не меньше собачьего – они Рим спасли. Недавно один владелец английского винного склада заменил собак в охране гусями, ссылаясь на их немалое перед собаками преимущество. Он прав: собаки яиц не несут.

Но есть у собак и свои скромные достоинства. Один джентльмен написал хозяину гостиницы письмо с просьбой забронировать для него номер и одновременно попросил разрешения привезти с собой собаку. Ответ гласил: «Дорогой сэр! Я всю жизнь работаю в гостиницах, и за весь многолетний срок мне ни разу не приходилось вызывать в три часа ночи полицию, чтобы выставить за дверь расхулиганившуюся собаку. Ни разу в жизни собака не подсунула мне фальшивую ассигнацию. Не было случая, чтобы собака увезла с собой в чемодане полотенца, принадлежащие гостинице. Никогда еще не было пожара, произошедшего по вине собаки, курившей в постели. Итак, сэр, мы будем рады оказать гостеприимство вашей собаке. Постскриптум: если ваша собака поручится за вас, можете прибыть вместе с ней».

Собака, вообще говоря, не просто друг человека – это его характеристика. Французский зоопсихолог Доде уверяет, что хозяева пуделей практически всегда скупы, овчарок – лишены чувства юмора, такс – великодушны, догов – мужественны, а фокстерьеров – просто хорошие люди. Некий владелец овчарки, прочтя эти наблюдения, обиделся и подал на него в суд за оскорбление. Суд закончился в одну минуту – Доде сказал: «Ну, господин судья, вы же видите сами…».

Друзьями человека являются даже те животные, которых общественное мнение не привыкло считать таковыми. Однажды гремучая змея укусила эпилептика, а он не только не умер, а еще и выздоровел. Так открыли действенное лекарство против «священной болезни». Но не только это гремучие змеи подарили людям. Помните танец румбу? Одно из его па выглядит весьма экзотически – кавалер быстро отбрасывает ногу в сторону и словно давит кого-то. Такое па родилось на кишащих этими тварями мексиканских танцплощадках, где не владеющие им просто вымерли в результате естественного отбора. Более того, в том, что туалеты в Мексике постепенно приближаются по гигиене к аналогичным удобствам их северного соседа, во многом виноват паук-каракурт – «черная вдова». Американцы, проживающие совместно с мексиканцами в Техасе и Калифорнии, гораздо меньше страдают от его укусов именно из-за отсутствия пристрастия к привычным нашему глазу дощатым будочкам, где кто угодно может укусить сами понимаете за что.

Да и в отношениях друг с другом животные часто проявляют немалое остроумие. Знаете, как лиса спасается от блох? Берет в зубы клочок сена и медленно заходит в реку. Блохи, спасаясь от воды, перебираются на сено, а лиса выпускает его из зубов. Здорово? Ну на то она и Лиса Патрикеевна. Увидит ежа – и сразу найдет, как его раскрыть и съесть. Еж раскрывается в воде – вот она и поливает его той жидкостью, которая у нее всегда с собой, чтоб не пропадала зря, как у прочих зверей. Потом и съест его, совершенно не брезгуя. А скальные ящерицы изобрели совершенно гениальный способ защиты от змей – намертво вцепляются зубами в собственный хвост. Проглотить такое «колечко» змея не может, а рвать добычу зубами на куски не умеет. Вот и уходит несолоно хлебавши.

Хотя чему удивляться – есть звери и поумнее лисицы. По шкале зоолога Портмана ум лисицы выражается числом 25, жирафа – 38, зебры – 42, обезьяны – только 63, слона – 150, дельфина – 190, а человека – всего 215. Не такое уж большое преимущество! Хорошо, по Австрии уже начали ездить автомобили с ультразвуковым гудком – предупреждать зверюшек, чтоб не выскакивали под колеса. Звери настолько близки к нам, людям, что умеют даже быть смешными. Впрочем, куда им в этом до нас…

Быстрее, выше, смешнее.

Говорить о смешном в спорте вообще можно часами – спорт в принципе дело смешное. Ну как еще отнестись к стремлению человека пройти 50 километров побыстрее, но так, чтоб все время касаться земли хотя бы одной ногой? Зачем – так же неудобно! А за это, между прочим, олимпийские медали дают… Я даже как-то выношу за скобки расплодившиеся в последнее время состязания на самый долгий поцелуй и съедание гоночного велосипеда на скорость. Сугубо из уважения к традициям, ибо по существу они достаточно мало отличаются, скажем, от перетягивания каната. А ведь ста лет не прошло, как и за перетягивание каната победителям тоже вручали олимпийские медали!

Впрочем, родился спорт как дело совершенно прикладное. Еще древние греки отлично понимали, что воину полезно хорошо бегать (естественно, за врагом, а не от него, – не догонит, так хоть согреется), метать копье, бить сопернику морду и даже метать диск (как оружие диски не употребляли – на них просто писали условия сдачи осажденного города и перекидывали их через крепостные стены). Тех греков, которые долго и упорно тренировали свой организм, чтоб одолеть соперников, не получая в награду ничего, кроме почета, стали называть аскетами. И лишь потом некоторые из них столь низко пали, что стали получать деньги за свои победы. Чтоб унизить этих жадин, для их наименования стали использовать жутко оскорбительное слово «атлет». А сейчас практически все спортсмены именно атлеты, а аскетизмом в их среде и не пахнет.

Ничего удивительного, как вы понимаете, нет и в том, что именно греки придумали Олимпийские игры. Они даже свое летоисчисление вели не от рождения бога, царя или героя, а от первой Олимпиады 776 года до нашей эры. Олимпийских медалей тогда еще не придумали, но почести победителям Олимпиад уже выходили за всякие рамки. Вплоть до того, что они въезжали в свой родной город не через ворота, как все люди: для них разбирали стену, показывая, что с такими гражданами стены городу не нужны – и так все трепещут. Естественно, потом пролом быстренько заделывали – на случай, если враги не слышали о славной победе их земляка. Двукратный олимпионик удостаивался еще более неслыханной почести – бюста на родине. Вот откуда, оказывается, Верховный Совет СССР слямзил свою идею о бюстах дважды героев! Впрочем, дважды Герой Соцтруда получал в СССР то, что в Древней Греции было положено лишь троекратному олимпионику – не просто бюст, а именно бюст, который на него хоть чуть-чуть похож. В Древней Греции, как ни странно, далеко не все скульпторы могли добиться портретного сходства, умеющие важничали, заламывали несусветные цены, и только для трехкратного чемпиона городские казначеи, кряхтя и почесывая затылки, все-таки отсчитывали необходимую на такое излишество сумму.

А вот до зачета по каждому городу-государству отдельно гармоничные греки просто не додумались. Нельзя, конечно, сказать, что никаких зачатков этого не наблюдалось. Известно, например, что среди чемпионов по борьбе спартанцев не было. Просто не участвовали, несмотря на то что спартанские борцы были лучшими в Греции. Причина проста: после пары проигрышей спартанцы перестали вообще в этих соревнованиях участвовать, не желая, чтобы их хоть изредка побеждали. Во всяком случае, так пишет история. Я опасаюсь, что случилось кое-что похуже, и кто-то из спартанских царей, не скажу сразу, Агесилай или Клеомен, велел после поражения разогнать к воронам (греки говорили «к воронам» вместо «ко всем чертям») олимпийскую сборную Спарты по борьбе, а угрюмые геронты из Комитета Спартанской Безопасности принялись выяснять с пристрастием, не продались ли проигравшие спартиаты изнеженным афинянам или подлым беотийцам. Думаете, проявляю излишнюю подозрительность? А ведь разогнал Сталин футбольную команду ЦСКА, основу сборной, за проигрыш югославам на Олимпиаде 1952 года! Не иначе, спартанец…

Но, в общем, стать олимпиоником было почетно, и каждый к этому стремился, в том числе и великие люди. Алкивиад, например, как-то раз занял в олимпийском состязании колесниц-четверок сразу первое, второе и четвертое места. Как это так? Да очень просто: олимпийским победителем становился не тот, кто управлял колесницей-победителем, а тот, кому принадлежали впряженные в нее кони. Хорошо, что этот обычай не дожил до наших времен, а то быть бы, например, Биллу Гейтсу минимум двадцатикратным олимпийским чемпионом, и было бы неудобно швырять ему в лицо кремовые торты, а ведь хочется, причем уйме народу… Кстати, шутки шутками, а такой спорт тоже есть. Ежегодно проводятся чемпионаты мира, и правила уже очень подробно разработаны – диаметр торта должен быть не более 26,03 сантиметра, бросают его в лицо, отстоящее на 2,53 метра от метателя, а максимальное число очков за бросок – 6, и получить их можно только тогда, когда после попадания лицо мишени полностью залеплено кремом. Спасибо, хоть неолимпийский вид. Пока.

Не чужды спорту и ученые. В массе источников можно прочесть утверждение о том, что великий Пифагор был олимпийским чемпионом в кулачном бою. В том самом панкратионе, где разрешалось практически все, хоть кусайся, а особо ценились удары в лицо, поскольку в настоящем бою остальное защищено доспехами. Как после таких постоянных упражнений сохранить мозг до такой степени несотрясенным, чтоб выдумать «Пифагоровы штаны» – великая тайна. Судя по всему, к ее раскрытию приблизился физик и популяризатор науки Вальдемар Смилга, который перерыл все античные источники и не нашел там ничего подобного этой сенсационной новости. Даже не удалось выяснить, кто же первый наградил Пифагора этим спортивным титулом, не особенно свойственным ученым. Впрочем, встречалось такое и в нашем веке: запасным вратарем сборной Дании в финале лондонской Олимпиады был не кто иной, как Нильс Бор.

Только не вздумайте сожалеть, что спорт ныне отошел от великих идеалов, завещанных греками, – никогда не стоит преувеличивать античные добродетели! Еще в 388 году до нашей эры, на 98-й Олимпиаде фессалийский борец Евпол нашел средство одолеть самых грозных своих противников – выплатил каждому определенную сумму и победил, как теперь говорят, за явным преимуществом. Методика Евпола так прижилась, что процессы футболистов, за деньги проигрывающих кому угодно с наперед оплаченным счетом в обоих смыслах этого слова, уже даже никого не удивляют. У спортивных судей опыт в этом неблаговидном спорте достаточно велик. На Олимпиаде 1928 года в Амстердаме, когда скандалы вокруг судейства докатились до полного неприличия, всерьез пошли разговоры о том, что олимпийскую клятву должны давать не спортсмены, а судьи. Следующим шагом, очевидно, будет то, что судьи начнут вместо спортсменов бегать, прыгать и плавать.

Спорт не исчез и в Средневековье, несмотря на то что мрачные христианские фанатики запретили Олимпийские игры как языческие. Рыцари упражнялись не только в фехтовании и конном спорте – в число рыцарских добродетелей входило и плавание, причем типично военно-прикладное, не самостоятельно, а на лошади. А чтоб избежать упреков в язычестве, средневековые английские спортсмены придали своим штудиям красивый духовный смысл. Кожаный мяч, призванный изображать самого дьявола, ставился на поле между двумя городами или деревнями, а все взрослое население обоих населенных пунктов, усердно пиная Князя Тьмы и всех, кто подвернется, ногами, старалось загнать нечистого на территорию противника. Кто первым загонит дьявола в ад, сиречь в обусловленное место в деревне соперников, тот и победил. Называлось это безобразие, как вы уже догадались, футболом и сопровождалось такими драками и бесчинствами, что его десятки раз запрещали английские короли, сопровождая запреты посильными репрессиями. Так что за спиной хулиганствующих английских болельщиков вековые традиции, и ничего удивительного в их пакостном поведении нет – разве что сопровождение данного богоугодного действа откровенно богохульной лексикой.

Любили спорт и кровожадные ацтеки. Самая популярная ацтекская игра напоминала баскетбол, с той разницей, что попасть в кольцо было практически невозможно. Так что обычно под ликование зрителей побеждал тот, кто чаще ударял мяч о стенку за спиной соперника так, что он приземлялся на его половине поля, за что и получал в награду не только призы, но и право принести противника в жертву. До этого у нас, правда, пока не додумались, хотя, судя по тому, насколько откровенно наши спортсмены попросту отбывают на поле номер, подумать бы стоило. А вот более блестящая победа – попадание в кольцо – сопровождалась гораздо меньшим ликованием зрителей. Почему? Да потому, что в этом случае команда-победитель получала дополнительную награду – все имущество, включая одежду, собравшихся на стадионе болельщиков. Вопрос о внедрении этого ацтекского средства покончить с невыплатой спортсменам зарплаты тоже, пожалуй, стоило бы обсудить…

А расцвет спорта в последнее столетие однозначно связан с именем французского барона Пьера де Кубертэна. Правда, еще в 1838 году жители греческой деревни Летрино в честь освобождения от турецкого ига возродили Олимпийские игры, но распространить свой почин не смогли. А Кубертэн смог, хотя сам только единожды стал олимпийским победителем – на Олимпиаде в Париже, где, по примеру греков, состязались и поэты. Мы все знаем только начало девятой части его оды – «О спорт, ты мир!», хотя, по мнению Кубертэна, спорт еще и наслаждение, зодчий, справедливость, вызов, благородство, радость, плодотворность и прогресс. Хорошо бы, если так… Но успех его начинания феноменален. Он даже породил новый вид спорта – марафонский бег, в честь легендарного гонца, сообщившего грекам о победе над персами и упавшего замертво. До этого обычно дело не доходит, так как марафонский вестник пробежал дистанцию в доспехах и полном вооружении, но бывает всякое. На IV Олимпийских играх в Лондоне марафонец Дорандо из Италии вбежал на стадион и упал. Ему кинулись помогать, но он, отвергая помощь, встал и пересек финишную линию. Однако потому, что оказывать помощь ему все-таки начали, он был дисквалифицирован. Ему был вручен специальный приз, а с амвона собора Святого Петра епископ Пенсильванский произнес знаменитую фразу, которую потом ошибочно стали приписывать барону де Кубертэну: «Главное – не победа, а участие». Ее признавали и в советском спорте, правда, с маленькой модификацией: «Да, – говорили тогда чиновники Спорткомитета, – главное – не победить, главное – участвовать. Но наши участники должны победить!».

А вот победителя марафонского бега первой Олимпиады, если он окажется греком, ждали обещанные благодарными соотечественниками награды: дочь миллионера с огромным приданым, золотой кубок, бочка вина, бесплатное питание в течение года, бесплатный пошив платья и пользование услугами парикмахера на всю жизнь, тонна шоколада, 10 коров и 30 баранов. Победил грек Спирос Луис и был, естественно, щедро вознагражден благодарными соотечественниками. А вот как вы думаете, какую сумму он получил в награду от Оргкомитета игр, пробежав марафонскую дистанцию быстрее всех? Ни копейки – тогдашними правилами Олимпиад это строжайше запрещалось! Да и в более поздние времена достаточно серьезно муссировался вопрос о том, кто может считаться спортсменом-любителем. Например, в 1867 году в уставе основанного в Лондоне Любительского атлетического клуба были указаны три категории лиц, которые не могли считаться любителями – платные тренеры, лица, ранее принимавшие деньги за соревнования, и, что любопытно, работники физического труда. Если бы это действовало и в советские времена, масса наших футболистов, числящихся токарями, грузчиками и подсобниками, сразу потеряла бы любительский статус.

На олимпийских состязаниях вообще случалось немало веселого. То американец Роберт Ле Жандр на Играх 1924 года установит никем на этих Играх не побитый мировой рекорд в прыжках в длину, но получит лишь бронзовую медаль – не там, где надо, прыгал, просто удачно прошел третий этап легкоатлетического пятиборья. То в 1904 году японец Фуни побьет всех в прыжках с шестом, поскольку просто втыкает его в песок и перелезает через любую планку за милую душу (потом специально ввели в правила, что во время прыжка запрещается перехватывать шест). То советский пятиборец Онищенко вмонтирует в рукоятку своей шпаги электронное устройство, показывающее укол не когда он есть, а когда Онищенко хочется (куда он на Олимпиаду? На Нобелевскую премию выставляться надо было!). То на Олимпиаде в Лейк-Плэсиде 1932 года, несмотря на «великую депрессию», все трибуны битком, потому что именно ради такого счастья отменили на Играх «сухой закон» (эта традиция, как видите, укоренилась). О спорт, ты – не только мир!

А как рано можно стать спортсменом! Недавно в возрасте 16 лет умер неоднократный олимпийский чемпион – конь, приведший своих всадников к заветному пьедесталу. Самые молодые чемпионы – гимнасты, самые старые – парусники. А великая лыжница Раиса Сметанина, не успев отпраздновать свой 10-й день рождения, тем не менее успела стать десятикратной олимпийской чемпионкой, семикратной чемпионкой мира и двадцатиоднократной чемпионкой СССР. Дело в том, что она родилась 29 февраля…

Ну и отдельная часть спорта – запалянко, тиффози, торсидорес… в общем, болельщики. То, что они (точнее, мы – кто из нас не болельщик?) не совсем здоровы, обсуждению не подлежит. Но есть и что-то благородное в этом безумии. Во время чемпионата мира по футболу в Мексике один приговоренный к смертной казни мексиканец вымолил себе отсрочку в исполнении приговора до окончания чемпионата, уверив тюремное начальство, что, досмотрев чемпионат, он уже ничего не будет желать на этой земле и умиротворенным пойдет на казнь. В итоге казнь не состоялась, но ему все равно не удалось досмотреть чемпионат до конца – после проигрыша Мексики он умер от инфаркта. Наверное, он был не очень хорошим человеком. Но не завидовать такой легкой смерти просто невозможно. О спорт, ты – спорт!

…А кушать хочется всегда.

Знаете ли вы, за что мы ценим друг друга? Недавно психологи установили, за что больше всего маленькие дети хвалят и ценят своих друзей по детскому садику. Самый популярный ответ был: «Он хорошо кушает» – почему бы нет, ведь воспитательница больше всего хвалит именно за это. Не глаголет ли устами младенца истина, причем весьма простая – все любят вкусно поесть? Думаю, что глаголет, причем с незапамятных времен. Долгое время археологи никак не могли догадаться, почему первобытные художники, рисуя лося на стене пещеры, почти всегда изображали его с чудовищно гипертрофированной нижней губой. Спас положение археолог-гурман, любитель дичи, который знал, что самая вкусная часть лося – как раз нижняя губа. Так кулинария помогла археологии, причем случай этот отнюдь не единичный. Писатель и археолог Валентин Берестов вспоминал, как молодой девушке, желавшей быть принятой в археологическую экспедицию, археологи посоветовали изучить некую толстую книгу, каждая строчка которой, по их словам, была пронизана любовью к человечеству, и справедливо заверяли ее, что человека, досконально изучившего эту книгу, с удовольствием возьмут в любую экспедицию (что представляет собой чистую правду). И это была, конечно же, поваренная книга – не зря одну из них американское издательство рекламировало как книгу, необходимую любой девушке, желающей вступить в брак.

С этой самой глубокой древности еда, источник жизни, ассоциировалась с чем-то священным и находилась под бдительным оком господствующей на данный момент церкви. До сих пор в кувейтских ресторанах не подают нераскрытых устриц – вдруг в какой-нибудь из них окажется жемчужина? Покупку такой еды кувейтские улемы сочли разновидностью азартной игры, а пророк их запретил. А запрет мусульман и евреев на употребление свинины стал источником такого количества фольклора, что ни в один фолиант не вместится. Это даже не говоря о реальных фактах относительно того, где скрывали от бдительной мусульманской таможни послы Ивана Грозного секретные инструкции, а венецианские разведчики мощи св. Марка – в свинине, конечно же, и притронуться никто не посмел! Впрочем, я больше люблю историю о ксендзе, угощавшем попутчика-раввина ветчиной и на его отказ ехидно заметившем: «Жаль-жаль, приятнейшая, знаете ли, штука!» Раввин, как вы все понимаете, в долгу не остался и, прощаясь с попутчиком, не забыл заметить: «Всего хорошего, пан ксендз, и поклоны вашей супруге. А-а-а, вам нельзя? Жаль-жаль, приятнейшая, знаете ли, штука!».

Кстати, не только раввину вредно свиное сало. По некоторым российским и украинским народным поверьям, все болезни – это имена дочерей царя Ирода: Лихорадка, Лихоманка, Трясуха, Гнетуха, Желтуха, Бледнуха, Знобуха – всего числом двадцать. Поэтому одним из самых надежных средств против болезней, в полном соответствии с Библией, считается привязанный на нательный крест кусочек свиного сала: они же, Иродовы дочки, все еврейки, им рядом с салом находиться никак нельзя. Поверить в это не так уж трудно, особенно сопоставив с тем, что израильские почтовые марки отличаются от прочих не только рисунком и языком, но и непременной кошерностью клея на их обратной стороне – чтоб и хасиды могли переписываться, не греша. А закончить разговор о диетических предпочтениях евреев я хотел бы категорическим отказом Фаины Раневской съесть приготовленную ее подругой Ией Саввиной курицу. «Еврей ест курицу в двух случаях: когда еврей болен или когда курица больна!» – сказала, как припечатала, великая актриса.

Масса интересного и в истории пищевых продуктов. Некоторые из них (например, соль и бобы какао) служили в ряде государств деньгами, а бобы какао даже подделывали, набивая землей их шелуху. Да и при Карле Великом все платежи исчисляли в коровах. Ничего себе кошельки приходилось носить подданным Каролингов! Думаю, что именно их печальный опыт затормозил введение в России валюты, не подвластной инфляции – «мерзавчика» хорошей «Московской» или «Столичной». А то чего проще – плевать им на курс доллара с высокого столба, как стоил дефицитный подшипник бутылку водки, так и будет стоить.

А вот кофе мусульмане чуть не запретили прямо на корню, ибо уподобили ввиду возбуждающего действия запрещенному Кораном вину. В начале ХVI века правитель Мекки Хаир-бей даже сжег все запасы кофе (запах небось стоял – закачаешься!). Да и в Стамбуле, где он появился в 1554 году, поначалу его запретили. Но даже толкователь Корана шейх Абусууд в итоге не согласился признать его противоречащим исламу. В итоге он вошел в обиход, а кофейни там стали называть школами познания. В результате проблемы с этим напитком возникли в средневековой Европе, где велась самая настоящая пропагандистская кампания в печати против его употребления. Купленные журналисты называли его «сиропом из сажи», «отвратительным отваром из старых сапог» и еще почище, не говоря уже о тех же обвинениях в идеологической агрессии ислама, до жути похожих на то, что лет 40 назад писали в советской печати о кока-коле. Толку от этого в итоге было мало. А оплачивали наемных борзописцев, конечно же, производители вина и пива – зачем им лишний конкурент?

Зато когда уж кофе полюбили, то полюбили по полной программе. Известный физик Алессандро Вольта был страстным поклонником кофе, который он пил всегда без молока и сахара. Объяснял он друзьям свою привычку крайне логично: «Если в чашке нет ни молока, ни сахара, значит, в ней уместится больше кофе». Современные бразильцы тоже любят кофе, но с Вольтой не согласны: чтоб показать официанту в бразильском ресторане, что вы хотите еще кофе, достаточно наполнить свою чашечку до половины сахаром (ну и сироп они там пьют!). А кое-где роль кофе стала воистину символической. В высших кругах вашингтонской бюрократии подать гостям вторую чашку кофе, причем без коньяка – все равно что по правилам современного этикета налить всем дорогим гостям, но демонстративно не налить себе. Смысл и того, и другого одинаков – «дорогие гости, не надоели ли вам хозяева?».

Еще более красивым символом стал кофе в Боснии. Пришедшим в избу сватам, выслушав их речи про лисицу – красну девицу и охотника – добра молодца, ничего не отвечают – только подносят по чашке кофе. Сваты чинно выпивают скромное угощение и, не сказав ни слова, уходят, зная, что им ответили. Если кофе подали с сахаром – пора готовиться к свадьбе, если без – извините, поищите свое счастье в другом месте. Но «нет» никому никто в глаза не говорит, в неудобное положение при свидетелях не ставит. На то и этикет, чтоб даже в конфликтных ситуациях уменьшать поводы для конфликтов.

Впрочем, кофе – не единственный напиток с историей. Знаете ли вы, что когда в 1638 году московский посол Василий Старков получил в подарок от монгольского Алтын-хана 4 пуда сушеных листьев, он чуть войну Китаю не объявил – за оскорбление российского царя, которому в обмен на подаренные соболя сено дарят? Слава Богу, кто-то научил его заваривать это сено, называемое северными китайцами «ча» (южные называют его «тэ», англичане от них научились чай пить, поэтому и зовут его иначе), и уже через десять лет после этого на московских базарах по десять сортов чая продавались одновременно – пришелся по вкусу! Даже сто лет назад москвичи так любили чаек, что подливали гостю еще и еще, сколько бы он ни отодвигал стакан, и только одно действие, согласно замоскворецкому этикету, означало, что гость вот-вот лопнет, разругается либо некрасивый поступок против воли совершит, и поэтому ему подливать больше не стоит – если гость переворачивал стакан вверх дном.

Любили на Руси и квас, причем настолько любили, что составитель русско-латинского словаря Поликарпов, живший триста лет назад, счел необходимым перевести слово «квас» на латынь. Изобретательности у него хватало, слово «боярин» он перевел на латынь словами «sеnаtоr» и «sаtrареs», слово «воевода» – «imреrаtоr» или «рrаеfесtиs», слово «кафтан» – «tиniса» и «tоgа». Нашел он латинский эквивалент и для слова «квас» – «fеrmеntиm». Знал бы Цицерон… А в прошлом веке появился в шикарных ресторанах напиток с забавным названием «французское с нижегородским», попавшим даже в «Горе от ума» Грибоедова, – шампанское пополам с квасом. Серьезные рестораны были в прошлом веке, не чета нашим!

Впрочем, ресторан и есть место экзотическое, праздничное. В Осло есть рыбный ресторан «Кит», в котором если вы предъявите документальное доказательство того, что носите имя Иона (в любом варианте – от Джонаса до Юнуса), то получите бесплатное жаркое из китятины, а если и ваша фамилия происходит от этого имени, вы обедаете у них бесплатно. В качестве компенсации за страдания библейского Ионы в утробе кита. К меню одного из парижских ресторанов прилагается большая псевдонаучная статья, согласно которой куры во время сна стоят на правой ноге. На этом основании левая куриная ножка у них стоит существенно дороже правой – мясо нежней. А некий ресторан в Нью-Йорке проставляет на счете время пребывания клиента в ресторане и заверяет это печатью, потому что ресторан называется «Полное алиби».

Свои причины рассчитывать на внимание клиентов есть и у одного лондонского ресторана, девиз которого: «У нас вы никогда не найдете волоса в супе!» Достигается это просто – и повара, и официанты, да и сам хозяин ресторана лысы, как колено. Но в это еще можно поверить без особого напряжения. А вот что один голландский ресторан ввел правило, согласно которому клиент, пообедав, платит не по счету, а сколько сочтет нужным, и после этого не разорился в три дня – в это поверить трудно. Тем не менее ресторан до сих пор работает в этом режиме и горя не знает, более того – хозяин хвастается, что в среднем получает с клиента на полтора доллара больше, чем если бы предъявлял счета. Адрес этого ресторана знаю, но не скажу – голландцев жалко.

Видите, как распространено в пространстве стремление полакомиться? Так и во времени – то же самое. Еще во времена Третьей Пунической войны в Риме был принят закон против роскоши, запрещающий откорм кур в гурманских целях. Но древнеримские обжоры ухитрялись порадовать себя и обходить этот закон, не подвергаясь наказанию, весьма простым способом – откармливали петухов. Добытые в ХIV веке в Китае самим Марко Поло рецепты того, что мы сейчас называем мороженым, порой объявлялись государственной тайной, и кое-кто поплатился головой за ее разглашение.

А у древних греков так ценили инжир, что за его контрабандный вывоз грозили суровыми карами. Эти постановления, как водится, нарушали, причем настолько часто, что возник целый общественный слой сикофантов – доносчиков на тех, кто выво-зит из Греции драгоценные фиги (именно так называются ягоды инжира) мимо таможни. Они даже имели тайный знак, который украдкой показывали друг другу, чтобы действовать заодно. Если не поняли, какой – еще раз прочтите чуть выше, как называется ягода инжира. Впрочем, привычная нам античная трактовка кукиша благороднее, чем японская. Когда комендант Порт-Артура генерал Стессель велел нарисовать на японском ультиматуме о сдаче Порт-Артура кукиш и вернуть его в таком виде японцам, лучше знающий обычаи неприятеля генерал Кондратенко отговорил его, объяснив, что именно таким образом некая прослойка японских дам не очень тяжелого поведения подзывает к себе клиентов.

Любимые мои интеллектуальные игры искусство услаждения брюха тоже не обошло. В русских гостиных два века назад играли в слова, но не так, как мы сейчас: играющим подносили коктейль, а тогдашние Друзи и Поташевы пробовали его и глубокомысленно изрекали: «Здесь есть «Московская», «Очищенная», «Совиньон», коньяк, вишневка… а-а-а, еще апельсиновый ликер… понятно – задумано слово «Москва»!» Причем это еще считалось относительно простой задачей, ибо асы этой игры по одному глоточку адской смеси могли распознать слово «Навуходоносор». Я бы, например, не смог…

Интересно заметить, что еда нужна не только для еды. Генерала Вашингтона его повар Бейли пытался отравить помидорами и, не узнав, что легенды о ядовитости помидоров не полностью соответствуют истине, зарезался собственным ножом, чтоб избежать ареста и расстрела. Почти то же самое, по рассказам Мишеля Монтеня, делали знатные француженки, глотая песок и золу – чтоб обзавестись аристократической бледностью, верной спутницей желудочных заболеваний. А для заполнения пустот в ящиках, где перевозят различные приборы, наконец-то нашли замену пенопласту, который потом трудно утилизировать – обыкновенный попкорн, который ничуть не хуже, зато экологически безвреден.

Вообще связь кулинарии и технологии также несомненна – домохозяйки из Гонолулу стирают осьминогов в стиральных машинах, только без порошка. Не для чистоты, а чтоб как-то отбить жесткое мясо. Впрочем, верно и обратное. Француз Мишель Лотито, известный под кличкой «Мсье-Ем-Все», с 1966 года съел десять велосипедов, семь телевизоров, легкий одномоторный самолет и много других столь же вкусных вещей. Но самое удивительное из его «блюд» – предмет, который впервые оказался полностью внутри человека, а не наоборот, как бывает обычно. Так Лотито и попал в Книгу рекордов Гиннесса – как первый человек, съевший гроб.

Но не надо о жутком – хотя бы потому, что желудок просвещенного человека имеет лучшие качества доброго сердца: чувствительность и благодарность. Так сказал великий французский кулинар Брийа-Саварен, а ему виднее. И не надо с этим спорить и требовать доказательств – некоторые вещи в такой священной отрасли, как кулинария, должны быть ясны интуитивно. Не зря ведь Петр Вайль и Александр Генис отказываются отвечать на вопрос, следует ли подавать к ухе водку в хрустальном запотевшем графине, – потому что сам вопрос преступен и бессмыслен, а ответ на него очевиден. Хотя не все в кулинарии очевидно – есть и там свои тайны.

Когда у великого американского физика китайского происхождения Ли, пользующегося огромным уважением среди своих соплеменников, один его американский знакомый попросил совета, что заказывать в китайских ресторанчиках, Ли сказал: «Вы не произнесете, я лучше запишу». По его записке американца действительно во всех китайских ресторанчиках кормили по-царски – но блюдо всегда было другое! Американца замучило любопытство – что же это за блюдо с таким коротким названием, принимающее столь разнообразные формы? Он нашел знатока китайского языка, и тот перевел ему название этого чудесного блюда. Вот он, дословный перевод этой записки: «Это мой друг, накормите его получше. Доктор Ли». По-моему, здесь скрыт весь смысл кулинарии. Кормите получше своих друзей – они этого заслуживают!

Великие до смешного.

Что можно сказать о политике и политиках более обидного, чем то, что говорят они сами? Джон Гэлбрейт считал, что политика – выбор между гибельным и неприятным, Джон Морли, английский политик и публицист, называл ее неустанным выбором из двух зол, а актер Питер Устинов говорил, что политика есть искусство удерживать людей от участия в делах, которые их прямо касаются. Не зря, очевидно, Шарль де Голль утверждал, что политика очень серьезное дело, и поэтому доверять ее политикам нельзя. Ему, французу, виднее – когда его соотечественнику Талейрану кто-то посмел заикнуться, что члены палаты депутатов, конечно, не ахти какие светочи разума, но хоть совесть имеют, тот немедленно подтвердил: «Да, имеют – и не одну». Кстати, о том, кто кого имеет, наиболее четко высказался американский режиссер Мел Брукс, предположив, что президенты делают со своими странами то, что не могут делать со своими женами.

В общем, политика есть занятие само по себе смешное – накануне «пражской весны» чехи доказывали крайнюю непопулярность своего президента тем, что про него даже анекдотов нет. Более того, это занятие не ахти как уважаемое – социологический опрос показал, что 85 % американских матерей не хотели бы, чтоб их сын занимался политикой. А то, что 95 % из них тем не менее хотели бы, чтоб их сын стал президентом США, говорит о женской логике больше, чем куча баек.

Конечно, политиков уважают – например, очень пышно хоронят. Когда мумию Рамзеса II в 1977 году привезли в Париж, в Орли выстроили почетный караул, прибыли послы Франции и Египта, подняли флаги этих государств и исполнили гимны. Правда, строевого смотра мумия не провела – по всей вероятности, ввиду отсутствия во французской армии пращников и колесничих. Так что умирать политикам неплохо, зато жить – так себе. Во-первых, у них воруют. Екатерина II, например, когда видела, как ее слуги несут с дворцовой кухни чуть ли не мешками, всегда говорила одно и то же: «Хоть бы мне что-то оставили!» Правда, она была большая оптимистка и в одном из писем отмечала, что ее обворовывают так же, как и других, но это хороший знак – есть что воровать. У нас же если в скором времени и прекратится коррупция, то исключительно естественным путем, а это еще хуже.

Вот вам и во-вторых: они сами воруют – и потом получают, что положено. А о масштабах этого явления, скажем, в Израиле хорошо говорит лозунг тамошней политической партии русских эмигрантов, руководимой советским диссидентом Натаном Щаранским. «Мы сначала сидели в тюрьме, а потом занимались политикой – но не наоборот!» – говорил он, и избиратели это оценили, потому что деятели прочих партий эту последовательность часто путали. Единственная правильная мера для уменьшения воровства среди власть имущих принадлежит Лжедмитрию I – он не только установил смертную казнь за взятки и казнокрадство, но и резко повысил казенному люду оклады, чтоб воровать было и стыдно, и нецелесообразно. Это так взбесило российский чиновный мир, что его немедленно свергли – отказываться от воровства чиновники не хотели ни за какие деньги.

Не следует забывать и в-третьих – работа вредная. Что сделал некий Джон Хинкли, чтоб доказать третьеразрядной актриске, какой он крутой? Взял пистолет и всадил Рональду Рейгану пулю в легкое. Чуть в сторону – и некому было бы бороться с «империей зла». А Александр II? Как за зайцем охотились, покушение за покушением устраивали, пока не убили. Сколько их было – затрудняюсь сказать, гадалка сказала, что он переживет семь покушений, поэтому бомбу Рысакова некоторые считают седьмым, а убившую царя бомбу Гриневецкого – роковым восьмым. Сказала бы гадалка «десять» – тогда бы каждый выстрел Соловьева отдельным покушением считали, он-то в самодержца целую обойму разрядил, ни разу не попал, дилетант – а были бы лишние, их бы тоже как-то объяснили.

Это, кстати, еще не весь вред. Хрущев, например, с собой всюду специальную рюмку возил, подаренную, кстати, супругой американского посла Джейн Томпсон. Вид у нее был весьма внушительный, но на самом деле все в ней было залито стеклом и места для алкоголя оставалось чуть-чуть, хотя и казалось, что налито немало. Слава Богу, а то Хрущев и трезвым такое мог, что до сих пор в музее ООН хранится сломанный молоточек – председатель пытался урезонить Хрущева, в знак протеста колошматящего собственной туфлей по трибуне, уже и молоток сломал, а Никите Сергеичу хоть бы что. Правда, Хрущев личность неоднозначная, были у него и достоинства. Сам он, например, считал самым большим своим плюсом то, что снимали его простым голосованием – это после Сталина-то! А лично мне запомнилось другое – как после публикации мемуаров Никиты Сергеевича за рубежом Кириленко стал ему угрожать, что отберут машину и дачу. Хрущев ответил: «Тогда я пойду по стране с протянутой рукой, и мне подадут – хотя бы родственники тех, которым я вернул доброе имя. А кто тебе подаст?».

Сказать, что политики в массе своей заслуживают менее нервной работы, я не рискну. Недаром же с 1930 года уголовный кодекс штата Виргиния запрещает коррупцию и взяточничество всем гражданам, кроме кандидатов на выборах – издавать неисполняемые законы попросту вредно. Но и мнение о политиках во всем мире уже сложилось. О неком политике сам Марк Твен написал в газете: «Мистер Н. даже не заслуживает, чтоб ему плюнули в лицо». Политик возмутился, подал на Твена в суд и добился публикации опровержения. Марк Твен признал, что мистер Н. заслуживает того, чтоб ему плюнули в лицо. На этом дискуссия и завяла.

Впрочем, с журналистами политикам лучше ладить. В 20-е годы нашего века американский сенатор Джонс оскорбил журналистов, и они решили ему отомстить. Что же они такого стали о нем писать, что привело к быстрому закату его политической карьеры? А ничего – это самое страшное. Они просто стали замалчивать его действия, и Джонсу как политику пришел конец.

Правда, и политики попадаются такие, что палец им в рот не положил бы даже Фунт. Президент Линкольн всегда находил, как отшутиться. Когда высокорослого (193 сантиметра!) Линкольна спросили: «Интересно, какой это должны быть длины ноги нормального человека?» – он с ходу ответил: «Чтоб доставали до земли». Когда какой-то аристократ презрительно бросил демократичному Линкольну, предпочитавшему обслуживать себя самостоятельно: «Джентльмен не чистит свои ботинки!» – тот только поинтересовался: «А чьи же ботинки он чистит?» Когда завистники, желая опорочить храброго и талантливого генерала Гранта, донесли Линкольну, что тот любит выпить, президент немедленно спросил: «А какой сорт виски он пьет? Немедленно вышлю по бочке всем прочим генералам». Ну и уж совершенно хрестоматийной стала просьба Линкольна, обращенная к официанту какой-то американской забегаловки: «Если то, что вы принесли мне – чай, то принесите, пожалуйста, кофе, а если это кофе, то принесите, пожалуйста, чай». В итоге ежегодно американцы проводят большой конкурс анекдотов имени Линкольна. Нам бы дожить до такого конкурса в честь кого-то из наших лидеров – но боюсь, что это пока непосильная задача для нашей медицины…

А уж когда политикам достается на орехи по полной программе – это перед выборами. Консерваторы, критикуя лидера лейбористов Каллагана, изобразили его в виде капитана, продающего билеты на свой корабль. Все бы ничего, кроме названия корабля – «Титаник». Имиджмейкеры Никсона распространяли анекдот о его сопернике Кеннеди, в котором отец его спрашивал: «Кем ты хочешь быть?» – «Я хочу быть президентом», – отвечал Джон. «Прекрасно. А кем ты хочешь быть, когда вырастешь?» Впрочем, помогло это мало, и самый молодой президент США победил на выборах. На то и выборы – пусть граждане решают, а если выберут Гитлера или Муссолини (оба пришли к власти совершенно законным путем), пусть пеняют на себя. Что делать, прав Бертран Рассел – при демократии дураки имеют право голосовать. Зато при диктатуре они имеют право править. А демократическая процедура толково разъясняет даже то, что надо делать правительству, которое недовольно своим народом. Бертольт Брехт справедливо замечает, что такое правительство должно распустить свой народ и выбрать себе новый.

Еще одна любопытная черта политиков – амбициозность. Даже в наше время на следующий день после прихода к власти Фиделя Кастро администрация Русского музея перевесила в запасник картину, изображающую горе старой барыни по поводу смерти любимой собачки. Все дело было в названии картины – «Кончина Фидельки». А вдруг Кастро рассердится и войну нам объявит? И это еще современность – при королеве Елизавете бывало и того пуще. Главный церемониймейстер ее двора сэр Джон Финнет писал в своем дневнике, что как-то раз венецианский посол, приглашенный на придворный праздник, потребовал сообщить ему текст приглашения, посланного французскому послу. Ожидая подвоха, сэр Джон выслал ему просимый документ, повторявший приглашение венецианскому послу практически слово в слово. Тогда посол ехидно спросил: «А кому его выслали раньше?» Если надо придраться – находится, к чему. Правда, сэр Джон тоже был ловкач. Когда французский и испанский послы чуть не передрались из-за того, кому сидеть по правую руку от папского посла, он посадил на это место папского нунция, одного из послов – по левую руку от посла папы (менее почетная сторона, но рядом), а другого – по правую руку от нунция (более почетная сторона, но через человека). В итоге войны удалось избежать.

Этикет вообще – вообще великая сила. Когда английская королева Анна назначила своего кузена графа Кларендонского губернатором Нью-Йорка, он прибыл в Америку, одетый в женское платье. Объяснял он это весьма логично: в этом городе я представляю женщину. Думаю, что в наше время его поведению нашли бы и другое объяснение…

Хватает проблем и без этикета. В 1897 году Генеральная ассамблея штата Индиана утвердила билль 246, согласно которому число «пи» принималось равным 4. Нет сил это комментировать. Неудивительно, что, когда конгрессмен Гэлбрайт предложил законодательному собранию штата Огайо для экономии топлива обсудить законопроект о переносе января и февраля куда-нибудь поближе к лету, в повестку дня это таки включили. Но не приняли – все же Америка. Скажем, за Думу я бы не поручился…

Ну что тут поделать – все равно на всех избирателей не угодишь, нужно считаться с общественным мнением. Наполеон, правда, говорил, что общественное мнение – публичная девка, британский политик Морис Картер считал его последним убежищем политиков, которые не имеют своего, культуролог Кшиштоф Теплиц полагал, что это – мнение тех, чьего мнения не спрашивают, а Зигмунд Графф говорил, что общественное мнение похоже на привидение в старинном замке: никто его не видел, но всех им пугают. Да и трудно ли бросить кость общественному мнению?

Просто надо держаться уверенно и не теряться. Когда израильскому премьеру Бен Гуриону в панике доложили, что в земле обетованной появились первые проститутки, он только пожал плечами и сказал: «Видите, теперь у нас все как у людей!» Так и надо – коротко и ясно. В утешение общественному мнению хотел бы заметить, что не только его обманывают. Британский политик Герберт Асквит говорил, что военное министерство готовит три вида отчетов – для того чтобы обманывать три разные группы людей: первый – чтобы обманывать общественность; второй – чтобы обманывать кабинет министров, а третий – чтоб обманывать само военное министерство. Свое, а не вражеское!

Неудивительно, что заниматься политикой трудно. Чтоб хоть как-то отвлечься от этого замечательного дела, политики так часто теряют нить, что Франклин Рузвельт даже выработал специальный прием борьбы с этим. Когда ему казалось, что собеседник слушает его невнимательно, он говорил: «Вчера я убил свою бабушку». Обычно в ответ ему кивали и говорили: «Да-да, конечно».

Каждый пишет, как он слышит.

Тяжело быть писателем. Читателем легче. Прочтешь – и ругай себе в свое удовольствие. А писатели трудятся, рискуют: вот за неудачную оду Калигула заставлял оную оду съесть, а пергамент отнюдь не бумага – жесткий и невкусный. Зато в том же Риме удобства для работы были потрясающие: рядом с писателем должен был шествовать раб-пигмей с обритой головой. Если что в голову приходит, можно сразу на лысине у этого пигмея мелом и записать, белым по черному. Пигмеи, чай, не славяне, чесать в затылке привычки не имели. Не сотрут.

Труднее было творцам при дворе восточных деспотов. С одной стороны, всегда есть беспроигрышная тема – величие и мудрость вышеупомянутого деспота, превосходящие всякое вероятие. С другой – нравы были настолько просты, что роль литературного критика вполне могли доверить по совместительству и придворному палачу, а у него аргументы сами знаете какие. Приходилось проявлять творческие способности еще и в таком импровизационном жанре, как ответы на критические замечания властителя, не влекущие за собой немедленной казни. Вот великий поэт Хафиз как-то необдуманно написал, что за родинку некой прекрасной турчанки готов отдать и Самарканд, и Бухару. Кто бы мог подумать, что Тимур возьмет его родной Шираз, прикажет привести к нему Хафиза и скажет: «О несчастный! Я потратил полжизни на украшение Самарканда и Бухары, а ты готов отдать их за бровь какой-то потаскухи?!» Державный гнев утих только после ответа Хафиза: «Из-за такой щедрости я и пребываю в такой бедности». Тимур пришел в восторг и отпустил поэта с богатым подарком, дабы дать ему возможность проявить первое качество, не впадая во второе.

Впрочем, у арабских литработников были свои сложности, а у европейских – свои. У арабов не 5 основных стихотворных размеров, а 27, потому что у верблюда, в отличие от лошади, много разных аллюров и, чтобы приспособиться к тряске, нужно читать стихи ей в такт. А у нас в Европе зато была инквизиция – тоже неплохой творческий стимул. Кардинал Ришелье, который был осведомлен о проблеме с двух сторон (как церковник и как писатель), просто утверждал, что кого угодно можно признать еретиком за любые три слова. «Даже за слова «Верую в Бога»?» – поинтересовался некий скептик. «За это, пожалуй, просто сразу сожгут, – успокоил его кардинал. – Вы только что заявили, что не веруете в Святую Троицу, месье».

Легче жить стало после того, как Генри Филдинг посвятил свое очередное творение не какому-то лорду, а новому кормильцу – читающей публике. Ну и правильно, хватит унижаться. А то напишешь оду императору, а он, вместо того чтобы раскошелиться, отвечает тебе своей одой. Заплатить бы ему, мерзавцу, чтоб знал, как насмешничать, да денег нет – очень на свою оду в этом плане рассчитывал, а тут такое непотребство… Да и газеты появились – не пропадешь, прокормишься. Дюма вот с газетных гонораров целый замок построил. Немудрено – он в 1860 году роман Лажечникова «Ледяной дом» написал, а через год – повесть Бестужева-Марлинского «Мулла Нур». Издал под своей фамилией, как положено, – жалко, что ли, диким московитам? Сами понимаете, нажитое таким путем долго в кармане не залежалось – незадолго перед смертью больной Дюма выложил перед сыном два луидора из своего кошелька и посетовал: «Почему все меня обвиняют в мотовстве? Когда в двадцать лет я приехал в Париж, у меня в кошельке было два луидора. Так вот же они!».

Впрочем, что с французов возьмешь! Когда один психиатр обещал показать гостю города Парижа интересного душевнобольного, тот застал у психиатра в гостях двоих – тихого человечка, не говорящего ни слова, и истеричного крикуна, орущего, не переставая, о своем величии и гениальности. «Как вам псих?» – поинтересовался потом врач. «Интересно, но очень уж шумный, – робко ответил гость. – Я все боялся, вдруг набросится». – «Что вы, это Бальзак в гости забежал!» – признался психиатр. Ничего удивительного – когда в разговоре с Бальзаком речь заходила о нем, он вставал и снимал шляпу. Из уважения. Впрочем, французский классик его заслуживал – по самым разным причинам. Знаете, как он выяснял, сколько в незнакомой ему Австро-Венгрии надо платить извозчику? Клал тому на ладонь монетку за монеткой, пока физиономия извозчика не расплывалась в улыбке, после чего забирал одну монетку и уходил. Можете за границей применить эту методу: сработало у Бальзака – пройдет и у вас.

Да и окружение у Бальзака тоже было всякое. О Викторе Гюго Жан Кокто так и говорил, что Виктор Гюго – это псих с тяжелым случаем мании величия, вообразивший себя Виктором Гюго. Страна такая. Какой-то французский писака в конце прошлого века поведал миру, как его герой целовал даме сердца ручку, белую и пухлую, как у Венеры Милосской. Так вот она какая была…

То ли дело англичане! Английский юмор всегда был спокоен и прост. Артур Конан Дойл послал десяти своим приятелям, весьма уважаемым людям, одну и ту же короткую телеграмму: «Все раскрыто, немедленно беги» – и на следующий же день все они покинули Англию. Что бы сделали лично вы, получив такую телеграмму? Не торопитесь, подумайте. Крестный отец великого сыщика, письма к которому не устает каждый день разгребать сберкасса АО «Аbbеу Nаtiоnаl Виilding Sосiеtу» (сами виноваты – кто снимает для офиса помещение на Бейкер-стрит 221б, должен знать, чем это чревато), глубоко понимал людей. Он мог войти в салон и с уверенностью сказать: «Здесь недавно пробежала мышь!» На вопрос «Как вы догадались?» он с улыбкой отвечал: «А как вы еще объясните следы женских туфелек на креслах, сэр?».

Да что нам Европа – у нас свои проблемы. Жизнь смешнее, чем у российских, советских и постсоветских писателей, найти можно, но искать долго – работа такая. Про цензуру не говорю – даже ее отсутствие мешало работать. Лескову, пытавшемуся в типографии просмотреть гранки своих «Мелочей», гордо ответили: «Не дадим – у нас бесцензурный статус!» Удалось ли Лескову доказать, что он не цензор – история умалчивает (были же цензорами Тютчев и Гончаров!). Но и цену наши писатели себе знали. Грин в зените славы положил на стол издателя рукопись, назвал цену и добавил: «Это не читая, захотите прочесть – возьму дороже». Редактор взял и, как всегда, не ошибся. С современниками не рекомендовал бы я так рисковать…

Есть, правда, писатели проверенные, рукописи которых всегда дорого стоят. Некоторые рукописи Пушкина после революции попали на Запад, и владелец категорически отказывался их продать Советскому Союзу. Тогда Горький сразу же предложил, исходя из своего богатейшего жизненного опыта, простой и эффективный способ возвращения рукописей. «Да украсть их надо, и всех-то дел!» – поставил он задачу борцам за коллективную собственность на все. Этой идее Алексей Максимыч был настолько привержен, что Герберт Уэллс, выслушав его филиппики на эту тему, робко поинтересовался: «А зубные щетки тоже будут общие?» То-то же известный шутник Карл Радек говорил, что поскольку именем Горького называли парки, самолеты, улицы и колхозы, в его честь следует назвать всю жизнь советских людей Максимально Горькой.

О таком произведении Горького, как Союз писателей, разговор особый. Как еще говорить об организации, один из боссов которой работал официантом на банкетах в Кремле (сами понимаете, от какой конторы)? Соавтор сценариев комедий Гайдая Морис Слободской охарактеризовал его весьма лаконично: «Он не только из половых, но еще и из органов». И кадры для такого союза готовились еще с Литинститута. Профессор Лебедев рассказывает, что в день похорон Пастернака студенты решили прогулять занятия и поехать в Переделкино. Угрозы и запреты не помогали. И тогда институтский парторг воспользовался неким историческим лозунгом с точностью до наоборот. Догадайтесь, что он воскликнул? Правильно, «Коммунисты, назад!».

Так что не зря Корней Чуковский, которого все 30-е годы стирали с лица земли за то, что он дезориентировал советских детей, восхваляя вреднейших мух и комаров и клевеща на полезных пауков (Маршак вспоминал, что единственным наркомом, который не обругал Чуковского, был занятый своими делами министр почт и телеграфа), сформулировал замечательное правило: «Писатель в нашей стране должен жить долго!» Слава богу, он следовал ему сам и дожил до Ленинской премии. Да и то не без приключений. Вручая Корнею Ивановичу премию, Хрущев вместо «Поздравляю!» сказал: «Вот кого я ненавижу!» И продолжил свою мысль: «Прихожу с работы усталый, а внуки сразу мне его книжку суют – деда, читай!».

Зато кого из писателей любили, так уж любили. Зощенко, например, получал в СССР в начале двадцатых годов сотни счетов из гостиниц, из комиссионных магазинов, даже повестку в суд по уголовному делу, к которому не имел ни малейшего отношения. Десятки самозванцев бродили по стране, выдавая себя за него, женщины, которых он в глаза не видел, требовали у него алименты. Как вы знаете, в итоге ЦК это надоело…

Впрочем, слава сама по себе может быть полезна даже писателям. Когда в московскую квартиру Чингиза Айтматова забрались воры, их постигла неудача. Ни одной из ценных вещей, находящихся в квартире – ни ковра на стене, ни фарфорового сервиза, ни вазы, – нельзя было украсть. Не имело смысла. Все с дарственными надписями. Правда, некоторым хотелось еще большей славы. Расул Гамзатов как-то пожаловался Иосифу Кобзону, что не может получить квартиру в Москве. Кобзон, чтоб ему помочь, пошел с просьбой к мэру Москвы Промыслову, но тот сказал, что Гамзатову предлагали уже три роскошные квартиры в престижных районах – на улицах Горького, Алексея Толстого и Чайковского, – но тот отказался. Кобзон выразил Гамзатову удивление, однако причина оказалась достаточно убедительной: тот считал (думаю, не без оснований), что эти улицы не станут переименовывать в его честь.

Почерк в шутке блестяще остроумного Михаила Светлова легко опознаваем и трудно повторим. Чисто светловский стиль – послать в запаздывающее с гонораром издательство телеграмму «Вашу мать беспокоит отсутствие денег». Похвалить молодого поэта за то, что он написал два стихотворения, которых бы никогда не смогли написать Гейне и Пушкин, – одно о кино, другое о радио. Пригрозить поэту, стихи которого он перевел с молдавского: «Будешь сильно меня торопить с их публикацией – я тебя обратно на молдавский переведу!» Сделать официанту ресторана ЦДРИ заказ: «Всем по сто грамм водки, по салату и по сто рублей денег!» Ответить с ходу на назойливый вопрос «Так кем же на самом деле был ваш отец?» (имелось в виду, не дворянин ли) чистосердечным признанием: «Только для вас и по секрету – он был крепостным у Шолом-Алейхема». И за считаные дни до смерти приглашать друзей к себе в больницу: «Приходите, приносите пива, а рак у меня свой».

Правда, не вся писательская слава доставалась членам СП. Вот типичный телефонный разговор конца 60-х: – «Ты уже съел пирог, который дала тебе моя жена?» – «Съел». – «И жена съела?» – «Да, съела». – «Передай Мише, он тоже хочет попробовать». Что же имелось в виду? Да «Архипелаг ГУЛАГ» исключенного из СП Солженицына. Не зря же Юлий Ким вспоминает о такой неслыханной в филологии вещи, как русско-русский разговорник. Что же это такое? Ничего особенного – карандаш и лист бумаги, чтоб не говорить в своей же квартире, где Те, Кому Надо, могут тебя подслушать, а писать. В частности, о том же «Архипелаге».

Вот она, слава – когда о твоей книге не говорят, а пишут! Впрочем, есть на это специальные люди, критики называются. Карел Чапек хорошо объяснил, кто они такие – люди, которые объясняют, что бы они сделали не так, как автор, если бы вообще умели что-то делать. Но книгопродавцы к ним прислушиваются. Один австрийский издатель, например, измерял качество книг с помощью линейки – по суммарной длине рецензий на эти книги в газетах. Издатели такой народ, что могут и писателя поправить в случае чего, и неплохо, кстати, на этом заработать. «Пышка» Мопассана разошлась в Америке в 1925 году тиражом всего в 1500 экземпляров. Издатели потерпели убыток, но книгу считали хорошей и выпустили ее еще раз под названием «Любовь и другие истории». Было продано 37 000 экземпляров. Издатели поняли, что шансы не потеряны, и в 1927 году издали ее под заглавием «Как свершилось заклание одной французской проститутки», распродав 54 700 экземпляров. Так же и с «Воспоминаниями» Казановы – на них сначала только потеряли деньги, но потом озаглавили «Величайший в истории совратитель женщин» – и продали весь тираж, да еще 20 000 экземпляров пришлось допечатывать.

Не умели все-таки классики придумывать названия. Представляете, как бы распродавались книги «Совратитель проститутки – каторжанин-доброволец», «Костер для сыноубийцы», «Сексуальный маньяк – любитель земноводных», «28 лет с козами вместо женщин»… А у них что? «Воскресение», «Тарас Бульба», «Царевна-лягушка», «Робинзон Крузо» – кто же такое купит? Детективы надо писать – ведь признал же сам Черчилль, что Агата Кристи заработала на преступлениях больше, чем Лукреция Борджиа! Тем паче литературная группа «Улипо» недавно составила таблицу всех возможных детективных ситуаций и обнаружила только одну, еще никем не реализованную – когда убийцей является читатель. Представляете, какой сенсационный успех ждет эту книгу?

А в заключение повторю вслед за братьями Стругацкими, что писатели похожи на покойников – они любят, чтоб о них говорили либо хорошее, либо ничего. Когда живехонький Генрих Гейне прочел в одной немецкой газете собственный некролог, его возмутило только одно: почему не на первой странице? А итальянский коллекционер Пио Каселли, собравший коллекцию невыносимо скучных книг в 8600 томов, закрыл к ней доступ после того, как один из удостоенных столь великой чести вызвал его на дуэль. Выходит, не так уж был не прав первый директор одесского литературного музея Никита Брыгин, предупреждавший своих сотрудниц: «Помните, девочки, что нет на свете существа более амбициозного, подозрительного, самоуверенного, ранимого, скандального и обидчивого, чем русский писатель. Только русский актер может с ним в этом сравниться». Впрочем, к писателям и актерам, читающим эти строки, последняя цитата, разумеется, не имеет никакого отношения…

Отдать швартовы всегда готовы!

Не так-то уж легко быть моряком – многие одесситы и даже одесситки хорошо это знают. Еще в античные времена говорили, что люди бывают трех видов – живые, мертвые и плавающие в море. Один из семи мудрецов древности Анахарсис даже говорил, что моряки – это люди, находящиеся на четыре пальца от смерти. Почему четыре? А это стандартная в те времена толщина корабельной доски. Да и не в толщине досок тут дело – когда Гераклит Понтийский, ученик Платона, рассказал, что жители понтийского города Диоскурии не только не убивают моряков, приставших к их берегам, но и гостеприимно встречают, нормально обращаются, торгуют и могут даже подкинуть деньжонок на дорогу домой потерпевшим кораблекрушение, ему никто не поверил. «Как же это не ограбить и в рабство не продать, ведь деньги прямо из рук уплывают!» – думали все прочие греки, судя о других по себе. Чего еще было ждать от общества, где профессия пирата считалась не более противозаконной, чем, скажем, профессия плотника?

Впрочем, с пиратами не удалось толком справиться и до сих пор. Так что совершенно неудивительно, что, выслушав слезную жалобу гамбуржцев на докучающих им бюргеров удачи, император Карл IV дал им добрый совет: «А изловите-ка вы этих негодяев и предайте справедливому суду!» – чем свою помощь и исчерпал. Пришлось жителям соседнего Штральзунда самим разбираться с пойманными пиратами. Им просто предложили залезть в бочку из-под селедки, а на жалобы, что бочечка-то махонькая, отвечали: «Не помещаетесь? Не беда! Все, что в бочку не влезет, наш палач с удовольствием отрубит!» Какая, однако, жестокость! Не учли даже то, что для получения каперского свидетельства в Англии нужно было представить справки от родителей и священника о безукоризненном моральном облике кандидата в Билли Бонсы – без справки пиратские завкадрами в море не брали…

Но не все древние мореходы были пиратами. Бравые античные судоводители, наконец-то сообразив, что по Черному морю приятнее плавать не в ноябрьские штормы, а малость пораньше, и переименовав на радостях наше самое синее в мире из Аксинского (Негостеприимного) в Эвксинский Понт, кормили всю Грецию скифским хлебом и соленой рыбкой (то, что лепешки для строителей Акрополя пекли из пшенички, выросшей под Беляевкой или Арцызом, более чем вероятно). А карфагенянин Ганнон 3000 лет тому даже Африку обогнул – всего за шесть лет. Приставали к берегу, распахивали поля, сажали хлебушек, а как уберут – плыли дальше, и только вдоль берега, ибо компас китайцы изобрели существенно позже.

Да и первую морскую карту некий Мариний из Тира составил только во II веке до нашей эры. До этого же вся навигация сводилась к нехитрой схеме Ноя: выпустить птицу и плыть туда, куда она полетела, резонно предполагая, что уж она-то знает, где берег. Все мореходы, доплывшие таким образом до берега, уверяли, что птичка летела правильно, а мнение прочих, сгинувших из-за птичьих ошибок в пучине, учесть никак не удавалось. Как по мне, лучше уж полагаться на навигационный прибор викингов – ложку с длинной ручкой. Главный викинг перегибался через борт, зачерпывал этой ложкой водичку, задумчиво прихлебывал и с авторитетным видом изрекал: «Правильно плывем – вода не такая соленая и родными помоями припахивает!» Кстати, хотите верьте, хотите нет – тоже доплывали… Вот полинезийцы вообще легко решали эту проблему, подвешивая на мачту продырявленную во многих местах скорлупу кокосового ореха, и по тону свиста определяли, куда пирога плывет. Но в Европе кокосовых орехов не росло, вот и обходились, как могли…

В Колумбовы времена профессия моряка стала самой героической – ну как у нас космонавта. И, кстати, не менее опасной. Колумб ведь не просто, как остроумно заметил Арт Бухвальд, отправился открывать одно, а открыл другое, что назвали именем третьего, – он чуть не погиб на обратном пути из-за того, что принимал за Индию, чудом уцелел после ужасной бури. Чтобы добытые им сведения не пропали, он законопатил свои карты в бочонок и бросил за борт. В музее города Каргополя этот бочонок есть. Несмотря на шторм, все карты и записи выполнены каллиграфическим почерком, хорошими анилиновыми чернилами. Как и в прочих таких бочонках – время от времени они всплывают на рынке антиквариата, особенно если покупатель подоверчивее. Уже все каравеллы Колумба хватило бы этой тарой загрузить.

Да, жизнь мореходов всегда была опасна. И именно поэтому вплоть до прошлого века, до изобретения фотографии, не богатеи и не люди искусства, а именно они были в Дании главными заказчиками собственных бюстов, чтоб хоть дети помнили лицо отца, если вдруг чего. А когда доплывшие до цели моряки Магеллана отслужили благодарственный молебен за спасение в церкви Нуэстра Сеньора де ла Попа (и нечего хихикать, это богородица попутных ветров, «попа» – по-испански корма), на них еще и церковную эпитимью наложили – за то, что воскресенья праздновали не когда положено. Кто ж из них знал про линию смены дат?

Парусные корабли были не просто прекрасны – красота их была строго функциональна. Фигуры тритонов и морских дев на носу галеонов просто скрывали самый обыкновенный сортир, ибо если поставить его на корму, попутный ветер сдует все неуставные брызги мореходу прямо в фэйс, а на носу все уносится тем же ветерком за борт. От слов «галеонная фигура» и родился международный морской термин «гальюн». А вообще в российской морской терминологии масса голландских слов – это Петру Алексееву, плотнику саардамскому, прирабатывающему по совместительству царем, спасибо. «Все наверх» по-голландски «овер алл» – отсюда слово «аврал». Типичная на парусном судне опасность – когда сверху что-то падает, по-голландски – «фалл ундер», отсюда наше «полундра». Имеется, правда, и английская терминология. Когда матрос на приказ начальника отвечает «есть!», он вовсе не покушать у него просит: это так видоизменилось английское «йес». Дал кое-какие термины и язык родных осин: на старинных русских судах-расшивах провинившихся сажали в клетушку, где хранился такелаж, откуда и пошло слово «каталажка».

А время на море тоже не часами меряют, а склянками – одна, две и так до восьми, полчаса на склянку, четыре часа – вахта. Вообще-то насчет склянок писатель Бестужев-Марлинский сомневался. Так и писал: «В морских заморских романах, чай, не раз случалось вам читать: четвертая склянка, осьмая склянка. Это мистификация; это попросту значит, что моряки хватили три бутылки, что они пьют уже восьмую». Ему виднее, не зря же ходила в те времена поговорка: «Умные в артиллерии, щеголи в кавалерии, дураки в пехоте, а пьяницы во флоте» (конечно, среди сухопутных крыс – моряки говорят исключительно «на флоте»).

Продолжим о парусных кораблях, подаривших миру первые небоскребы (да, именно так назывались верхние треугольные паруса в английском флоте еще 200 лет назад!). Скорость больших семимачтовых барков под всеми парусами доходила до 22 узлов (кстати, хотите прослыть среди моряков посмешищем? Скажите где-нибудь «узлов в час» – у моряков свой язык). А для того, чтоб не сбрасывать попусту скорость и гнать под полными парусами до последней возможности, когда вот-вот мачту снесет, доблестные капитаны стояли на мостике с пистолетом и в последний момент, когда мачту вот-вот унесет за борт, стреляли в парус. Ветер мгновенно разрывал дырку от пули, и мачта оставалась на месте.

Понятно, что на доблестных парусных кораблях женщинам было не место. После посещения Екатериной Второй флагманского корабля адмирала Ушакова на судне произвели уборку, причем гораздо более тщательную, чем обычно: хоть и царица, а все-таки баба! Сама Екатерина действительно не обладала должным знанием флотских артикулов, что история и зафиксировала. Когда адмирал Спиридов начал объяснять ее величеству ход одного морского сражения, то несколько увлекся. Громовым командирским басом растолковав императрице все тонкости своих нестандартных сексуальных отношений с самим турецким пашой, его матерью, всем его гаремом и флотом, флагманским кораблем и самой большой пушкой, он в ужасе понял, кому и что он сейчас говорил, и застыл как статуя. Но Екатерина сразу успокоила его, милостиво произнеся: «Продолжайте, адмирал, все равно я ваших морских терминов не разумею». Кстати, даже представить трудно, что такое «более тщательная уборка, чем обычно», – в допароходные времена корабли вылизывались, как кошки. Да и сейчас старший помощник на барке «Крузенштерн», капитан III ранга Шишин, содержавший корабль в идеальном порядке и чистоте, уверял, что такое внимание уборке уделялось не зря, ибо все пиратские бунты возникали из-за того, что у матросов появлялось свободное время. Не хочешь, чтобы матросы бунтовали, – ветошку в руки – и вперед, от фальшборта до обеда!

Пищу на корабле тоже принимают не так, как на сухом пути. Готовит ее не повар, а кок, и не в кухне, а в камбузе. Макароны по-флотски у нас еда как еда, а на флоте – поощрение за тяжелую работу, так как готовились в день бункеровки, чтоб добавить силушки потаскать мешки с углем. Вместо официантов там стюарды (оттуда и летчики словечко содрали!), и чашечку кофе капитану в свое время опытный стюард ни в жисть не наливал – только полчашечки, чтоб не расплескать при качке. Кстати, накрывался стол при качке мокрой скатертью, чтоб не сползла на пол вместе со всем сервизом. А в штормовую погоду морской закон велит выкатить на палубу бочку с солеными огурцами – от качки всех тошнит и на кисленькое тянет, вне зависимости от пола. Заодно и на закусь сгодятся, потому что выпить моряки тоже любят. Академик Крылов, гостя у английских коллег-корабелов, на вопрос «Что вы пьете?» ответил честно и прямо: «Все, кроме воды и керосина, а если есть только эти две жидкости – тогда лучше керосин, лишь бы не воду!» Впрочем, нелюбовь моряков к воде можно понять и объяснить…

Правда, уходят в прошлое те еще недавние времена, когда военные корабли были символом мощи страны. Но еще недавно, чуть больше ста лет тому назад, Англия грозно предупреждала Россию, что не потерпит закладки российским флотом сразу пятнадцати современных броненосцев – вплоть до «правительство его величества оставляет за собой свободу действий» (так изящно угрожают войной на языке дипломатии). В России тоже испугались: кто это без ведома царя и морского министра столько кораблей строит? Оказалось, что все очень просто: действительно заложили броненосцы «Три святителя» и «Двенадцать апостолов». 3+12=15, это уж точно. Осталось только порадоваться, что броненосец «Сорок мучеников» решили закладывать годом позже…

А вообще моряки – люди особые, не такие, как все. На одном из совещаний Сталин недовольно обратил внимание сидевшего рядом с ним адмирала Кузнецова, что некий присутствующий на встрече адмирал на его руководящие указания практически не реагирует – не враг ли, мол? Кузнецов, человек храбрый и самостоятельный (вопреки прямому указанию вождя привел флот в боевую готовность в ночь на 22 июня, чем спас очень многое и многих), не испугался объяснить лучшему другу физкультурников, что адмирал толковый, заслуженный и расхождений с генеральной линией не имеет – просто военная специальность такая, морской артиллерист, а как не оглохнуть, сидя в стальной коробке, в которой еще и двенадцатидюймовые пушки бухают? Сталин, видимо, был в хорошем настроении и так же вполголоса сказал: «Да, зря я такого заслуженного человека обидел. И наград у него маловато, а вы говорите, что хорошо служит… Может, ему орден дать?» На другом конце стола адмирал вскочил и заорал на всю комнату: «Служу Советскому Союзу!» Такая уж особенность слуха у военных моряков. Да разве только у моряков?

Скрипичный ключ под ковриком.

В музыке каждый понимает по мере веса слона, в детстве наступившего ему на ухо. Президент США Улисс Симпсон Грант (тот, который с полтинника) вообще говорил, что знает только две мелодии, одна из которых – «Янки дудл». А на вопрос, какая же вторая, гордо отвечал: «Не «Янки дудл». Впрочем, лучше, когда руководитель так разбирается в музыке, чем, скажем, как Жданов, который учил композиторов, какая должна быть музыка – чтоб ему, Жданову, было приятно ее напевать. Так что лучше, чтоб руководитель своих музыкальных вкусов не демонстрировал. Разве что как Елизавета Английская, даровавшая некоему доктору Джону Булю (интересное, кстати, совпадение) герб с надписью «Sоl, mi, rе, fа» – за сочинение английского гимна «Боже, храни королеву». А то вот Николай I не любил Глинку и разрешал заменять провинившимся офицерам гауптвахту… посещением оперы «Руслан и Людмила». Кстати, некоторое время мелодия Глинки прослужила российским гимном – не месть ли это гонителю декабристов?

А вообще-то говоря, музыка в государственной мощи дело не последнее. Еще Наполеон говорил, что в российской кампании у его войска было два главных врага – морозы и русская военная музыка. Да и генералы Великой французской революции, прося подкрепления, писали: «Пришлите два полка солдат или тысячу экземпляров «Марсельезы». Музыка – дело смертоносное, причем не только для людей. Недавно в одном старинном английском замке состоялся рок-концерт, после которого из замка начисто исчезли крысы. Ни кошки, ни отрава не смогли добиться того же, что чарующие звуки современной музыки. Это еще раз доказывает, что люди сильнее крыс и слухи о живучести последних несколько преувеличены.

Правда, и люди не всякую музыку любят. Арабы, например, никогда не насвистывали мелодий, называя свист «музыкой дьявола». А иногда не музыка, а сами музыканты виноваты в том, что добиваются не совсем того успеха, о котором мечтают. Россини как-то в опере ругал горе-певца на чем свет стоит, но уйти отказывался – не хотел пропустить третьего акта, где того по сюжету убивали. Когда один бездарный композитор предложил Равелю послушать его последнюю работу, тот радостно сказал: «Действительно последнюю? Тогда поздравляю вас от всей души!» А когда более дипломатичного Масснэ спросили, почему он хвалит композитора Рейса, который всегда его ругает, тот ответил: «Не обращайте внимания, мы оба не говорим того, что думаем!» Карузо тоже был вежлив – выслушав заявление некоего козлетона «Мой голос звучал во всех ярусах театра!», он спокойно признал: «Да, я сам видел, как публика освобождала ему место».

Несколько трудней критиковать женщин-музыкантов – надо еще и политес соблюдать. Не всякий осмелится, как Генрих Нейгауз, в ответ на слова «Посмотрите, какая красивая пианистка – вылитая Венера Милосская!» честно признаться в своей мечте о том, чтоб ей для полного сходства еще и отбили руки… Вот Леопольд Стоковский, выслушав экзерсисы дочери одного богача, всего-навсего тактично заметил, что она играет по библейским заветам, и лишь потом пояснил, что имеет в виду – «ее левая рука не знает, что делает правая». А Густав Малер, когда его спросили, как выступила на конкурсе некая безголосая певица с большими связями, сказал, что для победы ей не хватило только одного голоса – ее собственного. Вообще женщинам не музыка важна. Стоя в кулисе Большого на «Евгении Онегине», одна хористочка сказала: «Как Татьяна могла полюбить этого пижона Онегина – Ленский гораздо лучше!» На это исполнитель роли Онегина Оленин скромно возразил: «Пушкин же не знал, что Ленского будет петь Собинов!».

Зато когда любят музыку, так уж любят. Например, пауки: заиграешь перед ним на скрипке, он и выползет, и это не легенда, а научный факт. Паутина, знаете ли, от звуков колеблется, паук и думает, что муха попалась. Так что нет смысла играть перед пауками на скрипке – им все равно аплодировать нечем. Не то что, скажем, итальянцам – в 1792 году на премьере оперы Чимароза «Тайный брак» хлопали так громко, что артисты были вынуждены исполнить на «бис»… всю оперу целиком.

Бетховена, к примеру, даже приняли в Академию, несмотря на то что не было вакансий. Председательствующий убедил пойти на формальное нарушение красивой пантомимой: налил полный стакан воды так, что капли нельзя было добавить, а потом аккуратно положил сверху лепесток розы. Ни капли не пролилось – и Бетховен был принят. Сами музыканты как раз нередко не очень-то и обращают внимания на почести. Когда Россини сообщили о том, что на прижизненный памятник ему собрали по подписке много денег, он стал уговаривать памятник не строить, а просто отдать деньги ему, обещая постоять на пьедестале сколько положено. Да и стоит ли обольщаться славой? Когда перед самым представлением оперы «Паяцы» внезапно захворал исполнитель партии Арлекина, его согласился заменить сам великий Карузо. Пел он, как всегда, блистательно, но публика хлопала сугубо из вежливости – разве что заглянув на всякий случай в программки.

Кто из музыкальных знаменитостей жил не скучно – так это великий Карузо! В его честь даже стрижка «под Карузо» появилась. Как-то раз он зашел в парикмахерскую и попросил постричь его «под Карузо», на что парикмахер ответил: «Ни в коем случае! Вас это просто изуродует!» Когда у Карузо ремонтировали дом, подрядчик специально просил его во время ремонта поменьше петь – а то рабочие заслушиваются и нарушают вовсю капиталистическую трудовую дисциплину. А вот в банке, куда Карузо явился получить по чеку без всяких документов, напротив, пришлось петь. Выслушав арию из «Тоски», кассир согласился, что это удостоверяет личность получателя лучше любой бумажки, и выплатил деньги, а Карузо потом признался, что никогда так не старался, как в этом случае.

Журналисты осаждали его, как любую звезду, спрашивая во время интервью обо всем на свете. Один даже поинтересовался перспективами итало-американских торговых отношений, о которых Карузо имел не большее представление, чем Тутанхамон об Интернете. Великий тенор не стал делиться своими домыслами, а вежливо ответил, что узнает свое мнение по этому поводу, когда завтра прочтет в газете свое интервью. Слава Карузо превосходила все, что мы можем по этому поводу заподозрить. Правда, не все поклонники певца знали его творчество – некий фермер, дом которого случайно посетил Карузо, узнав, кто он такой, был вне себя от восторга: «Неужели я действительно принимаю великого путешественника Робинзона Карузо?» Но его импресарио отлично представлял масштабы таланта своего клиента и после его смерти отвечал всем амбициозным певцам, претендующим на то, чтоб заменить покойного Энрико: «Да, вы могли бы это сделать при одном условии – если бы умерли вместо него».

Что говорить, трудно стать хорошим певцом. Я уж не говорю о певцах папской капеллы – те могли получить свою престижную работу только после маленькой операции, в результате которой их беспрепятственно допустили бы в гарем любого восточного владыки. Достаточно вспомнить о старинном способе выработки ровного дыхания – петь лежа с тазом воды на груди. Не сделал плавного вдоха – иди сушись. Да и стоит ли стараться, голос ставить? Шаляпин и Горький практически в одно и то же время пробовались в хор. Горького взяли, Шаляпина – нет. Представляете, какой у Горького был голос? Даже не ясно, почему не пошел по певческой линии. Может, потому, что профессия в принципе нестоящая. Какой-то ямщик спросил однажды у его конкурента Шаляпина: «Чем занимаешься, барин?» «Пою», – честно ответил Федор Иванович. «Ну, это не работа, я, когда выпью, тоже пою. Занимаешься-то чем?» – упорствовал вокалист-любитель.

Но композиторам даже труднее жить, чем певцам, ибо жизнь ставит перед ними нестандартные задачи. Гайдн, например, обычные литавры использовал достаточно оригинально. Есть у него симфония, где во второй части музыка такая нежная, тихая, и вдруг на общем пиано ударник в литавры – хрясь! Так он отвел душу на гостях своего работодателя князя Эстергази, которые имели манеру засыпать на его концертах. Но Моцарт превзошел Гайдна, поспорив с маэстро, что напишет и исполнит произведение, которое Гайдн даже по нотам сыграть не сможет. «Действительно, не могу, – признался Гайдн, – чтоб такой аккорд зацепить, третью руку отрастить надо». Однако Моцарт обошелся без третьей руки, зацепив трудную ноту… кончиком носа!

Он был человек легкий, не то что Вагнер. Тот на премьере своей «Валькирии» в Вене уперся рогом: на сцену должны выезжать настоящие лошади, причем только черные, иначе спектаклю не бывать, и все тут! А дрессированные лошади придворных конюшен, от которых хотя бы не ждали прямо на императорской сцене нарушения приличий, все серые, как нарочно… Положение спас австрийский дипломат фон Ринг, предложив не спорить с композитором, а просто покрасить имеющееся конское поголовье. Почему бы нет – премьера прошла на ура, композитору приятно, а лошадям все равно.

Со временем техника начала вмешиваться в музыку. Еще в конце прошлого века скрипач Ян Стефани первым догадался вместо аккомпаниатора возить с собой валики фонографа, на которых были записаны партии фортепиано его скрипичных концертов. Никаких неприятностей по этому поводу у изобретателя первых «минусовок» не возникало. Наверное, потому, что свою партию он исполнял вживую, без записи. А пианист Гендерсон воспользовался другим благом прогресса – страхованием. Но поскольку сумма страховки рук маэстро была 650 000 долларов, ему пришлось обязаться не мыть посуду, не делать стоек на руках, не фехтовать, не выполнять тяжелых ручных работ и не подавать руки людям весом более 100 кило. Очевидно, его всегда сопровождал человек с весами…

А в советскую эпоху композиторов чтили почем зря. Даже пароходы в их честь называли – по Волге в свое время плавал теплоход, на носу которого было написано «К. Дунаевский». Но Дунаевского звали Исаак Осипович! Однако, когда это сообщали команде парохода, моряки уверяли, что все правильно. Пароход просто назывался «Композитор Дунаевский», а такое длинное название на носу не умещалось. А вот многолетнему главе Союза композиторов Тихону Хренникову Сталин загодя обещал, что улицу в его честь не переименуют. Во-первых, фамилия такая, всякое могут подумать, а во-вторых, по мнению Сталина, такая улица в Москве уже была. Неглинка.

Зато в нынешние свободные времена все поют, чего хотят. То, что в результате все слушают, чего не хотят, получается как-то само собой. Телевидение берет на вооружение опыт Тома Сойера, взимавшего плату за разрешение выполнить порученную ему работу по покраске забора, и вместо того, чтоб платить музыкантам, само требует с них денег. Продюсеры покорно платят и строго-настрого велят певцам демонстрировать указанные ими одежду, прическу, манеры и сексуальную ориентацию, а для недовольных качеством пленительных мелодий напевают строчку из современного шлягера: «Я тебя слепила из того, что было…».

Вот и духовную музыку теперь никто не преследует. Один мой знакомый ухитрялся в своем городе зарабатывать вполне приличные деньги пением. В воскресенье – в церковном хоре, в субботу – в синагогальном. Папа у него был русский, а мама еврейка, так что и ребе, и батюшка ничего против не имели. К религии, как видите, он относился спокойно, но был человек до неприличия добросовестный. И как-то пристал как банный лист к кантору – должен ли он в соответствующие праздники поститься, несмотря на убеждения. Кантор даже не сразу догадался, что ему ответить, а потом разразился тирадой, которую я цитирую дословно. «Слушай! Я тебе есть в посты категорически запрещаю, ты понял? Но я тебя совершенно не контролирую, ты понял?» Он понял.

Без брака, но по расчету.

Время, когда инженеры были по-настоящему смешными, уходит в прошлое. Помните анекдот о грабителях? «Давай деньги!» – «Нету, вот смотрите…» – «Снимай часы!» – «Нет у меня часов». – «Пиджак снимай!» – «Пожалуйста, только он у меня единственный…» – «Документы давай! А, инженер… Ванька, дай ему десятку – и пусть катится». И о документах было: как определить инженера по паспорту? Да очень просто, инженер на всех трех фотографиях в одном и том же костюме. В общем, пополнили словом «инженер» число ругательств, которых в великом, могучем, правдивом и свободном предостаточно и без него.

Были ли еще когда-то такие времена? Первый одесский градоправитель Эммануил де Ришелье (да, тот самый Дюк) был родовит до предела, числил в своих предках не только маршала Франции, но, как по фамилии догадается каждый, самого знаменитого ее первого министра, мог и образование получить соответственное, как и большинство знатных французских дворян. Об одном из них рассказывали, что учитель геометрии никак не мог объяснить ему, что сумма углов треугольника равна двум прямым углам, пока в отчаянии не воскликнул: «Ваше высочество! Даю вам честное слово дворянина, что это так!» «Что же вы раньше мне так просто не объяснили? Теперь верю, конечно», – ответил титулованный оболтус. Так вот, Ришелье, в отличие от вышеупомянутого, получил прекрасное образование. За это его очень не любили прочие герцоги и маркизы (чего, мол, выпендривается?) и в качестве убойного оскорбления звали за глаза не иначе как «инженер».

Впрочем, ему поделом. Способный администратор, сделал блестящую карьеру, дошел до поста самого своего титулованного предка – стал первым премьер-министром Франции после Наполеона, да таким дельным, что установил во взбудораженной стране гражданский мир (кстати, когда он умер и его сменил тупица Полиньяк с его хамскими законами о печати, династия Бурбонов прекратила существование, глазом моргнуть не успев – «инженер» знал, что нельзя слишком плотно захлопывать кипящий котел, а просто герцог и знать не хотел). Как такого не ругать? Инженер он – в смысле больно умный… Вот в чем были сходны французский маркиз и советский обыватель. За это их страны и поплатились.

А если серьезно, инженеры могут поспорить с журналистами и сами знаете кем за титул «древнейшей профессии». Пожалуй, наличие в обществе инженеров является каким-то рубежом, за которым начинается цивилизация. Древнейшие государства для нас то, от чего остались строения, храмы, пирамиды, зиккураты и всякое такое. А кто их проектировал? То-то… Самого слова еще не было – поскольку Парфенон строили в основном плотники, руководил строительством старший плотник. Плотник по-гречески – «тектор», старший плотник, естественно – «архитектор». А инженеры, получается, уже были.

Более того – дело это было престижное и непростое. Греко-македонский царь Деметрий лично не брезговал конструировать осадные машины в десятиэтажный дом высотой, корабли-монстры с семью рядами весел и прочие там баллисты, причем вполне успешно – даже прозвище за военные успехи получил Полиоркет, то есть Градоосаждатель. Правда, антисейсмичные постройки у него возводить не получалось – самое известное его сооружение простояло более ста лет, но потом при землетрясении рухнуло, а обломки его с трудом погрузили на 900 верблюдов. Называлось оно Колосс Родосский и было причислено всего-навсего к семи чудесам света – для царя недурно! Кстати, об этих самых чудесах: кто их проектировал, если не инженеры?

Бывали и другие коронованные особы, одержимые страстью к инженерному ремеслу. Несчастный Людовик ХVI конструировал и сам изготавливал великолепные замки, посвящая этому занятию большую часть своего досуга. Рассказывают, что когда его судили, он хранил презрительное молчание и не отвечал на реплики обвинителей. Только когда какой-то бестолковый депутат заявил: «Я голосую за казнь Людовика Капета, потому что в свободной Франции, где каждый будет зарабатывать себе пропитание своим трудом, он все равно умрет с голоду», – Людовик не выдержал и ответил: «В стране, которую вы описали, месье, я с моими навыками слесаря и часовщика зарабатывал бы своим трудом гораздо больше, чем вы!» И опять замолчал.

Но вернемся к античности. Вершиной ее инженерного хитроумия заслуженно считаются труды Герона Александрийского. Что только не делают его самодвижущиеся устройства (кстати, «самодвижущийся» по-гречески – «автоматос»)! И двери храма непонятным для верующих образом распахивают, и святую воду за свободно конвертируемые драхмы продают (газированной тогда еще не было, а жаль: при тамошней жаре она полезна представителям всех конфессий, а святая – только одной), и как звери воют, и плачут как дитя… Одно только из описанных Героном чудес современники считали совершенно бесполезным, в отличие от крайне нужных в каждом приличном храме изобретений, перечисленных выше: «Эолипилл» – «Эолов мяч». Паровая машина один к одному. Хуже современников разбираются в происходящем только очевидцы.

А вот коллеги Герона – римские инженеры изобрели массу вполне современных удобств: и центральное отопление, и водопровод, и даже таксометр (пока наемный экипаж ехал, в специальную урну падали камешки). Правда, до некоторых элементарных улучшений быта они не додумались, и потому в римских термах было не два, а три крана – для горячей, холодной и теплой воды. Смеситель почему-то оказался для них техникой будущего. Возведенный ими купол Пантеона украшает Вечный город две тысячи лет. А покорившие римлян готы для гробницы своего вождя Теодориха везли в Равенну между двумя кораблями полукруглую крышу его гробницы – монолит толщиной в один метр, окружностью в тридцать три метра и весом около трехсот тонн. Необходимость такого инженерного подвига возникла потому, что готы не научились у покоренных римлян строить купола. Впрочем, чему удивляться? Это средневековые москвичи удивлялись Аристотелю Фиоравенти, строившему Кремль «в кружало и в правило». А у нас каждый школьник чертит «в кружало и в правило». То есть циркулем и линейкой.

Однако давайте поближе к нашим временам. Бывало, что профессия инженера оказывалась довольно почетной, – например, в России девятнадцатого века. В эпоху реформ Александра II инженеры были не только богаты и уважаемы, но и строго блюли собственный кодекс чести. Для путейских инженеров, построивших мост, во время прохождения по нему первого поезда было принято наблюдать этот торжественный момент именно под вновь возведенным мостом. Рухнет мост – и создателя своего придавит. Халтурщики и непрофессионалы при таком подходе выметались из профессии сами собой. Нам уже трудно их понять, как и горных инженеров, которые стрелялись, когда не сходились туннели, прокладываемые с двух сторон горы. «Зачем? – удивляемся мы. – Так ведь еще лучше, будет сразу два туннеля».

А в те времена честные инженеры меняли географические карты. Как вы думаете, почему улица в центре Новосибирска, идущая от вокзала, носит имя писателя Гарина-Михайловского (скажем прямо, несколько отстающего по литературным достоинствам от Толстого и Чехова)? На самом деле это дань благодарности человеку, без которого никакого Новосибирска просто не было бы. Легенда гласила, что честный путейский инженер-шестидесятник (кстати, автор романа «Инженеры») Гарин-Михайловский думал, что живет в новой России, которая должна усилиями всех ее граждан быстро измениться к лучшему (и смешно, и грустно), и поэтому, в частности, совершенно не брал взяток. Ни при каких обстоятельствах. А ведь на сумму, которую предлагали ему тобольские купцы за то, чтобы прокладываемая им трасса Транссибирки прошла через Тобольск, тоже можно было бы небольшой городок построить! Но честный инженер повел дорогу, как присягу давал – тщательно и с максимальной выгодой для казны, – после чего Тобольск захирел и впал в ничтожество, а на новой трассе возникла железнодорожная станция Новониколаевск. Ныне Новосибирск. Сейчас, честно говоря, роль Гарина-Михайловского в этом решении оспаривается, но, как говорят итальянцы, «если это и неправда, то хорошо придумано».

Правда, не стоит думать, что все инженеры давних времен были таковы. Инженерная работа Абрама Федоровича Иоффе началась с ремонта ветхого моста. Свежеиспеченный инженер-технолог сразу предложил такой план ремонта, чтобы мост не только чинили, но и приводили в состояние, при котором он простоял бы десятилетия, вообще не требуя никакого ремонта. «Да что вы, сопляк, мелете! – возмутился его начальник. – Ведь в этом случае все возможности ремонта будут исчерпаны и нам придется жить на одно жалованье!» В итоге бедному Иоффе, чтобы прокормиться на одно жалованье, пришлось сменить работу, и через некоторое время он стал получать жалованье за другую работу – создание атомной бомбы. Вот о таком печальном следствии взяточничества, как создание атомной бомбы, я как-то раньше не задумывался…

Правда, несмотря на высокую зарплату, эта работа была чревата – и не только радиацией. После успешного испытания советской атомной бомбы у куратора проекта Берии встал вопрос: кого как награждать за успешную разработку. Решать нужно было срочно, а критерии Берия ни с кем не обсуждал. К счастью, оказалось, что в его столе давно лежит бумага, где расписано, что делать с работниками проекта при его провале – кого расстрелять, кому влепить 25 лет, кому 15… Она и помогла: кандидатам на расстрел дали Героев, имеющим шансы на «четвертак» вручили орден Ленина, ну и так далее… В общем, тоже типичное инженерное решение.

Видите, что бывает с инженерами? В итоге все эти неприятные случайности, неизбежные в их работе, так им надоели, что они сами четко сформулировали, в чем дело. В 1948 году один американский военный инженер испытывал некое несложное устройство. После блистательного провала испытаний он вспомнил, что в схеме есть пара проводов, которые можно подключить всего двумя способами – правильным и неправильным. Он не только догадался, что в данном случае избрали именно неправильный способ, но и предположил, что так будет делаться всегда, при малейшей возможности. Его фамилию вы все знаете. И это, кстати, не единственный закон Мэрфи. Дело не только в том, что дела завтра будут обязательно хуже, чем сегодня. Еще пессимистичней второе следствие из этого закона: «Если вам кажется, что дела не ухудшились, значит, вы чего-то не заметили».

Законы Мэрфи и родственные им правила неумолимы. Не обойти правила Шоу, согласно которому, если вы создадите такую простую систему, которой может пользоваться любой дурак, только дурак и станет ею пользоваться. Все мы часто наблюдаем следствия закона Мескимэна, по которому никогда не хватает времени, чтоб сделать работу как следует, но всегда есть время исправить допущенные в спешке ошибки. Есть даже закон Хеопса: «Ничего не строится вовремя и в пределах сметы», есть и правило Линча: «Когда дело принимает дурной оборот, все смываются».

Зато инженер всегда может объяснить, как работает то или иное устройство. Правда, починить его он никогда не может. Но это же совсем другое дело! Как гласит обобщение Шэттерли: «Если неприятность никак не может случиться, она все равно случается». Вот и я сдаю эту статью с опозданием, хотя вовсе не собирался этого делать. А в моем дипломе так и написано – «инженер-теплоэнергетик по автоматизации»…

И Родина щедро поила меня…

Знаменитый кулинар Похлебкин писал, что, по представлению многих языческих народов, загробный мир находился под землей. Чтобы попасть туда, надо было переплыть реку, охраняемую подземным речным божеством, его самого – задобрить, подкупить, а еще лучше – усыпить его бдительность. Именно для этого, полагает Похлебкин, люди изобрели алкоголь.

Правда, божеству доставались капли – живые распробовали тоже. Древние персы даже принимали важные политические решения исключительно мертвецки пьяными – чтоб растормозить подсознание. А чтоб оно не растормозилось совсем, выполнялось только то решение, с которым принявшие его соглашались на следующий день, хорошо проспавшись и откушав местного огуречного рассола. Раньше я писал о том, что так поступали и противники персов, древние скифы – значит, и у них персы чему-то научились… Завоевавшие персов македонцы тоже нашли в этом обычае рациональное зерно. Александр Македонский даже конкурсы проводил – кто больше выпьет. Из 300 участников одного из таких конкурсов 152 выбыло из строя задолго до финала, 58 тяжело заболели и остались калеками на всю жизнь, 44 умерли до финала, 39 после, 6 сошли с ума и только один остался жив-здоров. Так что победителя определили без труда.

Греки, правда, пили разбавленное вино, считая, что водичку не доливают только скифы, то есть мы с вами. Даже специально поили рабов до полной потери человеческого облика и водили по городу – вот, мол, смотрите, что бывает с неразбавляющими. Помогало это так себе: спартанский царь Клеомен так и спился, несмотря на наглядную агитацию. Впрочем, что там пьяный раб! В Древнем Египте во время особо пышных возлияний вообще ставили на угол праздничного стола скелет, обвешанный погребальными украшениями, – вот, мол, что с тобой будет, если выпьешь больше дозволенного Осирисом. А толку-то?..

Да и римляне именно с этим элементом греческой культуры испытывали немалые затруднения. Сначала на римском пиру надо было выпить три раза – в честь трех граций, потом девять – в честь девяти муз. А потом уж начинали пить за здоровье хозяина – столько раз, сколько букв в его имени. А если его зовут Публий Корнелий Сципион Назика Коракулюс, то в кого же столько влезет? Не зря древние римляне поговорку «истина в вине» дополняли ныне забытой второй частью – «здоровье в воде».

Не отстали от римлян и наши предки – даже религию выбрали потому, что «веселие Руси есть пити», а Магомет этого не велит. Видите ли, когда Магомет перенесся на седьмое небо и предстал перед Аллахом, он получил на выбор два сосуда. Он выбрал молоко, а вино с тех пор пить мусульманам не велено (про водку и коньяк, что интересно, в Коране ни слова, а слово «самогон» небось вообще на арабский не переводится – в старых русских словарях его поясняли, как «погоня за дичью только на лыжах, без лошадей и собаки», а откуда в Аравии лыжи?). У князя Владимира лыжи были, и насчет самогона у нас теперь все в порядке. Даже Арманд Хаммер пишет, что во время его путешествия в Россию самогон представлял для него большую опасность, чем волки. Впрочем, не все американцы относились к самогону плохо – двое даже уплатили Остапу Бендеру двести рублей за рецепт.

А «веселие Руси» все ширилось и ширилось. Непьющих обвиняли в прямой ереси – действительно, была такая секта аквариев, которая проповедовала причастие водой вместо вина. Так что непьющего могли ненароком и сжечь. Не говоря уже о том, что русские цари сравнительно рано додумались до водочной монополии, а когда посадишь бюджет на такую иглу, соскочить довольно трудно. Во времена построже любому, кто отговаривал посетителя кабака пропивать последнюю рубаху, просто отрубали руку и ногу – по одной, не варвары, чай, но все-таки… Это быстро привело к тому, что пришлось при Петре даже утверждать специальную медаль «За пьянство»: была она из чугуна, весила 17 фунтов и носить ее полагалось не снимая. Правда, где же логика в том, что одним из официальных наказаний чиновников за упущения было лишение казенной чарки? Не говоря уже о петровском «Всешутейшем и всепьянейшем соборе», где и сам царь, и все его приближенные вели титаническую борьбу с зеленым змием, в которой змий регулярно побеждал.

Кстати, знаете, как соборяне называли своего грозного противника? Ивашкой Хмельницким – уж не в поношение ли гетману всея Украины такое напридумали? Даже странно, что до сих пор еще и этот счет клятым москалям не предъявили… Но водка в России была хороша! Екатерина II не постеснялась предложить ее в подарок и Фридриху Великому, и Густаву III Шведскому, не говоря уже о мелких итальянских и германских государях. Она посылала русскую водку в подарок Вольтеру, нисколько не опасаясь стать жертвой его убийственного сарказма. Такой же дар получили Линней, Кант, Лафатер, Гете и многие другие. Великий Линней, попробовав подарок, был столь им вдохновлен, что написал целый трактат: «Водка в руках философа, врача и простолюдина. Сочинение прелюбопытное и для всякого полезное». Умный человек и пьет с пользой для дела, а не для одной головной боли…

Кстати, водок тогда было чуть ли не больше, чем сейчас. Их перегоняли с травами и плодами, готовили наливки и настойки, и эта культура родила своих гениев. Но обвинить Европу в отсталости по этому важнейшему делу тоже язык не поворачивается. С тех пор как предтеча Билла Гейтса, создатель весьма своеобразной модели компьютера Раймунд Луллий, пытаясь изобрести лекарство от всех болезней, повторил открытие неведомого мусульманского алхимика с типично арабским названием «аль-кохоль» (во дают – сами выдумали, сами и запретили!), в Европе такое началось – на трезвую голову не выдумаешь! Уже в ХV веке любой немец, встретив трезвого человека, немедленно интересовался у него: «Ду ю спик инглиш?» – поскольку, по его понятиям, трезвый человек не мог не оказаться иностранцем. А через двести лет в Голландии распорядились считать недействительными все деловые бумаги, подписанные после трех часов дня, ибо в представлении законодателя любой голландец после обеда просто обязан был надраться до положения риз и за свою подпись не отвечал по определению. А знаете, кто первый в истории напился до положения риз? Что интересно – Ной. Когда на радостях по поводу благополучного исхода плавания ковчега он малость принял на грудь и валялся в пещере голый и с залитыми зенками, его почтительные старшие сыновья зашли в пещеру спиной вперед, чтобы не видеть папочку в похабном виде, и укрыли его одеждой – положили ризы.

Впрочем, это только у нас напиваются до положения риз. А вот француз нажирается, как певчий дрозд (известно, когда петь хочется!), как монах (чем строже запрещают, тем больше пьют), как тамплиер, как ломоть хлеба в бульоне (красивый образ!), а после революции – как Робеспьерова ослица (очевидно, именно этим Робеспьерова ослица отличается от Валаамовой). Немцы напиваются, как береговая пушка, как волынка, как фиалка (наверное, по цвету носа), как тысяча человек и, когда уж совсем-совсем, как семеро шведов, о фантастической емкости которых помнят с Тридцатилетней войны. Красивей напиваются англичане: о тех, кто уже совсем хорош, говорят «пьян как лорд». Наши стелька, доска и драбадан далеко не так аристократичны. Впрочем, времена меняются, и теперь английские политологи с удивлением отмечают, что пьянство является главной причиной парламентских скандалов именно для лейбористов – партии рабочей, а для аристократичных консерваторов главная причина попадания на первые страницы бульварных газеток в наши времена – все-таки секс.

Там, где пьют вино, запойных алкашей малость поменьше – недаром в советские времена гиды в городах закавказских республик первым делом сообщали туристам о том, что вытрезвителя в их городе нет. Но, провалив контрольные цифры по алкоголизму запойному, жители винодельческих краев прекрасно наверстывали на алкоголизме хроническом. В французском языке есть даже идиома «сентябрьские дети»: в сентябре молодого вина было хоть залейся, и дети, зачатые в эти дни, не всегда могли научиться считать до трех. А во французской армии, согласно интересным воспоминаниям одного академика, было принято «пить девочек по метру» – это означало хлестать молодое вино и, пока длина выставленных в ряд бутылок не достигнет метра, этого занятия не прерывать. Кстати, этот французский академик, хотя и русского происхождения, судя по всему, не знал правил дифференцирования выпивки. А правило это очень простое: производная от выпивки есть количество выпивки, купленное на сданные бутылки (опытные алконавты изящно именуют их «хрусталем»). Согласно принятым среди одесских студентов в годы моей учебы традициям, выпивка считалась достойной внимания, если ее третья производная не была равна нулю. Кстати, для любителей математики могу предложить полезную в быту математическую формулу – Q=(М×100):%, где М – вес человека в килограммах, а % – крепость напитка в градусах. Ну а Q – это количество данного напитка в граммах, которое человек может в среднем выпить, не нажив слишком больших неприятностей.

Многим приходила в голову весьма простая идея: если алкоголь так вреден, не запретить ли его к чертовой матери? Мировой опыт показывает: лучше не надо. Самый известный в истории «сухой закон» – американский «прохибишен» как раз и породил большинство тамошних гангстерских империй. Об эффективности таких запретов говорит популярный в те времена анекдот. Некий человек, приехав в незнакомый город, интересуется у портье отеля: «А где у вас можно кофе выпить… ямайского или шотландского, вы меня понимаете?» «Видите здание напротив? Это церковь», – объясняет портье. «Как? Даже там?» – удивленно восклицает клиент. «Нет, только там нельзя, – успокаивает его портье, – во всех остальных домах можно».

А теперь я обращаюсь к вам, о не знающие своей дозы! Не ссылайтесь на благородные вина Бургундии и Крыма, на легкое «Шабское», терпкое «Мукузани» и его высочество мускат «Ливадия», после которого любая закуска, кроме медленного танца, кажется кощунством, – спиваются не на качественных винах, а на самогоне и шмурдяке. Не бойтесь рюмки вина, как черт ладана, – уже даже ВОЗ рекомендует для сохранения упругости сосудов стакан красного вина в день. Но не забывайте слов поэта: «Пить можно всем. Необходимо только знать точно, с кем, за что, когда и сколько», – и у вас всегда будет чем закусить. А это не менее важно, чем выпить.

Правда, тут можно и доиграться. С похмельным синдромом шутки плохи и считать это состояние мелкой и быстро проходящей неприятностью может только серьезный алкаш-хроник с полным распадом личности, которому, в принципе, уже все равно. Чтоб понять, насколько это милое состояние приближается по народной любви к, скажем, зубной боли, достаточно вслушаться в названия похмельного синдрома у разных народов. Французы, например, называют его «деревянное рыло». Немцы выражаются изящней – «кошачий плач». Простоватые норвежцы тем не менее нашли прекрасный образ: с утра в голове плотники работают. Сербы же, по славянскому родству знающие, что это такое, особенно хорошо, называют его малопонятным словом «мамурлюк», которое и переводить не надо. Сочетание звуков говорит обо всем. Если с тобой случился мамурлюк – стоит принять меры. Даже если ты не совсем представляешь, что это такое.

Мамурлюк – состояние серьезное, и разные продукты помогают от разных его видов. У кого при похмелье желудочные неприятности, пусть пьет кефирчик. У кого зашалило сердце – принимайте всевозможные сердечные таблетки и запивайте минеральной водой. При угнетенном душевном состоянии – горячий чай с лимоном, а вместо сахара лучше добавить мед, там фруктоза, она гасит похмелье довольно быстро. У кого раскалывается голова – попробуйте аспирин, правда, он очень опасен при болезнях желудка, но при них-то и пить нельзя. Конечно, вам видней – может, и проще вызвать аспирином прободение язвы и не мучиться, но если жить пока хотите, а головка бо-бо – парацетамол, эффералган, панадол, активное вещество все равно одно и то же. Сразу 1 грамм, если не поможет – через 30 минут еще столько же. Можно даже принимать вместе с алкоголем. Еще лучше – вместо алкоголя, да кто же согласится… Ну и активированный уголь – он помогает при любых отравлениях, и алкогольное исключения не составляет. Противно? Так не надо столько пить!

Можно повспоминать и о физиопроцедурах, помогающих при этом состоянии. Древние греки просто надевали венок из петрушки и сельдерея. Кстати, не после выпивки, а до. Действие, конечно, скорее суеверное. В холодных краях в данном состоянии рекомендуется встать на лыжи и пройти километров пять. В Пуэрто-Рико прибегают к странному действию: разрезают лимон и половинками лимона натирают подмышки. Говорят, помогает. Дома можно просто набить целлофановый пакет льдом и приложить его к голове минут на пять. Пятнадцать минут холодного душа спасут любого, кто это выдержит, но где найти такое существо? Кстати, можно поднять уже совершенно бесчувственное тело, если ему налить на спину холодной воды, чтоб вдоль позвоночника текло. Правда, мата наслушаешься, да и простудиться можно, но простуду лечить мы умеем лучше, чем этот кошмар… Очень рекомендуется горячая ванна с лавандой и розмарином. Финны с похмельем борются, конечно же, в сауне. У нас за ее отсутствием рекомендуют переменный душ – теплый, потом горячий, потом холодный. Японец, перебравший саке, делает дыхательную гимнастику. Шесть секунд – медленный глубокий вдох, шесть секунд – задержка дыхания, шесть секунд – медленный выдох. Усвоить просто, можно и попробовать, японцы – народ неглупый.

Но, пожалуй, лучший рецепт знают женщины индейского племени варау. Индианка, обнаружив своего мужа в неприглядном виде, а спят они обычно в гамаках, берет и увязывает его в этот гамак, как мумию, так, что оно и шевельнуться не может. И оставляет висеть, пока оно не очухается. Говорят, помогает, и, самое главное, поделом. Есть еще старое милицейское средство – механическое воздействие на ушные раковины. Интенсивно массируете их так, чтоб кровь к ним приливала – недолго, до минуты. Трете быстро и сильно, но уши должны остаться на месте – если вы не милиционер, конечно… Хотите сохранить уши на голове – не напивайтесь, как свинья. Впрочем, почему, как свинья – бедное животное уж в этом грехе ни сном ни духом неповинно. А у нас в основном напиваются в рамках профессии: плотник – в доску, стекольщик – вдребезги, извозчик – в дугу, сапожник – в стельку, пожарный – в дым, гробовщик – вусмерть, скотник – до поросячьего визга, повар – в сосиску, электрик – в отключку, поп – до положения риз, писатель – до ручки, журналист – до точки, девушки из медина – до потери пульса, а девушки из политеха – до потери сопротивления. Впрочем, проктологам в этом плане еще хуже…

Ну и в качестве последнего, экстренного средства – различные отрезвители. Чаще всего даже их названия достаточно ярко передают ощущения, возникающие у экстренно вытрезвляемых. Коктейли-опохмеляторы носят названия один другого красивее. Например, «Кровавая Мэри» – да, она прекрасно годится для этого и, собственно, именно для этого и придумана. Франция подарила нам коктейли «Распутин» и «Страдающий ублюдок» – его в свое время обожали в Париже Хемингуэй, Фитцджеральд и Сомерсет Моэм. Американские опохмеляторы называются «Утренняя шипучка», «В поисках утраченного апельсина», «Промывка для поросенка», очень эффективен изобретенный в 30-е годы в Лос-Анджелесе коктейль для опохмеления с говорящим названием «Зомби». А наш родной отечественный вариант носит милое название «Милиция на пороге» – быстро намешать в рюмку желток, пару ложек постного масла, ложку кетчупа, соли и красного перца, а потом все это выпить залпом – кто выживет, протрезвеет. Примерно так же действует простое и эффективное средство, созданное еще в позапрошлом веке – на стакан ледяной воды пять капель нашатырного спирта. Об элементарном опохмеле я здесь не говорю хотя бы потому, что если уж требуется опохмеляться, вы перешли ту опасную грань, за которой можно смотреть на эти развлечения сквозь пальцы – уже надо бить тревогу и бежать к врачам, пока не поздно. А если вы не алкоголик, вам опохмел и не поможет. Лучше уж возвратиться к истокам и использовать средство, описанное в книге болгарского священника Нефита Калчева: «Полейте конский навоз теплой водой, отцедите воду, влейте в рот пьянице – тот сразу отрезвеет». Думаю, что да – особенно если будет знать, что пьет…

Левша, Кулибин, далее везде…

Говорите что хотите, но к изобретателям мы относимся несерьезно. Не зря же Ильф и Петров, населяя свой Колоколамск, совместили в одном лице городского сумасшедшего с городским изобретателем. Может, просто времена такие настали – изобретения вреднеют и мельчают. Грустно смотреть на список величайших изобретений двадцатого века, составленный «Комсомольской правдой»: синтезатор звука, гамбургер, духи «Шанель № 5», тампакс, клейкая лента «скотч», растворимый кофе, зажигалка «Зиппо» и, не к ночи будь помянут, автомат Калашникова. Это вам не колесо изобрести (правда, американец Сид Сизар считает изобретателя колеса идиотом, но признает гениальность того, кто изобрел остальные три колеса)…

Да и как попрешь против автомата Калашникова – во-первых, против автомата вообще не очень-то попрешь, и во-вторых, разве зря лаосское племя акха прибивает к воротам своих домов деревянные копии так вовремя сменившего булыжник орудия пролетариата, чтоб отпугнуть злых духов? Но именно поэтому трудно отрицать, что изобретения меняют лицо мира. Когда более двух веков назад Эли Уинти изобрел хлопкоочистительную машину, он не знал, что сделал неизбежной Гражданскую войну в США – без этой машины рабство в Южных штатах издохло бы в судорогах из-за экономической убыточности. А несколько позже Джозеф Глидден изобрел колючую проволоку, представления не имея, что этим разжаловал из промышленности в фольклор такую колоритную прослойку населения, как ковбои – а зачем они, если скот все равно не разбежится, разве что в родео.

Впрочем, трудно отрицать, что изобретения меняют лицо мира. Некоторые – к лучшему. Скажем, резкое увеличение числа грамотных двести лет назад обеспечил неведомый никому изобретатель обыкновенной классной доски – той самой, на которой вы писали в детстве мелом: «Мама мыла раму». Благодаря этому изобретению учитель смог заниматься с большими классами и увеличить вчетверо, если не впятеро, количество грамотеев, выпускаемых в свет. Да и читали они куда быстрее, чем, скажем, римляне или греки – только потому, что еще в Средневековье некий уже напрочь забытый гений додумался до такой простой вещи, как пробелы между словами.

Самые простые вещи, которым мы удивляемся не более чем собственному носу, кто-то изобрел. Шариковая ручка не сама по себе вытеснила перьевую – в 1943 году венгр Ласло Биро выполнил наконец заказ королевских ВВС Британии и придумал ручку, из которой в разреженном воздухе не вытекают чернила. И имени Виктора Миллса мы не знаем – побрезговал он дать собственное имя своему изобретению. А иначе, как справедливо заметил журнал «Деньги», дети всего мира узнавали бы его имя одновременно со словами «папа» и «мама»: Миллс придумал памперсы. Пластиковых пакетов в вашем доме сейчас, наверное, не меньше десятка – как же иначе, если в мире их более четырех миллиардов? И вряд ли вы помните, что их придумал американец Гамильтон…

Изобретения нередко делают люди, известные и не как изобретатели. Мать Карла Великого не только воспитала славного государственного мужа – она, чтобы побаловать сыночка, стала стелить на его неудобное ложе чистые скатерти и в итоге изобрела простыни. Екатерина Медичи, пытаясь исправить нравы французского двора своей эпохи, придумала рубашку на обратной стороне карт, весьма затруднившую шулерам жизнь (увы, ненадолго). Великий тактик Фридрих Великий для демонстрации своих новых воинских построений использовал солдатиков из олова – и меньше чем через сто лет оловянный солдатик попал в сказку Андерсена как игрушка, распространенная во всем мире. Дорожные шахматы с дырочками придумал Льюис Кэрролл, блокнот с отрывными листками – Марк Твен. А вот у Сальвадора Дали ни одно изобретение в промышленных масштабах не изготовлялось – ни прозрачный манекен-аквариум, ни накладные ногти с зеркалами, ни очки-калейдоскоп, ни искусственные груди на спину (господи, это еще зачем?)…

А вот изобретение № 1 нашего тысячелетия (во всяком случае, так решил опрос Би-би-си) уже не совсем ясно кто изобрел – Иоганн Гутенберг придумал достаточно современный вариант книгопечатания, но был и голландец Лаврентий Костер на сто лет раньше, и китаец Би Шэн вообще в позапрошлом тысячелетии… О Франциске Скорине и Иване Федорове молчу, они скорее сойдут за проявления обнаруженного в 1971 году неким журналистом из «Ридерз дайджест» «эффекта Попова». В чем он состоит? А в том, что во Франции изобретателем радио считается Эдуард Бранли, в Югославии – Никола Тесла, в Германии – Генрих Герц и Фердинанд Браун, в России – Александр Попов, в Италии, естественно, – Гульельмо Маркони… и что самое интересное, все это правда. В отличие, скажем, от появившегося в книге с характерным названием «Русская техника», вышедшей в 1948 году, как раз под самое начало борьбы с низкопоклонством перед Западом, русского изобретателя деревянного велосипеда без единого гвоздя Артамонова. Позднейшие исследования уточнили и дату изобретения – 1801 год, и годы жизни народного умельца – 1776–1841, и профессию (слесарем он был, кем же еще?), и даже инициалы – Е. М., благоразумно оставив в тайне, был ли он Евгением Мироновичем, Евграфом Матвеевичем или Елпидифором Митродоровичем. Только в 1983 году удалось доказать, что главным источником сведений об Артамонове для всех разудалых борцов за приоритет были их собственные указательные пальцы, из которых они всю вышеуказанную информацию и высасывали. Но даже в подобных случаях на родине изобретателей никого переубеждать не советую – побьют.

А изобретательское дело и без того штука опасная, и примеров тому множество. Вот в 1589 году Елизавета Английская выгнала из дворца изобретателя машины для изготовления чулок, наивно надеявшегося на награду, крикнув вдогонку: «Зарабатывайте себе деньги честным трудом, а не праздными выдумками!» Бельгиец Жозеф Мерлин, испытывая на бале-маскараде изобретенные им роликовые коньки, въехал в дорогущее зеркало, разбил его вдребезги, сам покалечился и еще сломал скрипку, на которой для пущего паблисити играл во время движения. Изобретатель Владимир Бекаури погиб из-за придуманного им сверхнадежного сейфа: его детище понравилось Сталину, а Берии захотелось посмотреть, не хранит ли там вождь компромата и на него, – и неуступчивый изобретатель умер под пытками, не раскрыв секрета.

А сколько родственников самоубийц проклинало немца Каммерера, придумавшего в 1833 году фосфорные спички! Сие чудо техники упростило суицид до неприличия: наелся спичечных головок – и никто не спасет. Только австриец Шретер, придумавший через 12 лет спички, очень похожие на наши (шведскими, а не австрийскими их назвали потому, что именно в Швеции удалось наладить их производство), затруднил самоубийцам воплощение их пагубного замысла. На этом фоне уже не так жаль русского генерала Кербеца: он придумал при постройке моста через Неву полезнейшую машину для забивания свай, экономившую массу сил и средств, но вместо ордена или табакерки с царским портретом получил от легендарного Клейнмихеля строгий выговор: почто ж ты, Кербец этакий, такую замечательную машину раньше не выдумал и тем самым казну в напрасные расходы ввел? Изобретатель бикини Луи Феар отделался вообще пустяками – ну назвал досужий борзописец его разработку «приглашением к изнасилованию», так что с того? Все равно Бриджит Бардо в фильме «И Бог создал женщину» появилась на экране в бикини – и кто потом того журналиста слушал? Да и врал он все, а то бы на одесских пляжах летом такое творилось – там же все в этих самых бикини…

Это все изобретения, безусловно, полезные, и пострадавшим изобретателям я искренне сочувствую. Но есть и такие чудеса изобретательской мысли, за которые достойную кару придумал Станислав Лем, и состоит она в обязанности пожизненно пользоваться собственным изобретением. Вот, скажем, футболка с нарисованной на спине шахматной доской, чтоб, если вдруг спина зачешется, можно было сказать жене: «Пусик, тебя не затруднит почесать мне спинку в районе G5 или даже F4?» Или изобретенный в Германии резиновый чехол на язык – чтобы легче было принимать горькие лекарства… А что вы скажете о прикрепляющемся к плавкам специальном устройстве, позволяющем в случае чего наверняка найти утопленника? Думаете, это изобретение по бесполезности рекордное? Куда ему до придуманного в Японии карманного фонарика, который работает только на солнечных батареях, то есть когда и без него светло! А ведь есть и вредные изобретения. Недавно японец Ачихиро Йохои получил очередную Ингобелевскую премию (эти премии вручаются с 1991 года в Гарварде «за исследования, которые не могут или не должны быть воспроизведены») «за похищение у человечества миллионов рабочих часов». Как по мне, изобретатель тамагочи никакой другой награды не заслуживает.

Тем обиднее за настоящих изобретателей. Их не понимают даже близкие: вот жена изобретателя фотографии Луи Даггера со слезами рассказывала врачам, что ее муж хочет ловить тени людей, а те настойчиво советовали бедной женщине упрятать мужа в парижский сумасшедший дом, где таких уже навалом. Слава богу, Французская академия признала открытие Даггера. А каково пришлось американским изобретателям перископа, когда родное ведомство их отфутболило ссылкой на роман Жюля Верна «20 000 лье под водой», где у капитана Немо действительно было нечто похожее? Мало ли что напишут эти писаки – или же наснимают снимаки вроде Уолта Диснея, у которого утенок Дональд поднимает затонувшую яхту, наполнив ее шариками для пинг-понга. Датчанин Кройлер, который поднял затонувшее в гавани Эль-Кувейта судно, набив его шариками из пенопласта, никакого патента не получил – отказали со ссылкой на утенка Дональда…

Немудрено, что многие делают изобретения, только оказавшись в отчаянном положении. В 1959 году американец Клеон Фрейз вывез семью за город на пикничок, прихватил с собой кучу еды (разумеется, в основном консервированной) – а консервный нож забыл! Как он вышел из положения, история умалчивает, зато уж позаботился, чтоб в будущем так не влипнуть, – придумал банки, открывающиеся без ключа. А когда ведущего конструктора «Сони» Акио Мориту достали громкой музыкой его собственные детки, он справился с проблемой без криков и запретов: просто изобрел плеер, который и детишкам понравился, и ему принес миллиардик-другой. Смотрим мы все, но видят немногие: так, секретарша Бетти Грэм увидела по дороге на работу двух маляров, красящих забор, – и придумала краску-мазилку, чтоб скрывать ошибки в машинописи. В 1978 году она продала предприятие по выпуску корректирующей краски корпорации «Жиллет» за 47 миллионов долларов. А вот зэки в наших колониях до сих пор играют в футбол двумя связанными зимними шапками. «Эдик Стрельцов придумал и всех научил!» – с гордостью рассказывают они. Хоть такая польза из всей этой трагичной истории гибели дарования великого футболиста, не использовавшего своих уникальных способностей и на пять процентов…

Конечно, над такой профессией, как изобретатель, грех не посмеяться, и некоторые делают это весьма успешно. То громко объявят о новом российском изобретении, позволяющем видеть через бетонные стены до метра толщиной, а на вопрос, как же называется это чудо, гордо отвечают: окно. То придумают для детей, которым скучно сидеть на горшке, горшок на колесиках (детям явно веселей, а вот родителям – надо еще подумать). Врач Федор Седов придумал шляпу-перископ с практически круговым обзором и назвал ее «МП-1» (расшифровывается просто: мания преследования). Некие разудалые юмористы измыслили гибрид акулы с золотой рыбкой, который тоже исполняет три желания, но не какие попало, а именно последние. После такого нас уже не удивят ни слегка изогнутые монеты (чтоб удобно было брать со стола), ни рыболовные крючки с зеркальцем (чтобы больше ловилось самок, у которых мясо мягче, – кто же еще будет перед зеркалом вертеться?), ни совершенно прозрачный кейс, ни туфли с карманами, совершенно незаменимые на любом нудистском пляже. Это все существует на самом деле. А вот слухам о приборе, улавливающем колебания мозга и показывающем, что же думает о тебе собеседник, верьте с оглядкой: да, было сообщение в «Технике – молодежи», но в каком номере? Правильно, в четвертом. Апрельском.

Предсказатели состоявшегося.

Не так давно я нашел ссылку на замечательную статью итальянского биолога Луиджи Аммендолы. В ней он доказывает, что человек произошел не от обезьяны… а от медведя! Доказательств тьма: слово «медведь» нередко входит составной частью в названия городов, фамилии, имени (город Берн, имя Бернард, фамилия Орсини и т. п.), а слово «обезьяна» – никогда. Да и у нас Медведевых существенно больше, чем Обезьяновых, а называть ребенка Мишкой у нас принято как-то чаще, чем Мартышкой. Неужели Дарвина так легко опровергнуть? Задумался на целых полсекунды, а потом понял, в чем дело. Просто медведи в Европе водятся, а обезьяны – нет.

Что ж, этот биолог достойно блюдет традиции как минимум некоторых жителей Древнего Рима. Например, авгуров, предсказывающих будущее по полетам птиц. Допредсказывались они до того, что в Риме назвать человека авгуром стало весьма неприятным оскорблением – обозвали, мол, не просто жуликом, а жуликом бестолковым и неловким. Что делать, предсказателем работать непросто. Их предшественница, дельфийская пифия, вообще работала как во вредном цеху: надышится сернистых испарений и как начнет вещать – только успевай записывать. Но при этом не забывала, что предсказывать надо с умом, чтоб при любом исходе предсказание сбылось. Поинтересовался царь Крез, идти ли ему войной на коллегу по царскому ремеслу Кира, так ему сразу и вещают: «Если начнешь войну – погубишь великое царство». А чье именно – свое или Кира – не говорят. Чтоб когда плененный Киром Крез обратился с рекламацией, денег не возвращать.

Впрочем, чего еще ожидать от жрецов – само название профессии говорит о том, что жрать хочется, а за что жрать дают? За то, что паству ублажишь. Например, покажешь им заимствованную в Индии «Игру с кубками» – под каким кубком шарик? В итоге даже слово «фокусник» звучало по-гречески как «сефоипаиктес», от «сефои» – камешек и «паиза» – играть. Вот откуда все наперсточники, собственно говоря, и взялись – переняли опыт у родственной профессии.

Правда, некоторые жрецы не опускались до такого примитива и начали читать будущее своих клиентов по звездам. В общем, я их одобряю. Если клиент сам не прикинул, что как-то не выходит, чтоб при кораблекрушениях тонули только Овны, то так ему, такому клиенту, и надо. Иоганн Кеплер, которому за открытие законов движения планет щербатой копейки никто не заплатил, а за гороскопы какая-то денежка от императора все-таки капала, сравнил астрономию с порядочной матерью, которую кормит дочка нетяжелого поведения – астрология. Где-то на полпроцента это и верно – дочка в основном прекрасно кормила и кормит сама себя и своих служителей.

Чуть ли не самый знаменитый из них, Мишель Нострадамус, выпекающий свои предсказания в сотнях четверостиший (так, «Сотнями», или «Центуриями», их и прозвали), напредсказывал практически все. Так, в 1976 году одно из его предсказаний истолковывалось как то, что Запад в ближайшее время подвергнется советско-мусульманскому нашествию, русские придут в Париж и за семь дней его разрушат. В 1982 году журнал «Пари матч» уведомил своих читателей, что, согласно предсказаниям Мишеля, между 1982 и 1988 годами русские нападут на Европу, но ее спасут американцы. Но ни одно толкование его предсказаний, сделанное до предсказанного события, почему-то не оправдалось. А после – сколько угодно. Стихи, видите ли, такие – когда событие уже произойдет, истолковать темное и мутное стихотворение именно в смысле того, что оно это событие предсказало, труда не составит. И если произошло событие совершенно противоположное – тоже.

Впрочем, сыну Нострадамуса, тоже Мишелю и тоже астрологу, повезло меньше, чем папе. Он предсказал, что в один из дней 1575 года город Пузен, блокированный королевскими войсками, погибнет в пламени пожара. И, чтоб звезды ненароком не обмишулились, в назначенный день сам город и поджег. Но был схвачен и казнен, и никакие ссылки на то, что по гороскопу городу в этот день все равно гореть, успеха не имели. По сравнению с этим поступком можно зауважать Джироламо Кардано, покончившего жизнь самоубийством в день, на который составленный им самим гороскоп назначил его собственную смерть. Мол, сказано, что умру, так отчего же судьбе и не помочь – хуже не будет…

А вот некий астролог по имени Жак Миллар сам ничего плохого не делал – просто обещал жителям города Безансона, что летом 1936 года их город ожидает мощное землетрясение. От этого была масса вреда: безансонцы дрожали, страховали дома, укрепляли их, уезжали из города; астролог, когда его предсказание не исполнилось, был основательно избит… А кому же была польза? Да страховым компаниям – это они наняли астролога за небольшую денежку посмотреть на звезды под нужным им углом. Непонятно только, за что астрологу еще и бока намяли – а что с такими клиентами еще делать? Когда чешский прорицатель Леовиц из взаимодействия Юпитера и Сатурна сделал вывод, что в 1584 году наступит конец света, тысячи людей бросились к нотариусам составлять завещания. Кому они свое добро после конца света собирались завещать? Ну что еще с такими делать – правду говорить, что ли?

А наши-то современники-астрологи какие молодцы! Некий астролог подготовил гороскоп короля Эдуарда VIII, в котором указал и дату его коронации. Но тот не был коронован, ибо отрекся от престола, чтоб жениться на разведенной американке. Тогда астролог заявил: «Я все знал, но в высших кругах потребовали, чтоб я хранил тайну!» Какой молодец – и ошибку объяснил, и на близость к высшим кругам намекнул… Даже неудобно после этого спрашивать, как его американский коллега в 1965 году заявил, что по гороскопу Джона Кеннеди ему суждено пасть от руки убийцы, а по гороскопу его брата Роберта ничего подобного сказать нельзя. То, что в 65-м Джона уже два года как убили, а Роберта еще три года не убьют, даже как-то говорить неудобно – опять на высшие круги сошлются…

В общем, не зря издательство «Вернер Седерстрем», выпустившее книгу «Справочник астролога», которая советует читателю сообщить своему начальству свой знак Зодиака, чтоб начальник в соответствующем месяце относился к вам поснисходительнее, получило специальный приз от финского общества «Скепсис». И название приза – «Глупость-89», – по-моему, вполне соответствует. Но все равно будут появляться предсказания, что писателям-баталистам следует ждать успеха, когда Марс пребывает в созвездии Лиры. А тому, кто завопит, что Лира – не зодиакальное созвездие, и Марса не будет там никогда, хладнокровно ответят: «Вот и не будет никогда баталистам успеха!» Пока все сходится…

Коллеги астрологов алхимики тоже считали себя наукой. Более того, их главная цель реально осуществима, ибо с помощью ядерных реакций действительно можно превращать неблагородные металлы в золото. То, что золото получится радиоактивное и для получения грамма такого золота надо потратить тонну обычного – вопрос для самого принципа второстепенный. Но и папа Лев Х был по-своему прав, когда в качестве вознаграждения вручил алхимику, уверявшему его, что знает секрет философского камня, всего лишь большой кошелек – а что еще нужно человеку, который может изготовить столько золота, сколько его душе угодно? Да это и гуманнее, чем поступки других феодалов, которые алхимиков-неудачников, попавшихся на подсовывании кусочка настоящего золота в реторту с философским камнем, просто вешали. Но непременно на позолоченной виселице.

А чем алхимики хуже некоторых других ученых? Книга некого Джонсона, опубликованная в Англии в 1783 году, называлась «Логография» и обучала «непогрешимому методу исправления и предупреждения любой возможной ошибки». В ценности книги любой желающий мог удостовериться, взглянув на первую же ее страницу – ее украшала заметная каждому грамматическая ошибка… Правда, в таких ошибках не всегда виноваты сами ученые. Профессор Вюрцбургского университета Иоганн Беррингер во время своих прогулок по берегам реки Майн обнаружил множество удивительных камней с изображениями улиток, рыб, птиц, звезд, комет и даже знаков неведомого письма. Студенты, по просьбе профессора, начали помогать ему в поисках и в итоге собрали более 2000 удивительных образцов. А после выхода в 1726 году книги об необыкновенных находках Беррингер самолично обнаружил последний камень с латинской надписью из двух слов – «Беррингер дурак». Созданный теми же студентами, которым не лень было соорудить ради насмешки над любимым педагогом все остальные.

Впрочем, то, что студенты все гады, преподаватели вузов и так знают. Но киношники, оказывается, еще хуже. Для съемок исторического фильма художник киностудии «Казахфильм» соорудил огромный камень с надписями на непонятном языке. Фильм сняли, камень в степи забыли, потом кто-то, не видевший этого фильма, его нашел… и в итоге на расшифровке надписей на этом камне защитили одну докторскую и несколько кандидатских. Сведений о признании недействительными защит после выяснения происхождения камня у меня не имеется.

Нельзя, конечно, перегибать палку и в другую сторону. Французская академия отказывалась рассматривать не только решения задач о трисекции угла и удвоении куба. Список открытий, признанных ей шарлатанскими, достаточно велик – туннель под Ла-Маншем, управляемые воздушные шары, прививка против оспы, пароходы, гипноз… Даже сообщения о падении метеоритов она признавала обманом – очевидно, потому что ни один метеорит не свалился академику прямо на голову. Но в итоге удалось убедить даже академиков – потому что нашлись факты, и неопровержимые.

А вот большинству гадалок для успеха никакие факты не нужны – если хочется верить, то ведь поверят! Правда, не все. В свое время знаменитая мадам Ленорман сообщила под видом предсказания императрице Жозефине информацию о том, что Наполеон с ней разведется. Строго говоря, это было известно всем, кроме Жозефины, и, конечно же, вызвало недовольство полиции Наполеона, что привело к аресту предсказательницы. Та пришла на вызов Фуше с картами, рассчитывая ему погадать, и на слова «Вы арестованы» недоуменно спросила: «За что?» Фуше ответил: «Карты при вас – вот и погадайте». А чего тут гадать?

Впрочем, последователей Ленорман так много, что не так давно в парламенте федеральной земли Гессен (Германия) состоялись дебаты о том, какое ведомство должно осуществлять контроль над колдунами, пророчицами, чертями, ведьмами, кикиморами и прочим нестандартным народом. Министерство лесного хозяйства и министерство юстиции отказались – первое, наверное, соглашалось брать только леших, а второму и своего жулья хватало. В итоге всю нечистую силу повесили на отдел воздушного транспорта министерства экономики – раз они на метлах летают, пусть хоть правила соблюдают. Правильно, во всем должен быть порядок, а то когда после землетрясения 1750 года в Лондоне масса досужих торговцев продавала землякам порошки от землетрясений, никто ни налогов не платил, ни толком не объяснял, на какое место их сыпать.

Правда, простые средства от шарлатанов все-таки есть. Во времена решающих схваток православия с идолопоклонством на Руси один из кудесников белоозерских язычников вступил в полемику с князем Глебом Святославичем, утверждая, что знает будущее. На вопрос князя, что же кудесник сделает сегодня, он ответствовал: «Чудеса великие сотворю». Как же князь неопровержимо изобличил его, как лжепророка? Да очень просто – убил к чертовой матери, чем и доказал, что никаких чудес он больше не сотворит. Но в наше время так нельзя. По судам затаскают – скажем, такие, как Роза Кулешова, уверявшая, что может видеть через непрозрачные покровы, и в доказательство сообщавшая в буфете «Литературки» всем ошалевшим от таких чудес газетчикам, какого цвета их нижнее белье. Таких только тронь…

Так что остается одно – последовать старинному китайскому рецепту. Налить в кастрюлю с длинной ручкой уксуса и поставить на плиту. Когда достаточно уксуса испарится, взять кастрюлю и быстрыми, энергичными движениями помахать ей в углах и под столом. Превосходно изгоняет злых духов. Если уксуса будет достаточно, подействует на кого угодно…

Лучшие по конфессии.

Вот уж казалось, где смех совершенно неуместен, так это в богословии – вплоть до того, что в житии святых практически всегда указывался такой признак их святости, как то, что они никогда не смеялись (не говоря уже о том, что в детстве практически все святые не играли с другими детьми – присмотритесь к своему ребенку!). Однако гони природу в дверь – она войдет в окно. Вплоть до того, что одним из последних слов святого Варфоломея, которого жарили на раскаленной решетке, было обращение к начальнику палачей: «Ешь, жаркое готово». Конечно, тут никому было не до смеха и указанный принцип не нарушался. Но этот пример, к счастью, не единственный.

Юмор помогает быть убедительным, и поэтому для проповедников он был просто необходим. Отец Авраама Фарра был владельцем лавки по продаже идолов. Авраам же, воспылав против идолов гневом, разбил их всех палкой. На упреки отца он ответил, что идолы сами перебили друг друга, перессорившись из-за приношений. «Да ты лжешь! – возмутился отец. – Идолы ни на что такое не способны». «Вот и я думаю, что они ни на что не способны», – обрадованно подхватил мысль Авраам.

Правда, для возражения проповедникам новых вероучений юмор тоже полезен. Члены одной новой религиозной секты в США обратились к судье с просьбой разрешить им распять своего духовного отца, который объявил себя новоявленным мессией и дал согласие на распятие. Судья согласился, предварительно поставив одно условие – что повесит всю компанию, если распятый не воскреснет через три дня. После этого вопрос о распятии отпал сам собой.

Что делать – проповедовать настолько трудно, что даже Священное Писание не может перед этим устоять. Миссионеры перевели на язык одного из меланезийских племен некую фразу из Библии так: «Хоть грехи твои будут, как пурпур, они станут белыми, как мякоть кокосового ореха». В оригинале, конечно, было «станут белыми, как снег», но откуда туземцам знать, что такое снег? Впрочем, есть и более действенные методы проповеди, чем Библия. В древнем городе Газа в римские времена произошло любопытное событие: воротясь с ипподрома, целый ряд язычников принял святое крещение. После того, как лошадь христианина победила лошадь язычника – разве могло такое произойти без Божьего вмешательства?

Впрочем, тогда люди веровали искреннее, чем сейчас. Особенно древние кельты, считавшие вполне обычным делом дать денег взаймы с отдачей… на том свете. (Вовсе не обязательно угольками.) Генрих Гейне, для которого проблема, у кого бы занять, была достаточно существенной, просто восторгался ими, не находя аналогов столь искренней веры у современных ему христиан. Не дожил поэт до наших дней – судя по манере, например, нашего родного правительства отдавать долги, там собрались исключительно древние кельты. Впрочем, может быть, они – христиане-протестанты: на Филиппинах протестантские миссионеры вырубили все кокосовые пальмы, которые кормили тамошних туземцев так же, как наша промышленность кормила нас. Причина этого тоже совершенно религиозная – чтоб не увиливали от исполнения заповеди «В поте лица будешь добывать хлеб свой», не ждали, пока кокос на «дереве лентяев» (так они называли кокосовую пальму) созреет и с пальмы упадет. Правда, похоже?

Впрочем, экологам от нынешнего положения с промышленностью одно удовольствие – в частности, потому, что у них теперь тоже есть небесный покровитель. Хотя в первые века христианства ни о какой экологии слыхом не слыхивали, это не помешало экологии обзавестись «личным святым». Раз Франциск Ассизский обращался с проповедями к волкам и птицам небесным, ему и экологию охранять.

Покровителя почты тоже утвердили совсем недавно – решением папы Павла VI от 22 сентября 1972 года (ну совсем Политбюро!). В тяжелой борьбе со св. Зеноном победу одержал архангел Гавриил. Поскольку именно он принес Деве Марии благую весть о том, что она родит Христа (если верить «Гаврилиаде», не только весть), ему и доверили небесное руководство заказными бандеролями и срочными телеграммами с уведомлением о вручении.

Не остались без небесной помощи и другие средства связи. Согласно легенде, монахиня Клара в 1252 году тяжело заболела, не смогла пойти в церковь на службу и посетовала на это Богу. И свершилось чудо: она увидела всю службу через стену своей кельи. Кто бы мог подумать, что через семь столетий благодаря этому под покровительство святой Клары попадет такая важная отрасль, как телевидение? Так что за все, что мы там видим, именно со святой Клары весь спрос, а не с каких-то Березовского с Гусинским. Хотя, впрочем, именно они-то ей не подчинены, как явные некатолики…

Следует отметить, что получив конкретный участок работы, святые обычно не сачковали. В Италии до сих пор в темных уголках, в подворотнях, в мало заметных людям тупиках городских стен можно увидеть нарисованное прямо на стене изображение св. Антония с большой деревянной палкой в руке. Если бы это действительно всюду помогало от той напасти, с которой итальянцы пытаются справиться подобным образом, было бы целесообразно изображать св. Антония в наших одесских подъездах, лифтах и даже телефонных будках – но увы!.. На одесситов уже ничего не действует. А вот итальянцы, увидев такое, порой отказываются от грешного намерения справить малую нужду в этих темных уголках.

Зато чудесное средство св. Викентия вполне применимо и в наши дни. Как-то раз к нему пришла женщина и стала жаловаться, что ее муж брюзга и ворчун, и его поведение невыносимо. Он дал ей освященной воды, рассказал, как ей пользоваться, и случилось чудо – разногласия с мужем практически исчезли и в их семье воцарился мир. Потом св. Викентий признался, что вода самая обыкновенная. Как же он посоветовал ей пользоваться? Да очень просто – набрать в рот при малейшей ссоре. Попробуйте и убедитесь лично – средство св. Викентия прекрасно действует вне зависимости от религиозных убеждений супругов!

Как известно, святые умеют и сурово наказывать. Например, как св. Мартин, разгневавшийся на тюрингских попрошаек, которые бросились бежать при виде его мощей. За это кощунство он лишил их куска хлеба – лишив их источника нетрудовых доходов, т. е. права попрошайничать. Но при этом вернул им всем телесную крепость и безукоризненное здоровье. Воистину святая кара! Правда, говорят, что сами наказанные были крайне недовольны… Следовало бы покарать их еще раз – за неблагодарность.

В те еще годы кара, налагаемая священником, была грозным оружием – не то что в наши времена. Когда страстная любительница рулетки графиня Софья Потоцкая дала папе Пию IХ зарок, что в течение года не сядет за игровой стол, никакие муки наркомана, лишенного своей привычной дозы сильных эмоций, не вынудили ее нарушить обет. Так и не садилась за игровой стол целый год – играла стоя. Вот на какие подвиги способен истинно верующий человек!

Правда, и церковь сейчас осмелела и не боится угроз светских владык. Когда византийский патриарх Полиевкт потребовал немедленного развода императора Никифора Фоки с его супругой Феофано, так как он был ее восприемником и, таким образом, находился с ней в духовном родстве, ответная угроза императора привела Полиевкта и весь клир в ужас – и церковь отступилась. А император всего-навсего пригрозил отделить церковь от государства. Кого этим сейчас испугаешь? Разве что парочку наших микропартий, всерьез предлагавших внести в Конституцию Украины статьи об особой роли православия… Да и зачем церкви заниматься делами государственными? Священное Писание учит иному. Когда обер-священник прусской армии Клетчке подал королю просьбу о предоставлении ему права назначать полковых пасторов, которых до того назначали полковники, Фридрих II ответил ему евангельской цитатой – и вопрос отпал. Неужели Клетчке сам не помнил слов Иисуса: «Царство мое не от мира сего»? Или власти хочется больше, чем святости?

Надо признать, что ряд религиозных запретов для верующих обременителен. Но немного юмора и сообразительности дают им возможность решить эти проблемы, не обидев ни Бога, ни себя (во всяком случае, они так считают). Масса желающих пропустить стаканчик мусульман с удовольствием вспоминают то, что Мохаммед запретил пить именно вино, а водку изобрели вообще через сто лет после создания Корана (кстати, именно арабские алхимики), и не отказывают себе ни в водке, ни в коньяке, ни в виски. Огромную южноамериканскую морскую свинку капибару (до 40 кг доходит!) испанские падре, снисходя к слабостям верующих, объявили рыбой и преспокойно ели в посты – в воде ведь живет, а что чешуи нет, то на все воля Господня.

Там, где нет таких чудес природы, грубые средневековые ландскнехты просто заставляли священников крестить кур и свиней, давая им имена Щука, Карп и т. п., после чего ели, когда хотели, не опасаясь ада. А чего бояться – индульгенции стоят недорого, заплати и греши себе на здоровье. Французский герцог Шатильон подарил монастырю земельный участок и получил в ответ грамоту на владение участком такой же площади… в раю. Чего ему было бояться? Не выгонят же из собственных владений. А о покупке отпущения греха ограбления продавца индульгенций с последующим совершением оплаченного греха не отходя от кассы уже слышали все.

Это, кстати, куда достойней, чем упражняться в распространении веры методами мафии – делая еретикам и инаковерующим предложения, от которых они не могли отказаться. Даже проявляя к заблудшим душам свойственное инквизиции милосердие. Инквизиторы могли жестоко избить свою жертву дубиной, подвесить ее на дыбе, сутками капать на одно и то же место макушки холодную воду, лишить грешника сна, сдавливать ему череп с помощью веревочной петли и палки, насильственно наливать в рот соленую воду через воронку – ради спасения грешной души они были готовы почти на все. А вот загонять иголки под ногти они считали недопустимым зверством – церковь не проливает крови! Не правда ли, гуманно? Да еще и убедительно.

В умении убеждать деятелям религии вообще не откажешь. Кардинал Беллармин, например, считал крайне полезным для католической церкви тот факт, что огромное число пап было общепризнанными злодеями, развратниками и убийцами. Доказывалось это просто: если католицизм при этом все-таки существует – это чудо и знак Божьей милости. Даже странно, что подобные доводы в свою пользу не приводятся нашими власть имущими… Им вообще стоило бы поучиться у деятелей церкви – могли бы воспринять много полезного. Небезызвестный кардинал Мазарини как-то раз узнал, что против него написали очень едкий и талантливый памфлет. Тогда он немедленно велел запретить его и конфисковать, а потом продал его из-под полы по неслыханным ценам – шутка ли, запрещенное сочинение! А у нас пока что освоили только первую часть кардинальской методики, и в итоге жалуются, что нечем учителям зарплату платить…

Логика в религии, как ни странно, всегда есть. Только надо ее правильно понимать. В Талмуде сказано, что муж может разойтись с женой даже из-за подгоревшего завтрака. Для нас это кажется слишком мелким поводом для развода. Но один из толкователей Талмуда оригинально обосновал мудрость этого изречения – тем, кто из-за такого задумывается о разводе, действительно лучше разойтись. Разве это не верно? И так всюду. Ответьте, например, на старинную религиозную загадку, которую на Руси задавали детям: что у Адама спереди, а у Евы сзади? И не надо хихикать – это буква «а». Тоже очень логично. А уж как логичны были отцы церкви! Желая подшутить над Фомой Аквинским, несколько монахов собрались у его кельи и громко объявили, что в небе летит вол. Фома выбежал посмотреть, и монахи начали над ним смеяться. Но Фома весьма логично объяснил свой поступок и пристыдил неумных шутников – он сказал, что маловероятно, что летает вол, но еще менее вероятно, что столько монахов запятнает себя ложью.

Немало блеска можно найти и в спорах между различными религиями (конечно, не на уровне «кто кого сожжет»). Кстати, веротерпимость тоже вполне логична – французский католический писатель Поль Клодель не испугался вопроса, почему он так крепко дружит с неким художником-атеистом, и даже весьма убедительно объяснил, что дружит с ним на этом свете, потому что не увидит его на том. Насколько все-таки художники терпимей политиков! Когда Черчилль, споря с Трумэном, сказал ему, что после смерти, представ перед Божьим судом, им будет трудно объяснить, почему они приняли именно такое решение, ехидный американец ответил: «Господин премьер-министр, а вы уверены, что мы будем допрашиваться в одном и том же месте?».

Священникам договориться проще. Рассказывают, что католический патер и протестантский пастор поспорили, когда же начинается жизнь. Патер считал, что жизнь начинается с момента зачатия, пастор – что с момента рождения. Услышав эту дискуссию, раввин объявил, что не прав ни тот ни другой – жизнь начинается, когда жена и дети уезжают в отпуск. Думаю, что первым оценил блеск этой аргументации пастор – католические священники обязаны жить в безбрачии, хотя в Священном Писании слова об этом нет, просто папе Григорию IV в свое время показалось накладно обеспечивать приходами детей священников и он поступил по рецепту, который много позже сформулировал один недоучившийся семинарист – «Нет человека, нет проблемы». Так что до сих пор, если один католический священник и скажет другому: «Какая сложная проблема этот целибат, доживем ли мы до ее решения?» – другой совершенно спокойно может ответить: «Вряд ли, вот наши внуки, может, и доживут». В наличии внуков никто при этом не сомневается.

А вообще в церковных обрядах много полезного и помимо святости. Архиепископ Кентерберийский в бытность свою студентом снимал комнату у некоей вдовы. Как-то он признался своей хозяйке, что удивлен ее набожностью – почти каждое утро она пела на кухне некий псалом, иногда трижды, а иногда и пять раз. Вдова объяснила ему, зачем она это делала. Просто после троекратного исполнения яйца получались в мешочек, а после пятикратного – вкрутую. Так что не надо спорить о бытии Божием – правильно говорил Владимир Соловьев, что перегородки между церквями все равно не достают до неба, а идеальный ответ на этот сложный вопрос, как мне кажется, сформулировал Борис Заходер в стихотворении всего из двух строк: «Бог есть? Бог весть…» Этот ответ лучше, чем тот, который я вычитал в талантливом, но страшноватом рассказе Фредерика Брауна. Там рассказывается, как ученые создали гигантских размеров компьютер с практически беспредельными возможностями, запустили его и спросили: «Есть ли Бог?» Знаете, что ответил компьютер?

«Теперь есть»…

Факты, страны, века…

Новые истории с бородой.

Начнем, пожалуй, с того, что бородатых людей в мире вообще нет и никогда не было. Применим метод математической индукции. Пусть N – число волос на лице данного индивидуума. Если N=1, он явно не бородат. Если же, скажем, при N=К он безбород, то и при N=К+1 это тоже верно – один лишний волос положения дел не меняет. Утверждение доказано. Так что если вы увидели на улице кого-то с бородой – у вас явная галлюцинация. То, что это галлюцинация массовая, не так уж существенно; готовы ли вы считать окружающих нормальными людьми, читая те же газеты, что и я? А наука – она всегда на высоте. Еще в начале века ученые-аэродинамики строго доказали, что с научной точки зрения майский жук летать не может.

Так что махнем на все рукой и представим себе, что бороды реально существуют – хотя бы смеха ради. А давно ли такое началось? Да Бог знает когда – ведь у первобытных людей не было бритв «Жиллет». Целесообразней сначала разобраться, когда на свете появились бритые. Хотя, немного модифицировав приведенную выше теорему, можно без труда доказать, что и небородатых людей на свете не существует. В том числе и женщин.

Отсутствие бород породила хорошая сталь. Греки называли негреков варварами, что, по некоторым источникам, и означало «бородатые»: бриться было нечем. На то, чтоб выщипывать бороду по волоску, хватало сил только у высокопоставленных священнослужителей ряда религий, а опаливать себя, как куриную тушку, мог далеко не каждый. Собственно, тогда и появилась борода: кто же обратит на нее внимание, если бородаты все?

Те, кто бриться все равно не хотел, подводили под свое желание идеологическую базу. Моисей запретил единоверцам бриться, чтобы не искажался образ, данный человеку Богом. Да и сейчас представители целого ряда религий считают бритье делом не богоугодным. Еще в 1969 году английская транспортная компания, действующая на территории Индии, объявила новые правила для своих служащих, требующие от них являться на службу бритыми, после чего сикхи, составляющие немалую часть сотрудников компании, тут же объявили забастовку. Назвался сикхом (или Сингхом, все сикхи носят это имя, означающее «лев») – изволь носить тюрбан, длинные волосы и бороду. Иначе какой же ты сикх?

Не менее ревностны к бороде приверженцы ряда течений мусульманства. Конечно, если всюду искать своих и чужих, это удобно: есть борода – свой, нет – чужой. А поскольку таким рецептом пользовались многие, вплоть до российских раскольников, ряд правоверных все-таки дал заработать парикмахерам, обривая головы. Тут уж не спутаешь! А борода была и у пророка Мохаммеда – волос из нее до сих пор хранится в Дели, в мечети Джама-Маджид. Длинный и седой. Да и до сих пор как зовут в Средней Азии самых уважаемых людей? Аксакал. В переводе – «белая борода».

Собственно, не так давно талибы захватили Кабул и принялись наводить в нем свои порядки. Целый ряд изданных ими с этой целью указов, разумеется, подлежал немедленному исполнению. Кроме одного, на исполнение которого государственным служащим все-таки дали 45 дней. Быстрей борода требуемой талибами длины все равно не отрастет. Опыт Руала Амундсена, у которого пышная борода выросла за одну ночь, талибам все равно не заимствовать – если им и рассказать, что такое полярная ночь, они не поверят.

А в Турции, верной заветам Ататюрка, при приеме в военные училища у поступающего требуют фотографию отца. Если отец на фото с длинной бородой, то в училище не берут. По их мнению, в светской армии нечего делать сыну убежденного исламиста. Интересно, если бы сын Льва Толстого захотел поступить в турецкое военное училище – тоже бы не приняли? Наверное…

Александр Македонский исламистом не был. В частности, и потому, что бороды не жаловал. Македонским воинам отращивать бороды категорически запрещалось. Причина этого была проста и понятна – если во время битвы враг схватит за бороду, сопротивляться будет трудно. Судя по результатам сражения фаланги с бородатыми персами, смысл в этом решении был.

А у римлян ростом бороды даже ведал специальный бог, которому и нужно было в случае чего молиться о ее пышности и густоте. Кстати, родовое имя императора Нерона было Агенобарб – «Рыжая борода». Согласно легенде, к бороде основателя рода из милости прикоснулось божество, и она порыжела. В наше скептическое время это решается с помощью краски.

Борода не потеряла свое значение на Апеннинах и после распада Римской империи. В 569 году Северная Италия была завоевана германским племенем, все мужчины которого поголовно носили длинные бороды. Так их и прозвали – «длиннобородые». По-латыни – лангобарды. А эта местность до сих пор называется Ломбардией – в честь их бород. А уже позже жители этой местности проявили необыкновенную коммерческую активность, став ведущими банкирами Европы и придумав совершенно новое в те времена учреждение, где выдавали займы под залог вещей и ценностей, названное в их честь «ломбард». Вот еще в каком слове торчит краешек бороды!

Борода могла быть не только национальной или конфессиональной, но и профессиональной приметой. Древние кузнецы просто обязаны были носить бороду, служившую им примитивным термометром, да еще и работать в полумраке, чтоб лучше различать при закалке цвета побежалости. А в Древнем Египте жрецы контролировали качество строительства храмов и пирамид с помощью волоска из собственной бороды. Если волосок не проходил между плитами – значит, с качеством все в порядке.

Хватало историй с бородой и на Руси – как и самих бород. Отсутствие бороды считалось то редкой причудой (современники отметили необычный поступок великого князя Василия Третьего, сбрившего бороду в угоду будущей матери Ивана Грозного Елене Глинской), то жутким проступком (протопоп Аввакум отказался благословить боярина Шереметева, явившегося к нему в блудоносном облике – то есть без бороды). Да и вообще считалось, что без бороды нельзя попасть в рай. Скульптор Мартос изобразил самого себя на барельефе памятника Минину и Пожарскому. Любой москвич или гость столицы может подойти к барельефу и найти Мартоса в толпе без труда. Он там один без бороды.

Запечатлел, естественно, бороды и русский лубок. Правда, со временем один из его персонажей – страшный бородатый разбойник претерпел немалую эволюцию. Его имя, происходящее от латинского «барба» – борода, в итоге из человечьего стало собачьим. А многочисленные Барбосы даже не знают, за что же их так прозвали.

Бороду, как этнокультурный признак россиянина тех времен, зафиксировали и ближайшие соседи. Предполагают, что общеизвестная дефиниция «кацап» образовалась от украинского слова «цап» – козел. Кацап – то есть как цап. В те времена, когда родилось это слово, подавляющее большинство русских, как и козлы, носили бороды. А украинцы вместо бород носили то, что в Древнем Египте называли «локон юности», а на Арабском Востоке – «мост к Аллаху», то есть длинный хохол на выбритой голове. Так что кацапы зовут украинцев хохлами, хохлы русских – кацапами, а и те и другие, может, хотя бы теперь начинают понимать, что другой народ не стоит оскорблять и поддразнивать даже в шутку.

Великую войну с бородой начал триста лет назад Петр Первый. Исключение сделали для троих: для боярина Черкасского – из уважения к его преклонным годам, для патриарха – в силу его сана, и для первого губернатора Московской губернии Стрешнева. Остальных поставили перед дилеммой – брейся или плати. С дворян и чиновников за право носить бороду ежегодно брали по 60 рублей, с крупных купцов – 100 рублей, с ремесленников – 60 рублей, с ямщиков, церковных причетников и других мелких чинов – 30 рублей. А с бородатых крестьян брали по копейке при въезде в город – брейся или сиди дома. Уплатившим налог выдавали специальную бляху с надписью «Борода – лишняя тягота». Наглядная агитация, так сказать.

Для многих в те времена «босое лицо» было трагедией. Священники говорили архиепископу Дмитрию Ростовскому: «Владыко святый, как ты велишь? Велят нам по указу бороды брить, а мы готовы головы наши за бороды положить; пусть нам лучше отсекут головы, чем сбреют бороды». Архиепископ, желая снять напряжение, резонно отвечал по-одесски – вопросом на вопрос: «Что отрастет: голова ли отсеченная или борода обритая?» Но это убеждало не всех, и люди шли за бороду в тюрьму и на плаху. Впрочем, реформы, подобные петровским, мир наблюдал и не так давно. Уже в нашем веке в Аргентине издали совершенно петровский указ – велели всем гражданам страны брить бороды. Для удобства опознания преступников. Проще было бы выжигать тавро, но Аргентина же цивилизованная страна.

Чтили бороды и на Западе. Данте, например, называл усы и бороду «мужскими перьями». А вот Шопенгауэр считал, что борода потому и нравится женщинам, что является непристойным половым признаком, беспрепятственно доступным их взглядам. Более того – он требовал, чтоб полиция запретила бороды так же, как хождение по улице в полумасках. Но долгое время только почтенный бородач мог стать мэром шведского города Гарденбурга. Кандидаты собирались у круглого стола и укладывали на него свои бороды, а в центр стола запускали блоху. Самый вкусный и питательный кандидат, в бороду которого и заползал единственный избиратель, становился мэром. И ни единого случая фальсификации выборов в этом городе отмечено не было.

Не было бы бороды у Виктора Гюго – меньше было бы им написано. Однажды, будучи практически не в силах сопротивляться весьма естественному у писателя-профессионала желанию заниматься чем угодно, кроме писания, он остриг себе полбороды, причем с одной стороны, а ножницы выкинул в окно. Волей-неволей, чтоб не замели прямо с собственного порога в психушку, пришлось две недели не выходить из дома – пока хоть малость не отрастет и со стриженой стороны. И писать, писать, писать… Хорошее средство. Бороду отпустить, что ли?

А в Российском государстве борода всегда оставалась еще и тайным знаком, свидетельствующим об общественном положении, политических симпатиях и много еще о чем. Например, о сословной принадлежности. Не зря же в 1814 году, во время ввода в Париж русских войск, там началось повальное увлечение бородами. В местных газетах писали с восторгом: «Борода – это естественное украшение особ сильного пола. Она – часть мужской красоты. Она изменяет пропорции лица, изменяет оттенки кожи щек и подбородка, защищает кожу своим шелковистым сумраком и усиливает ее блеск. Только борода может придать особую значительность лицу мужчины». Так кто же так очаровал и покорил все видавший Париж? Русские казаки – для них борода была чуть ли не частью военной формы.

Впрочем, почему я оговариваюсь? Именно частью формы. Пушкин вот никогда не носил бороды, а, скажем, Белинский носил. Дело в том, что Пушкин состоял на государевой службе, а Белинский – нет. Поэтому Пушкин обязан был брить бороду – не просто так, а по государеву указу. В свое время я даже отвечал на вопрос: «Что пришлось бы сделать Марксу и Энгельсу, если бы им вместо научной работы в Германии вздумалось бы поступить на гражданскую службу в России?» Ответ понятен: сбрить бороды и усы согласно соответствующему указу Николая Первого. Кстати, мало кто дал правильный ответ – многие грешили на Марксову пятую графу. Кого это тогда волновало? Крестись – и служи себе. Только бороду сбрей.

А во флоте было наоборот. В свое время вице-адмирал Колчак последовал примеру старшего лейтенанта Павлинова, после чего в русском флоте их стало двое и оба они рисковали лишиться благоволения государя императора, ибо слишком выделялись своим внешним видом – брили и усы, и бороду. Единственные во всем флоте!

Интересную моду, между прочим, ввели итальянские военные. После войны 1882 года за освобождение Италии среди них получила большое распространение раздвоенная борода а-ля Франц-Иосиф. Знаете, почему? Она не закрывала висящие на груди ордена. Запустил окладистую бороду – не обижайся, если все решат, что ты недостаточно храбро воевал и хочешь скрыть это под немодной бородой.

Еще одна профессия, для которой борода обязательна – это Дед Мороз, он же Санта-Клаус, он же Пер Ноэль, он же Баба Натале… в общем, кличек у него – как у матерого уголовника, но больно уж характерная особая примета. И не у всех из них бороды накладные. Не зря, например, Брейди Уайта называют «Санта-Клаусом для богатых» – в самом деле, его рождественский визит стоит дорого. Дети богачей и знаменитостей с удовольствием дергают его за бороду, совершенно не рискуя разрушить иллюзию. Дело в том, что борода у него настоящая.

Кстати, зря вы думаете, что борода – чисто мужской атрибут. Длина бороды дамы по имени Дженис Девери из штата Кентукки в США достигала 36 сантиметров и привела ее хозяйку на страницы Книги рекордов Гиннесса. Вывести ее напрочь с помощью современной косметики, разумеется, было не так уж трудно. А ведь растила же… Что только не делает с людьми тщеславие! Впрочем, было и такое, что женщина написала письмо в газету с вопросом, как избавиться от второго подбородка, и подписалась мужским именем. Газета и посоветовала ей отпустить бороду. Может быть, это она и была?

Ну, теперь уж просто для полноты коллекции пара мелочей о том, как влияет борода на современные профессии. Делегаты международного съезда частных детективов в Монтевидео в 1972 году приехали туда почти все как один с фальшивыми бородами и накладными шевелюрами, дабы не пострадал профессиональный престиж, как уже случалось с ними на прошлом съезде в Неаполе. Дело в том, что обокрасть именно их неаполитанские воришки сочли делом чести и весьма в этом преуспели. Вот и порешили они не вводить и уругвайских воришек в соблазн.

А правление союза глухонемых подало в суд на некоторых дикторов и комментаторов немецкого телевидения – потребовало, чтоб все они сбрили бороды и не мешали глухонемым читать у них по губам. Думаю, что иск они выиграли – в стране, где любое общественное здание и даже городские автобусы имеют специальные подъемники для инвалидов, это не так трудно.

Еще одна профессия, где борода, как говорят медики, не показана – так это в пожарном деле. Начальник пожарной команды города Линн, штат Массачусетс, прославившийся в среде сослуживцев приказами в стиле Петра Первого, для обеспечения пущей безопасности пожарных при работе приказал им обрить бороды, поскольку к бородатому лицу плохо прилегает защитная маска. И тут трудно с ним не согласиться…

Впрочем, не только в профессии дело. Ученые установили, что борода очень вредна для здоровья. Она выделяет фенол, бензол, толуол, аммиак, сероводород, диметилсульфид, диэтиламин и диэтилмеркаптан. Более того – повышает давление, раздражает слизистую оболочку глаз и дыхательных путей, снижает работоспособность и повышает заболеваемость. Если прибавить сюда еще и то, что она способствует облысению, то неудивительно, что борода снижает продолжительность жизни на один-три года. Правда, для тех, кто пьет и курит, такой аргумент даже приводить смешно.

А сохранилась ли в наше время роль бороды как партийного значка? Еще как – достаточно вспомнить Фиделя Кастро. Да и в наших краях кто не отличит окладистое помело славянофила от козлиного клинышка западника? Впрочем, согласно классификации философа Виктора Малахова, борода может сказать о своем носителе еще больше. По его мнению, владелец косматой карабасовской бороды – скандалист, но не очень опасный (сам предупреждает о возможной опасности). Двухсантиметровая борода – скорей анархический протест: не столько для себя, сколько для других. Бакенбарды, плавно переходящие в бородку клинышком, – признак мобильного современного человека со строптивым и задиристым характером. У нынешнего модника скорей не борода, а трехдневная щетина. Владельцы большой густой бороды архаичны и индивидуальны, но далеко не всегда гениальны – Лев Толстой скорее исключение, чем правило. Борода «цыганская» или а-ля Мефистофель символизирует псевдозначительность, ее цель – только произвести впечатление. Шкиперская – признак нерешительности и попытка скрыть действительность. Посмотрите на себя в зеркало – и поймете, кто же вы такой.

В общем, относитесь к бородам как хотите, но не считайте их делом пустым и нестоящим. «Лучше раз в год родить, чем каждый день бороду брить», – говорит зафиксированная Далем народная мудрость. Так что в любом случае завести бороду – это немалый труд, который неправильно не уважать. Особенно мне, чья фамилия Бурда, согласно наиболее убедительной версии, не имеет никакого отношения к кулинарии (и слава Богу, а то неудобно было бы о еде писать), а происходит от немецкого слова «dаs Ваrt» – борода. Так что прошу считать этот текст еще и данью уважения к неведомому мне бородатому предку. Думаю, что он был практически у каждого из нас.

Памятник неизвестному взяточнику.

А что это вообще такое – взятка? У Даля и слова-то такого нет! Написано: взятка, взяточник – см. взимать и брать. На «брать» пример приведен: «А что, новый исправник берет?» На «взимать» – «взятка: срыв, поборы, приношения, дары, гостинцы, приносы, пишкеш, бакшиш, хабара, могарычи, плата или подарок должностному лицу, во избежание стеснений, или подкуп его на незаконное дело». То есть слово «взятка» – как сама взятка: по документам нет, а как копнуть чуточку глубже, то сразу есть. Список синонимов тоже очень типичен: рядом с исконно русским – и персидское «пишкеш» (подарок), и тюркское «бакшиш» (дословно – «дай денежку», случайно знаю… случайно ли?), и украинское «могорыч» (от арабского «махарыдж» – «расходы»), и украинско-польское «хабар» (тоже с Востока, награда вестнику, «хабар» – и сейчас по-казахски «весть»). В общем, все страны и народы… Давняя, должно быть, штука и совершенно всеобщая.

Доказать это нетрудно – даже в Ветхом Завете не забыли ее, родимую. Еще в книге Исхода сообщил Господь Моисею закон, который он должен был объявить своему народу: «Даров не принимай; ибо дары слепыми делают зрячих». Несмотря на столь авторитетное указание, уже в первой Книге Царств о сыновьях первосвященника Илии было сказано, что они требовали своего куска даже от мяса храмовых жертвенных животных. Конечно, их за это покарали смертью. Ну и что? Когда я в Израиле читал тамошние русскоязычные газеты, создалось впечатление, что Тора для тамошнего делового люда вроде марксизма наоборот – безусловно, догма, но уж никак не руководство к действию! Процессами взяткодателей и взяткобрателей забита вся уголовная хроника.

И не вздумайте валить на то, что «там на четверть бывший наш народ» – взятка есть явление вне времени и пространства. Еще в античные времена все прекрасно знали, что это такое – даже Алкивиад, которому нужны были немалые деньги для поддержания своего роскошного и беспорядочного образа жизни. В Древнем Риме от этого береглись, как могли. Должностным лицам даже полагались специальные выплаты под названием «аннонарии», чтоб они не голодали на своих постах и не были вынуждены брать взятки. Выплаты делались пятью видами продуктов: хлебом, солью, луком, вином и оливковым маслом. Денег не платили, и это побудило выборный римский люд к инициативе, масштабы которой росли как снежный ком. Брали немало, ибо еще Цицерон сказал, что взяточники должны трепетать, если результатов этого занятия им хватает только для собственных нужд, и они могут быть спокойны только тогда, когда взятки приносят им доходы, достаточные для дележа с другими.

Просто жутко читать о похождениях нумидийского царька Югурты. Вероломное убийство сонаследников царства, находящихся под защитой Рима; нападение на союзников Рима; убийство политического противника прямо в Риме, да такое неумелое, что сразу все раскрылось – и как с гуся вода! Дал взятку трибуну, тот запретил ему отвечать на вопросы обвинителей – и все в порядке, ибо распоряжения трибуна отменять нельзя. Не зря Югурта сказал о Риме: «Продажный город, обреченный на скорую гибель, если только найдет покупателя!» Недолго продержалась Римская республика с таким неподкупным правосудием. Да и с империей дело обстояло не лучше. Над тем, как императорская гвардия просто продала императорский титул тому, кто больше заплатит, даже Зощенко похихикал. Особенно над тем, что купившего трон Дидия Юлиана вскорости прирезали, чтоб получить денежки еще с кого-нибудь. Чем это кончилось для Римской империи – известно.

Может, на Востоке с этим было попроще? Судя по тому, сколько восточных слов использовалось в России для обозначения этого явления, вряд ли это так – даже на самом Дальнем Востоке. Не зря же китайский поэт ХI века Су Ши писал, что монаху бывает стыдно, когда он не может отделаться от своей любовницы, монахине – когда она родит, а чиновнику – когда его уличат во взятке. Судя по китайским новеллам о монахах и монахинях, невелика была редкость. Да и сейчас в Китае время от времени расстреливают за взятки крупных партийных бонз – это тех, кого поймали, так что всюду одно и то же, и неча на демократов валить. Страшно писать, но вроде выходит, что от государственного строя и политической доктрины сие вообще мало зависит.

Недавно попался мне любопытный факт. В 1346 году компания венецианских купцов вернулась из Дели. Один из компаньонов умер в дороге, и из-за его наследства начался судебный процесс, на котором потребовалось вычислить расходы в этом путешествии. Как вы думаете, какая статья расходов оказалась самой большой? Правильно, взятки. И этот обычай сохранился в Оттоманской империи до ее кончины (одной из причин которой и стал). Правда, время от времени султан даровал очередному взяточнику шелковый шнурок для самоудавливания с конфискацией имущества и оздоровлял таким образом государственную казну. К сожалению, внедрить эту идею в нашу жизнь общество пока не готово. А может быть, и к счастью, ибо как определять взяткобрателей – неясно. Стоило бы придумать что-нибудь поцивилизованнее, а то пар в котле сорвет крышку, и какой-то из подобных проектов проведут через Думу или Раду. Если только не ухватятся за идею бывшего мэра Москвы Гавриила Попова просто как-то легализовать взятки, а потом еще и налоги с них брать.

Честно говоря, ни Попова, ни Суворова я безоговорочно не осуждаю, более того – как-то понимаю. Были, кстати, у них и предшественники – например, крупный чиновник и не менее крупный историк Татищев. Тот даже расписал, когда брать взятки совершенно законно: если для просителя работал после полудня, чего делать по службе не обязан, ибо в жалованье не ставится; ежели дела не тянул справками и придирками; ежели решил дело тяжебное не в очередь, а скоро и честно, в выгоду просителя и отечеству не в убыток. Вообще за это стоит платить премию, но не заинтересованное же лицо должно это делать! И все-таки здесь все не так просто… Как и все в наших краях. Взятка здесь – гость не сегодняшний, а очень давний.

Знаете ли вы, например, что такое «остаться с носом»? Своими ушами слышал, что это значит, что не вырвали ноздри – была раньше такая жестокая кара. Не поверил (ведь остаться с носом, то есть без повреждений – означает плохо, а не хорошо) и стал докапываться. Оказалось гораздо интересней. «Нос» – это взятка, то, что несут судье или дьяку. Если он не взял и ты остался со своим «носом» – удачи не жди. Так что у нас взятка уже и фольклор веками формировала. «Тяжбу завел – стал, как бубен, гол», «Судьям то и полезно, что в карман полезло», «Судейский карман – что поповское брюхо», «Всяк подьячий любит калач горячий», «Наши правы, а сто рублей дали», «В суд ногой – в карман рукой», «Земля любит навоз, лошадь овес, а воевода принос» – право, устал выписывать из Даля…

Никакие строгости результатов в борьбе с взятками не давали. Петр I – тот за взятки даже сибирского губернатора Гагарина казнил, не говоря о куче народу помельче, а толку-то? Ведь в изнуренной Северной войной России жалованья чиновникам не платили годами – почище, чем теперь чиновники не платят врачам и учителям (душу, что ли, отводят почти что через 300 лет?). Петр даже собирался издать указ о том, чтоб вешать каждого, чьих незаконных поборов хватит на покупку веревки, да правдолюбец Ягужинский объяснил ему, что так придется государю всех своих верных слуг повесить и самому Питер строить и со шведами воевать.

А через год после его смерти Екатерина I от лютого безденежья в казне даже указ специальный приняла, чтоб большинству чиновников денег не платить, далее по тексту: «а довольствоваться им от дела по прежнему обыкновению от челобитчиков, кто что даст по своей воле, понеже и наперед того им жалованья не бывало, а пропитание и без жалованья имели». Как говорят в таких случаях – приехали! Дальше некуда. Удержать чиновника от взяток хорошим жалованьем, гарантией трудоустройства и высокой пенсией – это опять чуждые нашему менталитету требования удалять гланды исключительно через рот. А у нас еще не затихли вопли «Мы пойдем другим путем!» по любому поводу… В итоге Екатерина I сама в два года спилась – а как жалованье платить, когда 10 % госбюджета уходят на закупку для двора импортных вин? Пусть уж лучше взятки берут…

Запрещала взятки и Екатерина II, но сама понимала, что запрещай – не запрещай… Рассказывают, что она даже подарила одному из своих вельмож вместе с назначением на пост прекрасный вязаный кошелек, и все понимали, для чего именно. А одному из ее орлов – Алексею Орлову-Чесменскому какой-то губернатор даже жаловался: «Представьте себе, граф, мои враги распускают слухи, что я беру взятки!» Тот дал добрый совет, рассказав, что в его бытность в Италии о нем рассказывали, что он ворует античные статуи, но как только он перестал это делать, слухи прекратились. Внял ли губернатор намеку? Сомневаюсь…

А как только не называли взятку! Гоголь подарил нам устами Ляпкина-Тяпкина великолепный эвфемизм «борзые щенки», но в «Мертвых душах» использовал и более давнее выражение – «рекомендательные письма за подписью князя Хованского» (от украинского «ховать» – прятать). Еще раньше говорили: «поднести барашка в бумажке», «надеть золотые очки», «вставить серебряный глазок» и даже, извините, «сунуть под хвост». Понятно, что у нас столько образных выражений посвящены тому, что называли нашей великой Хартией Вольностей и единственным оплотом против самовластья (что там – Бердяев даже называл взятку единственной русской конституцией). А как в стране настоящей великой Хартии Вольностей – небось даже не знали про взятку, что это такое? Как бы не так! У них с незапамятных времен говорили «прибегнуть к помощи кавалерии святого Георгия». Дело в том, что именно св. Георгий, покровитель не только Москвы, но и Англии, был изображен на золотых английских соверенах.

И вообще – не Западу нам превосходством в честности и неподкупности своих государственных людей чваниться. Не было в России (да, пожалуй, и вообще нигде) такого монстра взятки, как Талейран. Впрочем, ему было у кого набираться опыта. Когда у Шарля-Александра Калонна спросили, как же он осмелился согласиться управлять королевскими финансами, когда совершенно расстроил свои, тот даже не понял вопроса: «Именно потому и взялся!» Доверивший ему свою казну Людовик ХVI, кстати, кончил потерей трона и плахой, да и Наполеону, который даже грозил повесить Талейрана на решетке площади Карусель, да как-то руки не дошли. Зря – было за что. Тринадцать с половиной миллионов франков золотом взяток только за 1796–1799 годы – для разминки, так сказать. Правда, четыре миллиона, взятые с поляков за восстановление польского государства, он вернул, когда дело не выгорело. Когда же Наполеон велел ему предложить Баррасу взятку за уход из политики, а тот, понимая, что его карта бита, при первом намеке согласился уйти просто так, то Талейран на радостях бросился ему руки целовать – а денежки, разумеется, оставил себе. Сколько ему дали американцы за то, чтобы уплатить за Луизиану 54 миллиона вместо 80, о которых сначала шла речь, точно неизвестно. А сколько он получил за откровенную торговлю государственными секретами Франции – и от Александра I, и от Меттерниха! Хватило бы государство себе купить, и не маленькое. Так о нем и писали – что предал и продал всех и вся, за исключением своей матери, да и то потому, что покупателя не нашлось. А ехидный Мирабо еще в начале карьеры Талейрана говорил, что за деньги тот продал бы свою душу, и был бы прав, так как при этом обменял бы навозную кучу на золото. Не зря его незаконный сын Эжен Делакруа (крупный художник – помните «Свободу на баррикадах»?) терпеть не мог разговоров о том, кто же его папочка.

Так что лишь в одном Запад в отношении взяток превосходит Восток – в соблюдении внешнего декорума. Чем дальше к Востоку, тем меньше взятки скрывали вообще. А поскольку Российская империя к Востоку все-таки поближе, то именно у нас в конце прошлого века на обращение подрядчика «Я дам вашему превосходительству три тысячи, и никто об этом не узнает» прозвучал знаменитый ответ: «Дайте пять тысяч – и рассказывайте кому угодно!».

Да и в советское время с взятками боролись-боролись… А кто из моих ровесников может о себе сказать, что ни разу не давал взятки? Я не могу: селился в гостиницы, как все, через десятку в паспорте. Никогда не брал, тем паче не вымогал – в те времена это тоже мог сказать о себе не каждый. А что на самом деле творилось при достаточно жесткой системе и немалых сроках за взятки – только сейчас чуточку всплыло. В каждом регионе – малость по-своему. Даже прейскуранты были (разумеется, негласные). Например, в восьмидесятые годы место академика азербайджанской Академии наук стоило 50 тысяч рублей, а место ректора вуза – 200 тысяч. Но ведь почетней быть академиком, чем ректором? Да, но дело в том, что ректор быстро возвращал потраченные деньги за счет взяток, а академик – нет.

Только не уверяйте меня, что мы одни такие жулики. Кого только не ловят за руку во вполне устоявшемся и рыночном мире! Президенты и премьеры стран за взятки садятся на скамью подсудимых. Президент Бразилии Фернандо Коллор Мелу, премьер Японии Какуэй Танака, президент Перу Алан Гарсия – он, кстати, в 1985 году сказал: «Если государственный чиновник, какой бы он пост ни занимал, совершил материальное преступление или злоупотребил властью, то пусть… наказание для такого человека будет двойное». Знал бы, где падать, соломки бы подстелил. А «футбольный скандал», когда за руку поймали главу крупнейшего французского концерна Бернара Тапи и чертову уйму французских футболистов? Правда, это скорей хорошо – там хоть кого-то поймали и наказали, в отличие от нас… А как вам нравится, что с 1930 года уголовный кодекс штата Виргиния запрещает коррупцию и взяточничество всем гражданам, кроме кандидатов на выборах (ну и прагматики эти американцы – какой смысл в законе, который заведомо не будет исполняться!)?

Есть ли в конце этого туннеля хоть какой-то просвет – судите сами. Впрочем, теперь бесплатных квартир нет – и взяток тоже нет, не за что давать. Взятка есть непременный спутник государственного распределения благ, ибо государство – единственная структура, где заведомо невозможен конкурент, предоставляющий эту же услугу дешевле и переманивающий клиентуру. Если объем такого распределения невелик, как, скажем, в Новой Зеландии – его и контролировать легче. А вот разговор о полном истреблении взяток давайте перенесем на страницы фантастических романов. Впрочем, и там разное пишут. Украинский фантаст Герасименко в повести «Когда умирает Бессмертный» описывал планету, где одна из стран просто разрешила брать взятки, но установила таксы и обложила данный вид платежей налогом. Что-то в этом есть – впрочем, см. выше. Так что единственная надежда на уменьшение этой составляющей денежных потоков посещает меня, когда ложусь спать. Авось увижу во сне мраморный памятник, что, по знаменитому соннику «Миллион снов» издательства Сытина, предвещает именно смерть богатого взяточника. Что ж, будем надеяться вместе… Спокойной ночи!

Скорость стука выше скорости звука.

Во время раскопок в Двуречье археологи докопались до царского архива древнего владыки. Обожженные глиняные плитки – не бумага, время почти не оказало на них воздействия. Клинопись к тому времени уже читали без труда и ученый мир замер в предвкушении новых великих произведений древнего искусства, сравнимых с гениальным эпосом о Гильгамеше. Как бы не так! Практически все найденные творения оказались принадлежащими к жанру, имеющему невысокую художественную ценность, но весьма ценимому деспотами – и не только восточными. Одна из самых древних в мире библиотек оказалась практически целиком состоящей из доносов, помогавших тогдашним царям (и не только им) разделять и властвовать.

То ли потому, что в раннем детстве, услышав слово «Навуходоносор», я решил, что прозвали его именно так, что ему доносят, да еще и на ухо, то ли еще почему, распространение доносительства в древних деспотиях меня не удивляет. Совершенно в контексте этого воспринимается и рассказ Геродота о том, как знатный перс Дарий, узнав, что страной правит самозванец, потребовал у своих друзей, чтобы они немедленно приняли меры к его свержению. Они проявили нерешительность, ссылаясь на то, что царю доносят о них всех и дело их не удастся. Как же Дарий все же уговорил их на немедленные действия? Да очень просто – «Если мы немедленно не начнем восстание, я сам на вас донесу». В результате, во-первых, сменилась династия, а во-вторых, еще раз подтвердилась очевидная истина, что от доносов больше вреда, чем пользы.

Забавней другое – в республиках доносы оказались не менее важны, чем в деспотиях. Только подоплека обычно разная. В деспотиях главная тема доносов – покушение на деспота и его власть, а в республиках – экономические злоупотребления. Показательно еще и то, насколько больше доносов в неблагополучном государстве, чем в благополучном. Пока Афины процветали, спокойно жили и творили Фидий и Сократ. Как только Спарта стала брать верх в изнурительной войне – сразу Фидия сгноили в тюрьме по доносу о том, что он якобы крал золото и слоновую кость, отпускаемую ему на возведение статуй, а Сократа заставили выпить цикуту по обвинению в непочитании богов, выеденного яйца не стоящему. Что здесь причина, а что следствие – судите сами.

Доносительство, по мнению многих тиранов, должно было укрепить их государства, запугать заговорщиков и лишить кого бы то ни было возможности поколебать существующий строй. А выходило обычно с точностью до наоборот – бесконтрольное доносительство разносило в куски допустившее его государство и государя в кратчайшие сроки. Станислав Лем даже описал в одном из своих рассказов о Трурле и Клапауциусе государство роботов, одним из главных отраслей промышленности которого было производство доносов. Естественно, государство потряс кризис перепроизводства и было принято решение облагать сделавших слишком много доносов специальным налогом на роскошь. Но до этого не додумалась Римская империя при некоторых цезарях (Нероне, Домициане). И началось!

Тем паче сложилась великолепная тема для доносов, где оправдаться было крайне затруднительно – оскорбление величества. Например, обвинить человека побогаче в том, что он посетил туалет, не сняв перстня с изображением цезаря (как мало меняется мир – описано, как в лагерях специальные люди нарезали из газет туалетную бумагу, выстригая портреты вождей, что конечно, дешевле и разумней, чем наладить выпуск пипифакса). Дошло до того, что во времена Нерона наиболее удивившей общество смертью оказалась смерть богача Ваттия. Он умудрился, несмотря на богатство, умереть своей смертью, и римские остряки из числа еще не казненных язвили, что это и есть самая удивительная и редкая причина смерти в нероновском Риме.

Донос оказывался выгоден практически всем. Государству – часть конфискованного имущества пополняет казну, а подданные запугиваются до заикания и колик, доносчику – и ему достается награда из имущества осужденного, судебным органам – вот сколько заговоров мы разоблачаем, что бы без нас произошло, подумать страшно… В убытке оказывался только оговоренный, но он один, а прочих вон как много! Вот только рано или поздно людей удается запугать до такой степени, что становится все равно, как погибать, а сопротивление дает хотя бы ничтожный шанс. Так что своей смертью ни Нерону, ни Домициану умереть не удалось, что вполне закономерно, в отличие от приструнившего доносительство Траяна. Но маятник уже раскачали, и тормозить приходилось резко – вплоть до того, что доносы на тех, кто придерживался запрещенного тогда христианства, перестали принимать, пояснив, что казнить можно только тех, кто донесет сам на себя. И такие находились, да еще и в немалом числе – из желающих достичь райского блаженства мученической кончиной.

Еще один неплохой тормоз – наказание за ложные доносы. Раз специально пишется, что Траян его ввел – значит, до него не было. Так чего удивляться их обилию, особенно с учетом того, что часть имущества жертвы доноса доставалась доносчику! Давайте запомним этот прием – речь о нем еще пойдет… Кстати, и меру наказания при этом придумывать недолго – древний принцип талиона, он же закон Моисеев «Око за око», вырабатывает рекомендацию автоматически. Как только за ложный донос к доносчику стали применять ту же кару, что грозила объекту доноса в случае, если бы его признали верным, число доносов быстро снизилось до приемлемого уровня. Действительно, зачем принцепсам поощрять доносы, если Цезаря донос, призывающий остерегаться мартовских ид, все равно не спас – он не поверил и отправился в сенат навстречу собственной гибели. И понятно почему – когда доносов слишком много, большинство из них явно ложны и все равно не поймешь, какому верить, а какому нет.

Кстати, страсть к доносам так глубоко проникла в сознание римлян, что они даже часть своих завещаний оформляли в форме доноса – перечисляли грехи своих врагов и просили богов поскорей призвать их на свой суд, благо и свидетель уже прибыл. Ну-ну…

А тем временем в римской колонии Иудее был сделан чуть ли не самый известный в мире донос, да еще и за денежное вознаграждение. Правда, сумма совершенно копеечная – 30 шекелей, 10$ по нынешнему курсу. Почему бы Израилю не выпустить такую купюру – цены бы ей, как сувениру, не было? Впрочем, потому, очевидно, и не выпускает – слишком быстро они уйдут из денежного обращения в альбомы коллекционеров. Да и кого там изображать? Впрочем, это как раз ясно…

Кстати, в наше время масса описаний истории Иуды связана с подыскиванием оправданий его поступку или, во всяком случае, поиску причин для него. В знаменитой рок-опере «Иисус Христос – суперзвезда» Иуда, пожалуй, не менее важный герой, чем Иисус – если не более важный. Да это и понятно. С точки зрения государства доносчик Иуда прав (ты нам сообщи, а мы уж разберемся), а проповедник Иисус – нет. Как же это так?

Но вернемся в Средневековье. Тогда был сделан эпохальный шаг в проблеме ложного доноса. И сделала его церковь, а кодифицировали ныне широко известные инквизиторы Шпренгер и Инститорис в печально знаменитой книге «Молот ведьм». Для них даже возможность вымогать признание пытками казалась недостаточной – вдруг найдутся такие, что сдюжат и не признаются, а как же тогда с авторитетом церкви? Решение, предложенное ими (к нему и сводится краткое содержание «Молота ведьм»), гениально просто. Если подозреваемая в колдовстве под пытками призналась – она ведьма, потому что призналась. Если не призналась, несмотря ни на какие пытки, – она ведьма, потому что только поддержка дьявола дала ей силы выдержать такое и не признаться. Настолько логично, что даже неясно, зачем вообще пытать – все равно подозреваемая виновна! А уж какой простор при этом мелким корыстолюбцам, подлым пакостникам и сексуальным маньякам – просто слов нет! Во многих городах просто не осталось красивых женщин – всех сожгли, как же она так возбуждает, если дьявол ей не помогает? А вот в Англии все было так же, но пытать при рассмотрении подобных дел не позволяли – и ведьм тоже практически не было. И уровень доносов не рос с такой сказочной скоростью.

А в коварной и изощренной Венецианской республике задолго до возникновения регулярной почтовой службы, еще в Средневековье появились прообразы современных почтовых ящиков в виде бронзовых львиных пастей. Отнюдь не для писем – туда кидали анонимные доносы. Ввиду того, что разбиравший их Совет Трех был не только никому не подконтролен, но и никому персонально не известен (имена его членов не знали даже сенат и дож), оправдаться не удавалось почти никому – что же это такое, как это нет тайных врагов, на кого же списывать свою собственную глупость и ошибки? Результат вполне предсказуем – Венеция захирела, ослабла и исчезла с карты как самостоятельное государство.

А как шли дела в наших краях, где долгое время словом «донос» называлась обычная служебная бумага и никакого эмоционального оттенка в это не вкладывалось? В общем, в зависимости от уровня паранойи конкретного самодержца. Но был на Руси и свой апофеоз доноса – знаменитый возглас «Слово и дело!» Выкрикнувший эти слова тем самым объявлял, что собирается донести о государственном преступлении, и с этой секунды каждый, кто мешал немедленной доставке его властям, сам становился государственным преступником. Даже выкрикнувший «Слово и дело!» по дороге на эшафот брат Степана Разина Фрол отсрочил свою казнь на несколько лет, мороча дьякам голову спрятанными сокровищами. Не раз попавшие в смертельную опасность приостанавливали угрозу себе выкриком «Слово и дело!» – каждый пытающийся им повредить оказывался под смертельной угрозой, ибо поди разбери, кто донесет? «Слово и дело!» работало как ребячье «Замри!», приостанавливающее все прежние игры. Но потом начиналась другая игра, с еще более жестокими правилами. В том числе и ставшей пословицей «Доносчику – первый кнут!» (пытке подвергали и доносчика, и его жертву, причем доносчика – первым). В общем, когда Петр III лишил силы это волшебное слово, все вздохнули с облегчением.

Но доносы бессмертны, как мафия, и неистребимы, как тараканы. Избежать их можно, только соглашаясь с ними. Когда император Павел I спросил у петербургского полицмейстера фон дер Палена: «Знаете ли вы, что против меня составлен заговор?» – Пален улыбнулся и ответил: «Конечно – я ведь сам его возглавляю. Не тревожьтесь, государь, мне все известно». Император успокоился – и напрасно, Пален не врал. Он действительно был главой заговора и поэтому заговор удался. А что касается того, как Пален сумел сохранить самообладание при таком вопросе – все очень просто: он-то знал, где живет. Недаром он говорил, что тайные общества не имеют смысла, ибо из двенадцати их членов один обязательно предаст. При этом он обычно ссылался на крайне авторитетный источник, о котором мы уже говорили выше – Священное Писание.

Неплохо подтвердились слова Палена и при восстании декабристов. Подготовку восстания не удалось сохранить в тайне – был донос Шервуда, получившего за это от Николая приставку к фамилии и ставшего Шервудом-Верным, донос Майбороды… А один из донесших на декабристов заслуживает особого разговора – чуть более сложного, поэтому и реже вспоминаемого советскими историками. Прапорщик Яков Ростовцев за две недели до восстания направил Николаю письмо, в котором предупреждал его, что многие не согласятся с его воцарением и выступят против него с оружием в руках. Просил отказаться от престола, а если это невозможно – чтоб сам Константин объявил публично, что передает ему власть. Не назвал ни одного имени. Предупреждал, что даже если его действия и сочтут похвальными, просит никак его не награждать. В том, что он отправил такое письмо, он признался и декабристам. Очевидно, считал, что его долг в том, чтоб поступить именно так. Кстати, оказался впоследствии одним из ведущих государственных деятелей России, готовящих и осуществивших уничтожение крепостного права. Опять-таки не все так просто…

А примерно в то же время, когда декабристы набирались во Франции революционного духа, близ Марселя чья-то левая рука вывела: «Приверженец престола и веры уведомляет…» и в результате молодой моряк буквально в день своей свадьбы был без суда и следствия брошен в каземат. Думаете, это плоды фантазии Дюма? Как бы не так – все было на самом деле, и ложный донос, и сокамерник-аббат, в благодарность коллеге по заключению завещавший ему клад, и страшная месть доносчикам. Только все было гораздо хуже и безобразней: не было романтического побега, месть была кровавой, бессмысленно жестокой и распространившейся даже на невиновных, а последний из виновных сам зверски убил мстителя. В «Графе Монте-Кристо» даже донос вплелся в романтическую историю. В жизни это невозможно.

Дальше было все веселее. Доносчики отправили на каторгу Шевченко и Достоевского, готовили материалы для всех политических процессов конца века, предупреждали жандармов о народовольцах, а народовольцев о жандармах (знаменитый Клеточников, народоволец, устроившийся на работу в III Отделение – кто он, герой или предатель? А как для кого…). Вовсю действовала система знаменитого Видока – ловить крупных воров при помощи мелких. Полиция прижимала мелкого жулика и ставила ему условие: или отвечаешь на наши вопросы, или сам понимаешь что. А революционеров вербовали буквально в ночь перед казнью. Расскажешь все – поживешь, как знаменитый провокатор «Народной воли» Окладский, давший согласие работать на полицию буквально перед эшафотом и сгубивший своих бывших друзей без числа, не расскажешь – что ж, твой выбор. Такое было всегда, есть сейчас и, боюсь, будет еще долго, но размах, который приняло доносительство на стыке веков, был опасным сигналом. Что, к сожалению, и оправдалось. Чехов не зря с гордостью говорил о себе, что пробовал себя во всех жанрах, кроме стихов и доносов – жанры были крайне популярные – и это его как-то выделяло.

О том же, что творилось на фронте доносительства в недавние времена, когда героем, достойным подражания, считался донесший на родного отца и убитый родным дедом Павлик Морозов, сейчас и так написано слишком много. Если все равно есть план, сколько врагов народа разоблачить в текущем квартале, тут доносы только в помощь. Интересней даже не доносы, а то, как люди от них уберегались. Как, например, филолог Елена Скрябина, на дворянское происхождение которой не посмела донести родная коммуналка, жаждущая дележа чужой площади не меньше, чем «Воронья слободка» – она повесила в комнате портрет Молотова. Настоящая фамилия – Скрябин. И помогло – не осмелились донести, ибо неясно было, на кого же при этом доносят.

Тут гораздо интересней сама система опутывания страны агентурной сетью, вербовка с помощью запугивания тайных агентов где ни попадя, подсматривание и подслушивание, чтение писем, сбор компроматов, мелкие подачки особо покорным и придерживание на всякий случай независимых и самостоятельных, даже при отсутствии прямых улик. Не буду лезть в подробности того, аморально это или нет, просто спрошу – помогло?

Впрочем, даже и в этой теме бывали забавные моменты. Мой НИИ вел работы по автоматизации небольшого спиртзавода в Западной Украине. Так вот, на этом спиртзаводе, где каждый фланец опечатан, существовал отводок от главного спиртопровода, не показанный ни на каких схемах! Место сторожа на этом объекте стоило денег и по нашим понятиям немалых. А рухнуло все из-за пустяка. Не просыхавший годами стрелок ВОХР открыл ворота левой машине, помог ей залить все емкости, принял не только мзду, но и на грудь, и уснул на посту. А тут как тут и начальник караула. Увидел, что нарушается устав, забрал его берданку и ушел – прибежишь, мол. Тот проспался, увидел, что казенного ружжа нет, и к коллегам по хищениям – отдайте, хлопцы, бросьте шутки шутить. Те его с пьяных глаз послали подальше, а он с тех же пьяных глаз пошел и донес! На всех, про все, никто не забыт и ничто не забыто! Небось сам потом жалел на показательном процессе – какую кормушку прихлопнул!

Может быть, кто-то думает, что доносы процветают в тоталитарном обществе и в ближайшее время ввиду демократии это все отойдет в область предания? Как бы не так! К примеру американское государство некоторые доносы поддерживает, и получше, чем наше. И не могу их осудить – не одна гангстерская империя рухнула именно из-за доноса, одно только «дело Валачи» чего стоит! А чтоб не боялись их делать – существует огромная и могущественная программа защиты свидетелей. Если надо будет – в другой штат переселят, пластическую операцию сделают, новыми документами снабдят… В общем, не как у нас, где даже судей запугали, уже не говоря о свидетелях – газеты, чай, читаем. Так что же, доносить – это хорошо или плохо? Отвечу проще: хорошо, когда доносить нечего. А все остальное – вопрос сложный.

А вот одна из разновидностей доносов, принятая и процветающая на Западе, только приживается у нас и, думаю, расцветет пышным цветом. Это профессия «охотника» – добровольного стукача налогового ведомства. Его работа простая – вынюхай, кто не доплатил налога, и донеси куда следует, его обложат таким штрафом, что мало не покажется, а часть тебе, «охотнику», за праведные труды. Как ни удивительно, относятся к ним в США более терпимо, чем я ожидал. Раз за разом слышал нечто вроде «и правильно доносят на этих негодяев, недоплачивающих школам графства, где учится и мой ребенок». Правда, сдается мне, что вся эта сознательность улетучивается как дым, когда такой «охотник» доносит лично на подобного поборника социальной справедливости (а найти человека, совершенно не увиливающего от налогов, в США лишь ненамного легче, чем у нас – там это нечто вроде национального спорта). Так что скоро мы узнаем о доносах еще много нового и интересного. Ждите – недолго осталось.

Кому за державу обидно.

Первый в мире таможенник был, безусловно, гуманным человеком. Вместо того, чтоб разграбить проходящий караван, он отобрал у него только часть товаров и разрешил двигаться дальше. Насмешки соседних бандитов над потерявшим кураж коллегой длились недолго – услышав о таком чудаке, караваны, как нанятые, пошли только через его участок, и его доходы стали больше, чем у соседей, а риск нарваться на охрану меньше. Так все и началось, причем достаточно давно. Надписи на камне в окрестностях древней Пальмиры, торгового города, в котором начальник рынка был одним из самых влиятельных заправил (совсем, как в фильме «Гараж» – где же прогресс?), уже зафиксировали и номенклатуру налогооблагаемых грузов, и даже тарифы – почем платить за ткани, почем за рабов, а почем за благовония. Так оно все и началось, и совершенно неясно, когда кончится.

Первые таможенники еще мало отличались от своих предшественников – ну не более, чем рэкетир от грабителя. Они работали еще в портах греческих городов-государств и назывались «эллименесты». Чуть позже их римских коллег стали называть «портиторы». Работали они на арендных началах, и их обращение, судя по многочисленным литературным источникам, было, скажем так, далеким от дипломатического протокола. Багажу и даже жизни прибывающих в порт от их рук угрожала несомненная опасность. Что поделать – за место плачено, и эти затраты они возмещали, как умели.

Но под началом великих правителей даже эти лихие ребята умудрялись служить росту благосостояния государства (а не только себя, любимого). За охрану надо платить, и если государство сильнее бандитов, выгоднее платить государству. Афинский законодатель Солон предопределил расцвет Афин именно с помощью таможенных законов – запретил вывоз дефицитного в Греции и плохо там растущего хлеба и стал поощрять вывоз масла, оливок и вина, производство которых на склонах Олимпа было гораздо более эффективно. Его бы к нам в парламент…

Уже тогда выяснилось, что таможенные пошлины, хошь не хошь, с трудом остаются чисто внутренним делом государства. Во второй книге «Иудейской войны» Фейхтвангера бывший вождь восставших иудеев, до восстания и после него – обычный помещик средней руки Иоанн Гисхальский неожиданно вмешивается в спор еврейских интеллектуалов о причинах внезапно возникшей вражды Яхве с Юпитером и излагает свою версию, по которой если бы не разорительные римские таможенные пошлины на иудейское вино и оливковое масло, Яхве с Юпитером еще много лет души бы друг в друге не чаяли. Интеллектуалы смешались и так ничего толкового и не возразили.

А в наших краях эту процедуру еще при Володимере Святом почему-то считали истязанием и называли прохождение таможни совершенно тем же словом – мытарство. В украинском языке так и осталось – «мыто», «мытныця». Русский же язык обязан словом «таможня» татаро-монгольскому игу, «тамга» – в частности, и ордынский знак уплаты требуемого побора.

С распадом Римской империи и разделом Европы на мелкие независимые владения у таможенников, как нам особенно понятно, начался золотой век. Им мы обязаны многим – даже популярной пословицей «что с воза упало, то пропало». По тогдашним правовым нормам любой товар, упавший на землю, купец не имел права поднимать – он становился собственностью феодала, которому принадлежала эта земля. А если ломалась телега и ее ось касалась земли, по «праву дороги» собственностью феодала становился весь товар с этой телеги. Милый родственничек «права дороги» – «береговое право» – отдавал феодалу весь груз выброшенного штормом на принадлежащий ему берег судна. В общем, вся интеграция средневековых государств шла под знаменем борьбы с этими «правами».

Поскольку не брать налогов так же невыгодно, как брать 100 % налог (и там, и там доход нулевой), любой одолевший первый курс технического вуза с помощью теоремы Вейерштраса докажет, что есть некий оптимальный уровень налогообложения, при котором доход государства максимален. Еще Джонатан Свифт, оказывается, после введения людоедских таможенных тарифов на вино и шелк предупреждал английских экономистов о своеобразной таблице умножения, в которой «дважды два вовсе не означает, что окажется обязательно четыре, вполне можно при этом получить единицу». Правительство оказалось глухо к этим предупреждениям, а в результате его доходы резко упали, поскольку при повышении таможенных пошлин резко сокращается объем торговли. Чему же учит нас история? Разве что тому, что история ничему не учит…

Когда все малость устоялось, всплыли проблемы второстепенные – например, как создать всеобъемлющие таможенные тарифы, которые не допускали бы двойного толкования. А то когда египтолог Гастон Масперо привез во Францию мумию некого фараона, таможенник не нашел в своих справочниках размера пошлины на мумии и подобрал наиболее близкий, по его мнению, товар, взяв за мумию пошлину, как за сушеную рыбу. Nо соmmеnt…

Изобретательность французского коллеги великого живописца Анри де Руссо (он тоже был таможенником) не всегда достигалась его коллегами даже в соседних странах. Как-то раз французский физик Гей-Люссак выписал из Германии партию тонкостенных стеклянных трубок. Однако немецкая таможня за вывоз изделий из стекла наложила на посылку неподъемную пошлину. Выход нашел сам Александр Гумбольдт – запаял трубки и написал на посылке: «Осторожно! Немецкий воздух!» За воздух пошлины не берут, за упаковку – тем более. Нехорошо, конечно, увертки какие-то… А что прикажете делать с бдительным американским таможенником, который, услышав фразу: «Смотрите, вот Шаляпин, у него золотое горло!» – погнал Федора Ивановича на рентген?

Если налоговый инспектор выполняет свой долг внутри страны, как полиция, то его коллега-таможенник – скорее армия, ибо охраняет границы от нежелательных утечек извне и вовне. Грозное ли это оружие? Вспомним – после Трафальгара таможни были единственным оружием Наполеона в войне с Англией. Запретить всем покупать английские товары, и Англия пойдет по миру – чем плохая идея? Да тем, что пока хоть одна страна торгует с Англией, из нее английские товары все равно расползаются по всему миру. Так что сначала надо завоевать весь мир, а к чему ведет эта идея, мы уже не раз видели. Костры из конфискованных английских товаров горели по всему побережью, но это только спровоцировало чудовищное взяточничество, которое было таким выгодным, что государство позавидовало и стало брать эти взятки само – продавало за большие деньги лицензии на покупку крамольного товара. Дальнейшее известно. Эта пушка стреляет плохо.

Современная таможня во многом устоялась и цивилизовалась, но даже на западную старуху бывает проруха. Скажем, изобретатель компьютера «Эппл» Стив Возняк (кстати, по фамилии совершенно ясна его национальность, объясняющая заодно и то, почему эмблемой фирмы «Макинтош» стало надкусанное яблоко – «не з’iм, так понадкусюю») как-то получил из Японии посылку, за которую таможенное управление США немедленно взяло его за шкирку «за попытку ввезти в США контрабанду – сексуальное приспособление под названием «палка для удовольствий». Что же было в посылке? Ничего особенного, обыкновенный джойстик. Так уж дословно переводится с английского название этого устройства, имеющего к сексу достаточно отдаленное отношение. А недавно в одном из римских аэропортов таможенники конфисковали новогоднюю посылку монаха Педже, пославшего ее из Малави в адрес ордена Святой Моники, и возбудили уголовное дело о контрабанде запрещенных экологами предметов. Там были шахматы из слоновой кости. Нам бы их заботы – мы больше не родина слонов.

Таможня – покровительница искусств. Сразу отмечу, что речь не о ее функциях по запрету их нелегального вывоза. Не говорю же я ни слова о борьбе таможни с контрабандой наркотиков, хотя и там можно вспомнить массу интересного (например, как контрабандистка возила с собой кошку, чтоб естественным образом объяснить аномальную реакцию натасканной на наркотики собаки – кстати, посаженной для этой цели самими таможенниками «на иглу»). Это функции погранконтроля, а здесь речь сугубо о таможенных пошлинах. Так вот в Швейцарии, неподалеку от итальянской границы, таможенники создали свой музей – конечно же, из конфискатов. Там собраны чемоданы, зонтики, обувь, игрушки и даже автомобиль. Не знаю, насколько он интересен, но польза есть.

Налоговых инспекторов никто не любит, но жениться на них не обязательно, а жить без них у страны не получается. Можем ли мы сказать то же самое о таможенниках? Сложный вопрос… С одной стороны, именно таможенники в течение 6 месяцев 1988 года добыли в Индии 3200 килограммов золота, что в два раза превосходит улов золотодобытчиков и золотоискателей. Но это больше говорит о том, что богатых залежей золота в Индии нет. С другой стороны, на наших глазах целый ряд стран, причем не самых бедных и глупых, с наслаждением истребил таможенные службы на границах друг с другом, и что же – они, естественно, резко обеднели? Ан нетушки – такое как раз случилось со странами, настроившими кучу новых таможен! Чем бы это объяснить? Не припомнит ли кто-нибудь процветающую страну с аномально жестким таможенным законодательством? У меня не получается…

И в заключение – вот что. Профессия вроде и нелюбимая, а в кинематографе увековечен целый ряд предельно симпатичных таможенников. От очаровательного Фернанделя в замечательной комедии 50-х «Закон есть закон» до почти культовой фигуры Верещагина-Луспекаева с его так часто цитируемой ныне по всему СНГ фразой «Мне за державу обидно». К чему бы это?..

Цензуры нет, а мы все те же.

То, о чем вы сейчас читаете, по советским канонам абсолютно нецензурно – ведь в первую очередь советская цензура оберегала тайну собственного существования. Рассказ или повесть с героем-цензором, описанным в самых благонамеренных тонах, имели бы шансы пробиться в печать не большие, чем полный список ракетных баз с точными координатами и фамилиями офицерского состава. Впрочем, так было не всегда – скажем, совсем иной цензурой осчастливил нашу планету еще Древний Рим. Были в его административных органах чиновники, определяющие налоговый ценз. Так они и назывались – цензоры. И вот на них и наложили обязанность проверять сенаторское сословие – не совершил ли кто чего-либо порочащего, и дали право из сенаторов исключать. Тут-то все и началось… А когда такое начинается, кончается оно с превеликим трудом. Цензура была официально ликвидирована во Франции в 1830 году, а в Англии – даже в 1794 году. Но воистину «что нужно Лондону, то рано для Москвы» – в России цензура только появилась в начале ХVIII века и дожила до 1990 года. Лет 30 назад Солженицын называл цензуру чудовищем, которое на наших плечах хочет впрыгнуть в ХХI век. Так что же, можно успокаивать дух Александра Исаича? Не знаю, не знаю…

Когда все знали, что цензура есть, знали и имена ее тружеников. Тютчев, Гончаров, Лажечников. Призвание – писатель, место работы – цензор. В те времена такое бывало… Тютчев так и писал о своей службе: «…Дура, неугомонная цензура кой-как питает нашу плоть, благослови ее, Господь!» Говорят, цензором он был весьма либеральным. При Николае I цензура, правда, что хотела, то и творила, но при его сыне снова начались либеральные времена и Тютчев с Гончаровым совершенно не стыдились места своей службы. А в советские времена цензоры во всех смыслах были бойцами невидимого фронта. Занимался ли этим благородным делом кто-то из наших писателей – история умалчивает. Судя по их опусам, некоторые вполне могли.

Практически с уверенностью можно сказать, что за весь период русской истории политическому давлению русских властей, цензуре и наказаниям за нарушение цензурных требований не подвергался редактор только одной-единственной русской газеты – «Ведомости о военных и иных делах, достойных знания и памяти, случившихся в Московском государстве и во иных окрестных странах». Ее редактором был сам Петр I. Вы скажете: «Ну естественно – царь же, как-никак»… А вот и зря! В 40-х годах прошлого века петербургский цензор Гедеонов запретил две пьесы из-за пошлости, плохого русского языка и частого употребления ругательств. А кто был автор этих пьес? Оказывается, Екатерина II. В номере 27 журнала «Колокол» Герцен публиковал приглашение к сотрудничеству, направленное к, так сказать, товарищу Герцена по несчастью – человеку, чью речь в Москве цензура запретила к печати в газетах. К императору Александру II – его речь не была пропущена его же цензурой. Интересно – у Сталина цензура все пропускала? С Лениным вот всякое бывало – и не только при царе. В конце 60-х Театр на Таганке так и не смог поставить спектакль «Что делать?» по Чернышевскому – выкинули слишком много текста, в том числе и ленинские цитаты. То-то…

Запрещали книги. Запрещали темы. Запрещали даже слова. В конце восемнадцатого века по распоряжению Павла I в назидание цензорам был выпущен словарь «вредных слов», недопустимых в печати. Вместо «врач» приказывалось говорить и писать «лекарь»; вместо «государство» – «отечество», вместо «гражданин» – «обыватель». Но, пожалуй, больше всего досталось слову «общество». Ему даже замены не предложили – нет такого слова, и все тут. Кстати, не догадаетесь ли вы, какие именно книги, изданные за границей, павловская цензура считала вредными и в Россию не пропускала? Подумали? Правильно – все до единой. Насколько эти меры упрочили власть Павла и защитили его от убийц – судите сами…

Вот у кого с цензурой были непростые отношения, так это у Пушкина. При таком личном цензоре, как Николай I, конечно же, немудрено. Недаром среди пушкинских стихов есть сразу два «Послания к цензору». Кстати, самой цензуры он в них не отрицает, даже употребив при этом знаменитую фразу «Что нужно Лондону, то рано для Москвы». Только, мол, работайте помягче, и все будет хорошо. А наибольшие сложности у него возникали с цензурой духовной. В известном фразеологическом словаре Михельсона, вышедшем в конце прошлого века, приводится крылатая фраза «Не гонялся бы ты, Кузьма, за дешевизной» из «Сказки о купце Кузьме Остолопе». Как вы думаете, что это? Да очень просто – так именовалась искаженная цензурой сказка Пушкина о попе и Балде. Про «Гаврилиаду» я вообще молчу. Могли сгноить в монастырской тюрьме за милую душу, да обошлось как-то. Кстати, Александр Сергеич довольно точно ответил на вопрос, чьи сочинения первыми издадут в России, когда отменят цензуру. Баркова, конечно. Разве он был так уж не прав? Да что говорить – даже в оде «Памятник», выбитой на пьедестале памятника Пушкину на Тверском бульваре в Москве, долгое время седьмая строка звучала не как в оригинале «Что в наш жестокий век восславил я свободу», а в варианте, прошедшем цензурную правку самого Василия Андреевича Жуковского: «Что прелестью живой стихов я был полезен».

В чем только не подозревали бедных литераторов! Цензоры долго не пропускали пьесу Островского «Гроза», предполагая, что в образе Кабанихи выведено вполне реальное лицо. Как вы думаете, какое? Император Николай I. Причем уверены были все (в первую очередь – цензор Нордстрем), кроме бедного Островского, которому и в голову ничего подобного не приходило. Позже это стали называть «аллюзиями» и толковать весьма расширительно – например, в 30-е годы дикой крамолой считались евангельские строки «пожать урожай сторицей», ибо реальные урожаи в советских колхозах были существенно ниже. Апофеозом этого подхода был случай с одним из текстов одесской команды КВН 60-х годов (вот уж кто может рассказать о цензуре много интересного!). Выслушав совершенно невинную шутку о самой длинной в мире скамейке запасных киевского «Динамо», редактор сказал: «Вообще я это пропущу – место безвредное. Но при одном условии. Вы скажете, что же вы действительно имеете в виду. Скажете – пропущу, нет – не взыщите». И не пропустил, ибо кавээнщики так растерялись, что даже не сумели соврать, что имели, мол, в виду очереди за мясом или что-нибудь такое, крамольное, но не очень. Тут начнешь жалеть о цензурном уставе Александра I, в котором официально предписывалось, если произведение допускает несколько толкований – судить о нем по самому благоприятному из них. Недолго он продержался, тот устав…

А выполняла ли цензура свою задачу? Да как сказать… Самое крамольное сочинение екатерининского царствования «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева было напечатано совершенно законным образом, с разрешения цензуры. Кстати, и цензор не понес никакого наказания – повинился, что пропустил «по глупости», не читая. Так что какой смысл было Радищеву брать цензурное разрешение – совершенно непонятно. И так виноват, и так… А знаете, о какой книге русский цензор сказал: «Ее немногие прочтут в России, а еще более немногие поймут», – и разрешил печатать? О «Капитале» Маркса. Насчет того, что немногие поймут, он был, очевидно, совершенно прав, а вот насчет остального настолько не угадал, что совершенно непонятно, зачем же цензура нужна вообще…

А знаете ли вы, что целый ряд литературных произведений принял свой окончательный облик только под влиянием ее, родимой? Знаете ли вы, например, что капитан Немо у Жюля Верна поначалу был не индийцем, а поляком? Но цензура бы не пропустила при тогдашней политической ситуации положительного героя, сжигающего русские корабли. А вражда с Англией тогда была традиционной… Да только ли литература? Самая популярная опера Вебера «Фрейшютц», т. е. «Вольный стрелок», у нас традиционно называется «Волшебный стрелок». Почему? Ясное дело: цензура запретила слово «вольный». А с Владимиром Маяковским – трагедией и человеком, получилось еще забавнее. Подал человек трагедию в цензуру, разрешение, кстати, получил, все чин чинарем, а какое название на афише печатать? В рукописи проставить забыл, а после цензуры НИЧЕГО МЕНЯТЬ НЕЛЬЗЯ! Выход, однако, нашелся: «Видите два слова в самом начале рукописи? Так это название трагедии и есть, а вовсе никакое не имя автора – «Владимир Маяковский». Интересно, как бы она называлась, если бы не цензура? Не знаем и не узнаем…

Из-за цензуры началось, кстати, и немало толковых дел – даже передача «Что? Где? Когда?». Владимир Ворошилов вел в свое время передачу «Аукцион». Что-то в этой передаче не понравилось властям, и ее запретили, да еще и с формулировкой «Чтоб мы этого ведущего на экране не видели!» Потому и пришлось «Что? Где? Когда?» так и вести – из-за кулис. Так благодаря цензуре и родился гениальный образ невидимого ведущего за кадром. «Спасибо партии за это…» То есть цензура вредна не всегда. Салтыков-Щедрин, например, писал: «Иногда, впрочем, она и небезвыгодна, потому что… писатель отыскивает такие черты и краски, в которых, при прямом изложении предмета, не было бы надобности, но которые все-таки не без пользы врезываются в память читателя». Конец цитаты. Да и великий режиссер Луис Бунюэль как-то говаривал, что он противник цензуры и желал бы ее отмены, но не может отрицать, что если бы не цензура, он не отыскал бы и в «Андалузском псе», и особенно в «Виридиане» таких художественных решений, которые дали ему возможность сказать все, что ему хотелось, да еще и так, что никто не придерется.

А про такую штуку, как цензура нравов, даже не знаю, имеет ли смысл говорить, поскольку часто она не снаружи, а внутри. В 1890 году, в разгар популярности «Алисы в стране чудес», Льюис Кэрролл издал несколько измененный вариант этой сказки, рассчитанный… на детей. Он считал, что оригинал «Алисы» детям читать неприлично. А его соотечественник Томас Баудлер издал 10-томник Шекспира, в котором убрал то, что показалось ему непристойным, пополнив английский язык глаголом «баудлезировать». Да что там Англия! Господи, полувека еще не прошло с тех пор, когда Юрий Олеша говорил, что не может ничего в мире быть смешнее слова «жопа», напечатанного типографским шрифтом. Если с ним согласиться, значительная часть современной литературы – сплошная юмористика. Зато теперь какой прогресс! Чуть больше столетия назад актриса Ада Айзек Менкен впервые в истории современного театра повторила подвиг «короля» из «Гекльберри Финна» и вышла на сцену голой, а насколько мы сейчас догнали и перегнали Америку хотя бы в этом – просто душа радуется! Посмотрим, что из этого выйдет, и расскажем вам… Если разрешат.

Как не разрешат? Сейчас ведь в нашей стране цензуры нет, как и во всем цивилизованном мире, и это прекрасно. А как при этом бороться с тем, что о тебе где угодно могут опубликовать любую чудовищную ложь? Во Франции после отмены цензуры в 1830 году граф Шатовильяр по предложению аристократического Жокей-клуба для этого создал то, что в наш гуманный век совершенно вышло из употребления – дуэльный кодекс. Постепенно его вытеснили суровые законы о карах за диффамацию. А что делать нам, у которых нет ни того ни другого?

Как-то у наших российских соседей вылетела из телепередачи шуточная новость о том, что генерала Коржакова собирались назначить замсекретаря Совета безопасности, но не назначили, потому что он не гражданин Израиля. Цензуры нет, а фразу не пропустили, заявив, что не смешно. Почему привожу российский пример, а не рассуждаю, скажем, как напечатать в родной Одессе статью об истории введения в ее школах в фашистскую оккупацию румынского языка, на котором никто в Одессе не говорит? Смотри выше. Цензуры нет, а мы все те же. Но упомянутый мной факт, не попав в телепередачу, стал всем известен из газеты. Так что хорошо, когда цензуры нет. Даже когда при этом она есть.

Происхождение тютельки.

Самая главная мудрость, пришедшая в голову знаменитым семи греческим мудрецам, состояла всего из двух слов: «Метрон – аристон», «мера – наиглавнейшее». Это и понятно – в их время уже кое-какая цивилизация на Земле была, и не одна, а без торговлишки жить тускло. Первобытным людям и мерить особо нечего было – мамонт огромный, олень большой, носить нечего, раз, два, три, много… А когда из города в город начали возить ткани, вина и зерно, купцам было просто некуда деваться – надо было знать, сколько чего везешь и на сколько и чего именно выменять собираешься. Словом, если знаешь, что двести пятьдесят, скажем, женьминьжибао китайского шелка – это столько же, сколько пятьдесят четыре персидских, например, хомейни, а на платье женщине среднего роста этих хомейни нужно примерно пять, а римских меритриксов – всего два, и этот самый меритрикс ровно в три раза меньше, чем тевтонский хендехох, то уже можно кормить пол-Европы египетским хлебом, лить в Сицилии бронзу из кипрской меди и британского олова и даже воскурять в египетских храмах благовония из Сомали и Индокитая. Так что система мер никакая не ученая чудаковатость, а вещь, в хозяйстве полезная. Только вот как же о такой системе мер договориться и единый эталон, скажем, длины, завести – чтобы был простой, удобный, с основными человеческими нуждами соизмеримый, легко воспроизводимый и всюду одинаковый?

Поскольку интуитивно ясно, что удобнее всего завести такую универсальную мерку размерами примерно с человека, но чуть поменьше, сразу возникает простая идея – сделать эталоном длины какую-нибудь часть человеческого тела. Может быть, решили, что нужна именно такая часть, которую трудно намеренно испортить, и выбрали такую, что и не укусишь – практически все первые известные меры длины носят название «локоть». Первые эталоны локтя даже высечены на стенах древнеегипетских гробниц – одна только беда, все разные! Кроме локтя, были у египтян и единицы поменьше – ладонь и палец. Приближенно отмерить что надо мог каждый египтянин, да и у прочих народов особых проблем не было, свои локти у каждого, так сказать, под рукой. Но люди все разные и локти у каждого свои, у кого подлинней, у кого покороче. Да и средний рост у каждого народа свой – значит, и средняя длина руки своя. Вот и скачет локоть от 44 с хвостиком римских сантиметров до почти что 52 марокканских, а для солидного купца это сплошные убытки.

Впрочем, локоть – это вершина стабильности и постоянства рядом, например, со стадием. Тот определялся, как расстояние, которое человек может пройти за время выхода солнца из-за горизонта. Не говоря уже о том, что и люди разные, и солнце по-разному движется, на это солнце вообще смотреть вредно – как же засечь? Вот и находишь в Интернете такое разнообразие длин стадия, от 150 до почти что 200 метров, что о выдающемся достижении греческого ученого Эратосфена, который якобы очень уж точно определил размеры Земли в этих самых стадиях, без улыбки просто читать не можешь – ну так взяли из уважения к Эратосфену такой размер стадия, чтоб подогнать решение под готовый ответ, вот и все дела.

Кстати, стадий тоже связан с размерами человеческого тела, иногда даже пишут, что 1 стадий равен 600 шагам. Чьим, человека какого роста – не пишут. И правильно делают, все равно сейчас все пришлось бы перемеривать, потому что акселерация. Видел в музее на Кипре богатырские доспехи, так они моему тринадцатилетнему сыну и то маловаты были. Какой тогда мог быть локоть? Так себе, локоток. И это еще полбеды – вот когда читаешь, что путь Ясона и компании до Колхиды измеряется десятками тысяч оргий, тут уж действительно диву даешься. Где для этих оргий на кораблях гетер держать? Не местных же девушек ловить – на обратном пути за это не помилуют, да и грести-то как после столь изнурительных и обильных развлечений? Пока выяснишь, что оргия – это просто такая мера длины, чуть меньше двух метров, многое успеваешь вообразить и даже решить, что знаменитый тринадцатый подвиг Геракла, пятьдесят девственниц за ночь – просто подготовка к трудному путешествию и не более того…

Кстати, локоть в Египте был не простой, а царский – если уж выбирать чей-то локоть, как образцовый, как тут обойдешь горячо любимого фараона? В Средневековье ничего принципиально нового не придумали, только ввели в измерительный обиход другие части тела. Решили, например, что длина ступни Карла Великого – ровно один фут. «Фут» и значит «стопа», никто не спутает. Если по-французски – «туаз», и такую меру мы знаем. Конечно, неудобно каждый раз, когда хочешь купить себе ткани на платье, бежать во дворец, хватать короля за ногу, тащить его на базар и просить разуться. Можно изготовить эталон – скажем, металлический прут длиной ровно с королевскую ступню, а с его помощью массу эталончиков, так и до обыкновенной линейки додуматься можно.

Но встает проблема воспроизводимости эталона. Если вдруг его испортят, или одна металлическая ступня вышла чуть короче, а другая тут длиннее, и надо проверить, какой из них пользоваться, что же это тогда выходит – опять короля щекотать? Пятки, они орган чувствительный… Не говоря уже о том, что короли, страшно сказать, не бессмертны, и что же делать после того, как нового владыку в Реймсе миром помажут? Все контракты перезаключать, что ли? Французские короли в данном вопросе весьма друг от друга отличались – Филипп Длинный явно был чуток повыше Пипина Короткого, которого превосходил ростом даже его собственный меч. Нехорошо как-то выходит… Потому английские короли, несмотря на почтение к собственным пяткам, в итоге пришли к определению фута, высочайшую особу непосредственно не затрагивающему – приходи, метролог, к церкви в воскресенье после заутрени, налови ровно 16 прихожан, первыми из церкви выходящих, разуй, ноги им помой, длину их стоп сложи, а потом на 16 раздели, вот тебе и фут. Забавно, но этот фут воспроизводился даже с меньшей погрешностью, чем королевско-пяточный – статистика наука великая. Но все равно фут на фут был не похож.

Английский король Генрих I, судя по всему, был мужчина баскетбольного роста, по тем временам вообще коломенская верста какая-то. Подумайте сами, от кончика собственного носа до большого пальца его вытянутой руки он намерил ровно один ярд, а по современным данным, это 91,44 сантиметра – померяйте у себя и почувствуйте разницу! Проблема та же – где гарантия, что у следующего короля будут точно такие руки и нос? Это явно почувствовал король Эдуард II, поскольку его папенька носил прозвище Лонгшанк, Длинноногий, а сын вообще воспроизводимого на бумаге прозвища не удостоился, несмотря на такую нестандартную свою характеристику, как сексуальная ориентация (прозвища-то явно были, да стоит ли даже в наше нецензурное, точнее, бесцензурное время, печатать их черными буквами на белой бумаге – вон сколько заборов вокруг!). Он пошел уже знакомым нам статистическим путем, постановив, что один дюйм равен длине трех выложенных в ряд зерен именно из средней части ячменного колоса. Знать, что ячмень даже в те времена бывает разных сортов и даже средняя длина зерен у них обязательно разная, явно не королевское дело, а про Мичурина или Бербанка король Эдуард чисто по техническим причинам знать не мог, да и не поверил бы, если бы кто и рассказал. Так что дюйм воспроизводился таким образом едва ли более точно, чем у давших ему принятое у нас имя голландцев (по-голландски «дюйм» – большой палец, опять-таки, у кого именно?). Некоторая степень неустойчивости эталона торговле, конечно, полезна, в советские времена это все усвоили, но серьезному бизнесу это только мешает.

С другими эталонами было еще диковиннее. Принятая в кавалерии Аттилы и Батыя мерка пути – дневной конский переход – даже не от человека зависела, а от лошади, а у нее пород вон сколько! Диковинный персидский фарсанг, определяемый одно время как расстояние, на которое слышен петушиный крик, был завязан даже на два существа – и на человека, и на петуха, ибо и голос у петуха, и слух у человека разные бывают. Все настойчивее возникала мысль, что хорошо бы найти в природе какой-то объект, у которого всегда одна и та же длина – вот тогда все измерится, как надо. Чтоб все были совершенно одного размера, тютелька в тютельку. Кстати, а что же такое эта тютелька? Может быть, она и сгодилась бы на роль всеобщего эталона? К сожалению, никак, «тютелька» – это просто уменьшительное от «тютя», в некоторых русских областных говорах так называют удар, оттуда и слово «тюкнуть». Когда опытный плотник наносил топором второй удар в то же место, что и первый, окружающие восторженно восклицали: «Тютелька в тютельку!» Но это значит, что у тютельки вообще нет никакой длины или, на крайний случай, она равна нулю и эталоном служить никак не может!

А в отношении веса даже решили, что такой эталонный объект есть – это семена рожкового дерева, все на вид практически одинаковые. Считали, что одно такое семечко весит ровно один карат. Но это только на первый взгляд так, и в наше время, когда каратами взвешивают драгоценные камни, дереву в доверии отказали. Нынешний карат метрический, просто одна пятая грамма. Не больший успех имела и система тибетских медиков, согласно которой 7 пылинок равнялись одной гниде, 7 гнид – одной вши, 7 вшей – одному ячменному зерну, а 7 зерен – одному пальцу. Во-первых, непонятно, скольким же зернам равен палец – трем, как учат упомянутые чуть выше голландцы, или семи, согласно тибетским традициям, а во-вторых, что существенней, с распространением обычая время от времени мыться возникли трудности с поисками эталона. Не тибетские монахи, чай – тот залез в шевелюру и набрал горсть эталонов длины, а прочим что делать?

Здравая идея осенила только французских физиков по ходу их спора с физиками английскими, сплющена ли наша планета, как мандарин, или вытянута, как лимон. Разрешить это спор в принципе нетрудно: измерить длину дуги меридиана в один градус в двух местах, поближе к полюсу и рядом с экватором – сразу и станет ясно, кто прав. Эта благая идея осенила французских ученых в самое неподходящее время, в разгар Великой французской революции, когда денег на науку допроситься было практически невозможно: армию снабжай, полиции плати, а сколько же гильотины стоят, это просто уму непостижимо… Но ученым было настолько интересно, что они проявили чисто галльскую находчивость и втерли Конвенту очки по полной программе – мол, для расцвета промышленности и торговли единые меры нужны, хоть удавись, и так уже по Европе ходят 282 разных фута и 391 разный фунт, а неизменный эталон у нас под ногами, мы его каждый день топчем… Вот он, это же Земля, наше планета, как ее измерим, так и эталон у нас появится, к тому же, что очень по-республикански, совершенно не зависящий от длины королевского носа… в общем, дайте денег! И ведь получили же! Нашим бы ученым такое красноречие в постперестроечное время – глядишь, не растранжирили бы бесценные разработки за смехотворные гранты. Измерили французские академики градус меридиана в Лапландии и в Перу, выяснили, что наша планета все-таки мандарин, а никакой не лимон, и установили новый эталон длины – ровно одну сорокамиллионную часть парижского меридиана. От греческого «метрон», упомянутого в самом начале, и дали ему имя – метр.

Поскольку измерять меридиан еще трудней, чем короля за ногу хватать, сразу решили изготовить безупречный эталон – архивный метр. Механик Ленуар соорудил линейку из платины, шириной в 25 миллиметров, толщиной в 4 миллиметра, а длиной сами понимаете во сколько. И началось внедрение метрической системы с интенсивностью, возможной только в революции, когда отказ от внедрения рекомендованной властями системы приравнивается к государственной измене. В отличие от прочих деяний революции, система оказалась настолько разумной и удобной, что и после революции отказываться от нее не стали. Правильно сказал один из отцов метра, астроном Деламбр, что это не только один из лучших плодов этого катаклизма, но и самый дешевый. За него хоть человеческими жизнями платить не пришлось.

Кстати, из единицы длины автоматически получилась и единица веса – по странному совпадению, один килограмм и есть вес одного кубического дециметра воды. Это не менее удивительно, чем то, что длина парижского меридиана оказалась равной именно сорока миллионам метров… А в 1872 году именно с архивного метра сделали несколько десятков копий, уже из платино-иридиевого сплава, и разослали по всем странам – в Питере до сих пор хранятся копии номер 11 и 28. А себе французы оставили копию 6, которая лучше всех получилась. Ехидные программисты шутят, что до сих пор в Севре хранится еще и эталонный байт, который ранее состоял из 10 платино-иридиевых битов, но в оккупацию два бита куда-то запропали и с тех пор в одном бите ровно 8 байт. Впрочем, программисты до сих пор уверены в том, что в килограмме на самом деле 1024 грамма…

В прочих странах метр тоже понравился и быстро начал теснить старинные клоны египетского локтя. В России чуть побрыкались: мол, не откажемся от своих исконных аршина и сажени, мы их эталоны со времен крещения Руси в соборах храним! В России всегда так – подержатся зубами и когтями за свое исконное, а потом начинают резать бороды и гонять всех палками на ассамблеи курить табак и пить голландский джин, и чтоб непременно в немецком платье. Вроде еще недавно академик Фусс писал: «Известно, что сие разделение выдумано было во время французской революции, когда бешенство нации уничтожать все прежде бывшее распространилось даже до календаря и деления круга; но сия новизна нигде принята не была и в самой Франции давно уже оставлена по причине очевидных неудобств». А вскоре после появления этих строк вся Россия на метр перешла практически без особого сопротивления.

Знаете, кто всех убедил? Французские модистки – без них российскому дворянину, тем паче дворянке, и в приличном обществе показаться стыдно, а они ничего другого, кроме своего метра, и знать не хотели, больно уж удобно! Впервые метр попал в казенные бумаги в 1887 году, когда именно в миллиметрах установили размер новых российских банкнот. А уж при советской власти, когда метр ввели 11 сентября 1918 года указом Совета народных комиссаров, своей голубиной кротостью весьма напоминающего повивальную бабку метра, французский Конвент, никто и подавно не возражал – если бы все мероприятия советской власти были бы столь же обоснованны и полезны, мы бы горя не знали! Так что запрет использовать в СССР какие-либо системы мер, кроме метрической, последовавший в 1928 году, был уже сугубо формальным мероприятием. Так, для порядка.

Главный бастион сопротивления метру оказался по другую сторону Ла-Манша. Там к покушению метра на футы и фунты относились однозначно – как к попытке Бонапарта взять реванш за Ватерлоо. Англия – страна традиций, и гордые бритты стояли насмерть за свои ферлонги, фатомы и стоуны, несмотря на то что путаница с ними была полнейшая и работать с метрами было на порядок удобнее. Напрасно ехидный лорд Кельвин цедил сквозь зубы, что английская система мер была бы самой большой глупостью в мире, если бы не существовало английской денежной системы – своя дурь не только нам дороже чужого ума. Перспектива заказывать в пабе пол-литра пива вместо пинты ввергала в дрожь лично Ллойд-Джорджа, который себе такое даже представить отказывался – в пинте ведь на 68 грамм пива больше, требуйте долива после отстоя! И все же рухнул дуб, и 15 февраля 1971 года английские газеты вышли под заголовками: «Наш любимец лишился сегодня 140 своих верноподданных» – в фунте вместо 240 пенсов стало 100.

В качестве утешения цены на аукционах Сотби и Кристи, а также гонорары врачам, художникам и примазавшимся к благородным профессиям адвокатам до сих пор назначают в гинеях, а в одной гинее целых 105 пенсов, просто чтоб жизнь медом не казалась. Никакой Евросоюз англосаксам не указ – совсем недавно торговец Стивен Тоберн из города Сандерленда демонстративно отказался продавать свою картошку и морковку килограммами – только на фунты и унции, в знак протеста против навязывания Евросоюзом доброй старой Англии Бонапартова наследства. Погорел на 2000 фунтов штрафа, оплатил судебные издержки в 60 000 фунтов – и все равно заявил, что не сдается и будет бороться! Кому-то, может быть, и смешно, а я не могу не восхититься знаменитым британским упорством, которое не удалось сломить ни Наполеону, ни Гитлеру. Если бы они только научились разбираться, где Наполеон и Гитлер, а где метр и сантиметр…

А в главную свою вотчину – спорт – англосаксы и до сих пор метр до конца не впустили. Что хочешь делай, а до сих пор футбольные ворота имеют размер 8 футов на 8 ярдов, и баскетбольная корзина висит ровно на 10 футов от земли, и пенальти вовсе не с 11 метров бьют, а с 12 ярдов – до сих пор! Когда на мексиканской Олимпиаде Боб Бимон совершил свой знаменитый прыжок на 8 метров 90 сантиметров, весь стадион просто взревел, когда объявили этот результат – практически никто не верил, что такое возможно. И только сам Бимон никаких эмоций не проявил – откуда бедному угнетенному негру знать, что такое 8 метров 90 сантиметров, он академиев не кончал… Только когда кто-то крикнул ему: «Парень, ты улетел за 29 футов!» – он понял, что совершил, и возликовал по мере сил.

А сейчас все платиново-иридиевые эталоны – не более чем красивые сувениры. В 1960 году постановили, что метр – это длина, равная 1 650 763,73 длины волны в вакууме излучения, соответствующего переходу между уровнями 2р10 и 5d5 атома криптона 86. Запомнили? Отлично, теперь можете забыть, помнить наизусть такое вредно. Рулетки у вас дома нет, что ли?

Дозволенная форма грабежа.

Как бы вы отнеслись к перспективе выплачивать кому-либо определенные (причем немалые) денежные суммы, заведомо зная, что он не будет нести перед вами никаких ответных обязательств? Понятно как. Тем не менее все мы делаем это, ибо, согласно определению законоведов ФРГ, налог – это и есть платеж, исключающий какие-либо ответные обязательства государства. Видимо, не зря еще средневековый отец церкви Фома Аквинский определил налоги всего-навсего, как «дозволенную форму грабежа». Реверансы перед властями относительно того, что налоги можно назвать «грабежом без греха», когда добытые с их помощью деньги идут на «общее благо», совершенно не меняли сути.

Сами понимаете, как налогоплательщики всех стран охотно соединялись в трогательной любви к налоговым органам. В VII веке, например, франкские короли часто посылали собирать налоги своих злейших врагов. Если налогоплательщики их не прикончат и они соберут какие-то налоги – хорошо, если прикончат – совсем уж прекрасно. Правда, и от этого есть польза. Вот, например, сборщик налогов из города Апольди в Тюрингии для своей охраны придумал разводить очень злобных собак, скрещивая пинчеров, догов и ротвейлеров, и в итоге скромную фамилию сборщика налогов – Доберман – теперь знает весь мир.

Отвлечемся малость на такой немаловажный вопрос, какими же были налоги вообще. Примитивные вожди древности пользовались простым принципом, который вроде бы возвращается к нам на новом витке диалектической спирали, – что удастся отнять. Когда же выяснилось, что это выгодно, но небезопасно (вспомните князя Игоря, который в земле древлян таки доигрался), придумали сначала подушный налог, а потом поземельный. Именно этот принцип господствовал все Средневековье. А в Новое время вернулись к идее одного из последних фараонов Амасиса, который впервые на памяти Геродота потребовал от подданных налоговую декларацию – основу нового налога, подоходного. Под страхом смертной казни, разумеется – слава смягчению нравов! Заодно в подавляющем большинстве стран договорились, что налоги платят все. Это тоже дело недавнее, ибо дворяне не платили налогов еще в царской России, а в османской Турции налоговая политика мешала даже такому богоугодному делу, как поголовная исламизация всей страны, ибо налоги платили только неверные и обращение их в веру пророка автоматически сажало на мель государственную казну.

Но принципы принципами, а доходы доходами – к основному налогу государство добавляет столько дополнительных, сколько ему позволят. А с теми, кто не платит, разбирается по-свойски. Во Франции смертная казнь за неуплату налогов существовала еще при Меровингах и Каролингах. Ацтеки поступали проще – привязывали у двери неплательщика налогов ягуара и отвязывали только после уплаты. Закупить бы нашим налоговым инспекторам побольше ягуаров, да где денег на это взять?

Какие же налоги породила на свет изобретательность соответствующих инстанций? С византийцев, например, брали налог на воздух – так назывался налог на размер построенного здания. Один восточный паша брал с жителей налог на износ своих зубов, портящихся от некачественной пищи осчастливленной его правлением местности. Правитель Галлии Лициний просто ввел два добавочных месяца, чтоб собирать ежемесячный налог не 12 раз в году, а 14 – не правда ли, все гениальное просто? Специальный налог «туфля королевы» выплачивали испанцы, если на престол, не дай Бог, вступал холостой король – на королевскую свадьбу. О каком налоге император Веспасиан сказал своему излишне щепетильному сыну Титу «деньги не пахнут» – и так все знают, до сих пор парижские уличные писсуары тамошние аборигены называют «vеsраssiаnеs». Кстати, если вы думаете, что экзотические налоги отошли в область преданий, то совершенно напрасно. С ноября 1993 года большинство владельцев магазинов, мастерских и ресторанов города Венеции вынуждены были ликвидировать навесы над витринами или козырьки от солнца и дождя над входом в свои заведения, так как в Венеции введен налог на тень, падающую от навеса на коммунальную землю. Не иначе наши законодатели туда за опытом ездили!

Да и это не такое диво по сравнению с недавним скандалом в США, где несколько бейсболистов и баскетболистов были обвинены в утайке побочных доходов и неуплате налогов. Они брали деньги за свои автографы, а это сумма немалая – до 900 закорючек в час по 10 долларов за штуку, нам бы мало не показалось. А вот замечательная идея Станислава Лема по обложению налогом плохих книг – чем хуже книга, тем выше налог – пока не реализована. Неясно, кто решает, насколько книга плоха.

Венгерские курильщики еще недавно платили особый налог на содержание пожарных дружин – впрочем, этим поделом. А в аэропортах Женевы и Цюриха с ноября 1980 года каждый взлетевший самолет платит «налог на шум» – от 100 до 300 швейцарских франков. Да что там самолеты? Победитель ХV чемпионата мира среди золотоискателей, намывший 5 граммов золота за 4,5 минуты, и не подозревал, что за его выступлением внимательно наблюдает налоговый инспектор. Отнюдь не болельщик.

Есть еще один вид налога – косвенный, незаметный, всеобщий, ложащийся в основном на производителей, не требующий даже аппарата для его сбора. Называется он «инфляция». Польза от него, конечно, есть – византийские императоры, когда добавляли в свои золотые солиды слишком уж много меди, налоги требовали платить исключительно старыми денежками. Трагедия, правда, в том, что и такие расходы становятся для казны неподъемны, когда чиновники приходят за жалованьем с бельевыми корзинами, ибо ни в чем больше груды бесполезных бумажек не унести, более того – спалив в печке килограмм денег, получаешь больше калорий, чем сжигая купленный на эти же деньги килограмм угля (это не шутка – так и было в Германии и Венгрии после Первой мировой!). Инфляция опасна еще и тем, что маскирует истинное положение дел. Доходные статьи бюджета 1992–1993 годов в большинстве постсоветских государств формально были выполнены, ибо цифра доходов соответствовала плановой, а то, что на эти миллиарды можно было купить существенно меньше, чем планировалось при принятии бюджета, понимали не сразу. С этим вроде мы разобрались, осталась еще самая малость.

А один из самых страшных налогов – как ни странно, налог на соль. В Китае его ввели уже во втором тысячелетии до нашей эры. Римский консул Ливий покрыл расходы на Вторую Пуническую войну с помощью такого же налога, за что и получил от благодарных римлян прозвище «Солинатор». В средневековой Франции ненавистнее налога просто не было: тяжелая работа подстегивает солевой обмен, мясо солить надо, «корова бедняка» – коза без солевой подкормки чахнет, да еще и плохая она, казенная соль, а найдут «соляные пристава» мелкую да белую – сразу ясно, что контрабанда. В Индии британцы довели величину этого налога до 4000 % от стоимости товара, явно пойдя на мировой рекорд, а для борьбы с контрабандой соли возвели систему заграждений, по масштабам соперничающую с Великой стеной. Хорошо, хоть этот налог нам не докучает. Пока.

Даже такое тонкое дело, как секс, тоже связано с налогами. Государство стимулирует то повышение рождаемости (Конвент революционной Франции, обложивший холостяков двойным налогом, древняя Спарта, освобождавшая отцов пятерых детей вообще от всех государственных повинностей, да и советский налог на бездетность), то ее снижение (семьям с одним ребенком в нынешнем Китае доплачивают, с тремя и больше – лишают определенных выплат из общественных фондов). Существовал даже налог на вступление в брак, взимавшийся только с невест, причем в натуральной форме – «право первой ночи». Вроде бы один из немногих, который ни в какой форме не отражен в нашем Налоговом кодексе… Ой, что это я пишу! Вдруг кто-то прочтет и подумает: «А почему бы и нет?» Тем паче это не единственный пример – известная всем леди Годива проехала по улицам родного города в костюме Евы именно для того, чтоб спасти родной Ковентри от непосильной подати. Если бы такая форма платежей принималась налоговыми органами, мы бы увидели на наших улицах массу забавного.

Знало Средневековье и еще один важный источник налога – почти природный ресурс, ибо в Золотой булле 1356 года право немецких курфюрстов содержать этих людей и взыскивать с них налоги перечислялось вместе с их правами разыскивать и добывать полезные ископаемые. Кто же эти люди, приравненные документами Карла IV к природным богатствам? Евреи, конечно – а кто же еще? Если при Ричарде Львиное Сердце все население его державы платило 70 000 фунтов налога, то 60 000 фунтов приходилось именно на долю евреев. А ставки налогообложения для евреев в Германии ХVI–ХVIII веков, как правило, устанавливались вдвое больше, чем для прочих. Становится понятней, почему у всех стран, в которых численность евреев падает, начинаются неприятности – и не только финансовые. Кстати, как с этим вопросом у нас?

Не забывает налоговое ведомство и братьев наших меньших. В финансовом управлении Стокгольма служит Эльфрида Карлсон, освоившая более 20 разновидностей собачьего лая. Зачем? Лаять у дверей и отлавливать неплательщиков налога на собак. Кстати, в Швеции любители собак отдают предпочтение прижатым к земле таксам, в Норвегии любят собак непропорционально высоких. Это все потому, что в Швеции платят «собачий налог» по росту собаки, а в Норвегии – по длине. Правда, это уже другой вопрос – увиливание от налогов. А в нем человеческая изобретательность неисчерпаема.

Первый и простейший способ законного уклонения от налогов – посмотреть, что облагается, и экономить именно на этом. В 1930 г. в США продавались по 5 штук в пачке сигареты длиной в 11 дюймов, почти 30 сантиметров – налог брали с каждой штуки. С 1828 по 1855 год Францию заполонили не ахти как удобные трехколесные повозки – налог брали с каждого колеса. Целый ряд средневековых французских домов не имеет ни оконных, ни дверных проемов со стороны улицы – налог брали с каждого окна и двери. В прошлом веке ряд английских газет выходил на чудовищном листе с плащ-палатку величиной – налог брали с каждого листа. Что тут еще добавить? О предметах и строениях-недомерках на полсантиметра или полграмма меньше, чем облагаемый налогом минимум, и без меня слухом земля полнится.

Есть вещи и поизящнее. Приходишь в казино, покупаешь чертову уйму фишек, играть практически и не думаешь, сидишь полчасика за бесплатным спиртным, а потом сдаешь фишки в кассу и получаешь деньги – выиграл, мол. А выигрыши в целом ряде стран налогом не облагаются (законопачена ли у нас эта лазейка? не уверен). В одном гонконгском казино администрация придумала выдавать клиенту справку, что деньги выиграны, чтобы не было неприятностей с налоговыми службами. Казино моментально превратилось в крупнейший в Гонконге центр отмывания мафиозных денег. Защита от этого одна – облагать пороки налогами. В конце концов, в 1890 году из миллиарда доходов российского бюджета 250 миллионов были получены от налога на водку. Интересно, как с этим сейчас?

Вот еще одна вполне законная возможность – пошире толковать такую графу, как производственные расходы. Жительница Индианы Синтия Хесс записала все 2100$ оплаты за пластическую операцию по увеличению бюста до устрашающих размеров в графу налоговой декларации «Деловое капиталовложение». Налоговое ведомство, сочтя, что улучшение внешности – дело личное, с налога эту сумму не списало. «Так танцую я в баре или нет?» – возмутилась дама с о-о-о-очень уж пышным бюстом, подала в суд и, кстати, выиграла дело, заодно и увеличив преизрядно свои доходы, ибо зрелище, полученное в итоге операции, говорят, никакой Чиччолине и не снилось. Впрочем, у каждого своя работа. Фараоны египетского Древнего Царства освобождали большие группы своих подданных от уплаты налогов за строительство тех самых пирамид, и завидовать мы им явно не будем. Но за наращивание бюста… Многие дамы, пожалуй, задумаются.

А вот способ уже малозаконный, зато освященный впоследствии авторитетом самого Гамлета. В ХIII веке английскую деревню Готам называли прибежищем дураков и сумасшедших, которых там было подавляющее большинство. На самом же деле все жители деревни симулировали умопомешательство, дабы уклониться от уплаты налогов. Не такие уж дураки и уж явно не сумасшедшие. В наши времена говорят: «Чтоб разориться, мало открыть собственное дело – надо еще и регулярно платить налоги». Что мы, сумасшедшие – разоряться? Терять все равно нечего, ибо принцип Питера гласит: «Если вы поступаете неправильно, вас штрафуют, если вы поступаете правильно – вас облагают налогом». Ситуация знакомая: нечего терять, кроме своих цепей. Конечно, все зависит от силы налогового ведомства. В США его боятся до одури – оно даже знаменитого гангстера Аль Капоне сгноило в тюрьме за неуплату налогов, ибо тут-то улики всегда можно найти. Это ведь тамошняя поговорка: «Только две вещи в мире неминуемы – смерть и налоги». Отнюдь не наша. У нас налоги все обходят, что, с одной стороны, нехорошо, а с другой, рождает надежду, что и смерть – дело необязательное. Это неправильно даже относительно налогов, но мы пока об этом не знаем. Скоро узнаем.

Собирать налоги тоже можно чем угодно. Персидский Надир-шах собирал налоги с туркмен котлами и топорами – пушки лить. В Древней Греции в качестве налога богачу могли предложить оплатить постановку комедии способного начинающего автора Аристофана или неудачливого полководца Софокла, решившего стяжать славу на менее кровавом поприще. Карл Великий предпочитал брать коровами, поскольку корова стоила в среднем как раз один золотой, а с золотом в средневековой Европе было посложней, чем с коровами. Петр I обложил подмосковных крестьян налогом в виде тряпья, как только построил в подмосковном же селе Ивантеевка бумажную фабрику. Турецкие султаны брали налог даже детьми – для янычарского войска. А натуральный налог продуктами собственного производства начался во времена незапамятные, пережил основание нашего государства (о князе Игоре, которого за усердие во взимании этого налога разорвали на куски благодарные налогоплательщики, небось все в школе учили), в виде продналога не был забыт советской властью, и более того – умудрился ее пережить. То и дело в газетах многих стран СНГ появляются однотипные сообщения – работники госпредприятий, которым выплачивают зарплату выпускаемыми ими куклами, посудой и кипятильниками, интересуются, можно ли и им квартплату и налоги платить вышеупомянутой продукцией. Собственно, пуркуа бы и не па? Каков привет – таков ответ.

Еще одна замечательная вещь – налоговые льготы. Все их содержание сейчас сведено к анекдоту перестроечных времен «Кооператив «Акциз» возьмет в аренду один метр государственной границы». Сколько, например, водки (в том числе небось и нашей) перевезли в Россию без налога спортсмены или, прости Господи, православная церковь – еще никто и не подсчитал, только сейчас в газетах кое-что всплывает. Организации, главное, для ввоза водки подходящие. Но это проза, а поэзия – это когда шахматная федерация ФРГ добивается признания шахмат «видом спорта, имеющим воспитательное значение» и получает при этом налоговые льготы, воспользовавшись, как решающим аргументом, цитатой из письма Фридриха Великого: «Шахматы воспитывают склонность к самостоятельному мышлению…», и не приводя окончание цитаты «…а поэтому их поощрять не следует». Так немецким законодателям и надо – как будто неясно, что думал Старый Фриц о самостоятельном мышлении! Все равно им далеко до англичан, снизивших почти вдвое налоги на дома с привидениями, так как их владельцам, видите ли, труднее подыскивать жильцов. Интересно, что в этом случае прилагается к налоговой декларации – заявление с визой привидения небось?

А теперь роковой вопрос – например, Монтескье считал, что ничто не требует столько мудрости и ума, как его решение. Страшно даже произносить, но все-таки скажу – какова должна быть величина налога? По этому поводу Адам Смит говорил: «Для того чтобы поднять государство с самой низкой ступени варварства до высшей ступени благосостояния, нужны лишь три условия: во-первых, мир внешний и внутренний, во-вторых, терпимость в управлении государством, в-третьих, низкие налоги. Все остальное сделает естественный ход вещей». Причем вроде никто и не спорит. Все всё знают: и что «рейганомика» оживила экономику США, и что высокие прогрессивные налоги в Швеции привели к тому, что средний швед вместо 11 месяцев в году стал работать 10, и что налоговая ставка в богатом Кувейте вообще равна нулю… Более того – что высокие налоги просто не собираются, ибо становятся выгодными любые взятки и риск от неуплаты становится меньше убытка от уплаты, а зачем же тогда платить? Конечно, нужен не минимум, а оптимум – надо же бюджетникам платить. Но каков же он? В основном все сходятся, что платить более 30 % прибыли – уже многовато. Вот и считайте, далеко ли нам до этого оптимума или рукой подать. Кстати, венгерский государственный деятель и писатель Этвеш писал, что благосостояние государства определяют вовсе не те суммы, которые государство собирает с граждан в качестве различных сборов и налогов, а те, которые государство оставляет гражданам.

А в завершение хочется еще раз процитировать Адама Смита: «По опыту многих народов легко прийти к выводу, что значительная степень неравномерности налогов волнует людей меньше, чем малая степень неопределенности». С этим, правда, трудности во всем мире – куча адвокатов с того и живет, что помогает клиентам уменьшить налог вполне законным образом. Нам бы их проблемы… Но и к этому надо готовиться.

Не очень это сейчас модно, но закончу я цитатой из Карла Маркса, в справедливости которой усомниться весьма затруднительно. «Чиновники и попы, солдаты и балетные танцовщицы, школьные учителя и полицейские, греческие музеи и готические башни, цивильный лист и табель о рангах – все эти сказочные создания в своих зародышах покоятся в одном общем семени». Да-да, именно в налогах. Так что придется платить и неуклонно повышать уровень сознательности граждан. Вот в Америке целых 2 % налогоплательщиков признались, что любят платить налоги. Доведем число любящих платить налоги до американского – и будем жить как они! Но не раньше…

Счастье – когда тебя понимают…

На сегодняшний день в мире сохранилось более 5000 языков. Достаточно знать семь основных – китайский, английский, русский, испанский, французский, португальский и арабский, – чтоб получить возможность изъясняться с подавляющим большинством населения земного шара. Да и если общего языка найти не удалось, на что переводчики? Никаких проблем! Так думают многие. Как бы не так…

Точный перевод – дело практически немыслимое. «Тrаdditоrе – trаitоrе», «переводчик – предатель» – так говорили итальянцы, которых эта проблема беспокоила со времен Римской империи, вынужденной находить общий язык с многочисленными вассальными народами. Даже если не просишь, а приказываешь, надо, чтобы понимали твой приказ. А ловушек тут хватает.

Первая и одна из самых распространенных – омонимы, слова, звучащие одинаково, но означающие разное. Когда неумелый переводчик передает по-французски русскую фразу «Мой кабинет очень сыр», опасно просто искать по словарю – там значение слова «сыр» мгновенно найдется и появится фраза «Ма lоgеmеnt is trеs frоmаgе». «Frоmаgе» по-французски действительно сыр – чеддер, рокфор и т. д. Мнение об описываемом кабинете у француза неизбежно сложится весьма своеобразное.

А тут же рядышком сидит в засаде и открывает пасть второе пугало переводчика – идиома. Устойчивое словосочетание, которое значит то, что в нем сказано, и в то же время не совсем то. Помню, как лет 20 назад смотрел в госфильмофондовском кинотеатре «Иллюзион» один из лучших немых фильмов всех времен и народов – «Доки Нью-Йорка». Буквально в начале фильма жестокий капитан придирается к служебному упущению матроса, и появляется титр: «В наказание за это отстоишь две вахты с собакой!» Где на корабле взять собаку – да и нет ее там? А все очень просто, речь идет о неприятной «собачьей вахте», с нуля до четырех. Но надо же об этом догадаться!

Иногда, правда, эта особенность обогащает язык новой идиомой. Мы все безмятежно используем в речи грибоедовское «кричали женщины «Ура!» и в воздух чепчики бросали» и даже не задумываемся – какие чепчики? Грибоедов и его потенциальные читатели прекрасно знали французскую идиому «она забросила свой чепец за мельницу», т. е. пустилась во все тяжкие. Мельницу, спасибо Александру Сергеевичу, мы благополучно потеряли, а все остальное используем, не понимая, откуда взялось. Да оттуда же, что и выражение «не в своей тарелке» – от тонкостей перевода. По-французски «асьет» – и тарелка, и настроение, расположение духа. Кто первый раз ошибся? Не знаем и не узнаем…

А как справиться с особенностями произношения? Постсоветские челноки, массами наводнившие Китай, до сих пор не могут – особенно женщины. Ну как еще реагировать, если пытающийся договориться с тобой китаец, улыбаясь во весь рот, называет тебя при этом исключительно «подлюкой»? Есть ведь пределы любому терпению… Только пределов невежеству нет. Все очень просто: китайцы не произносят вообще звука «р», автоматически заменяя его на «л», и поэтому безобидное и вполне уважительное обращение «подруга» принимает у них столь жуткий вид. Кстати, у японцев все как раз наоборот – они во всех заимствованных словах меняют «л» на «р». Так что неудивительны сложности советско-японских отношений – как общаться с теми, кто слова «Ленин» или тем паче «Леонид Ильич Брежнев» даже произнести не могут. Кстати, фамилия «Ельцин» тоже этого нюанса не лишена… Впрочем, челнокам вообще несладко. Как в самом челноконасыщенном городе мира Стамбуле, слыша на каждом шагу от местных жителей слова «дурак» и «бардак», не оскорбляться и не расстраиваться, если не знать, что по-турецки это просто остановка и стакан?

Впрочем, с китайским языком все еще сложней. У них ведь нет букв как таковых. Если мы еще можем попытаться передать звучание практически любого иероглифа (и даже немножко его исказить, чтоб поменьше нарушать приличия – слышал я, что имена китайского маршала Пэн Дэхуая и политического лидера Хуа Гофэна можно было бы передать русскими буквами поточней, да больно уж скабрезно получается), то китайцам остается только подобрать максимально похоже звучащую комбинацию иероглифов, благодаря которому слово приобретает еще и паразитный смысл. Иногда это даже приятно – и Эренбургу, и Фадееву нравились китайские транскрипции их фамилий Эйленбо («Крепость любви») и Фадефу («Строгий закон»), иногда вызывает непредусмотренные осложнения.

Говорят даже, что равнодушие китайцев к христианству вызвано именно китайской транскрипцией имени Иисус – И-шу, то есть бегущая крыса. Действительно, трудно убедить кого-то поклоняться бегущей крысе… А в одной серьезной статье о китайском юморе (а он во многом действительно не похож на европейский) я прочел, что плохое восприятие китайцами европейского юмора объясняется еще и тем, что передать само слово «юмор», в китайском языке не существующее, удалось только двумя иероглифами «ю» и «мо» – «темный» и «тихий». Чего уж тут смеяться?

И это не конец восточных тонкостей. Одно и то же слово в китайском и вьетнамском имеет несколько разных смыслов в зависимости от того, пищите ли вы это слово, говорите тенором, баритоном или басом. Работавший во Вьетнаме коллега в свое время жаловался на то, что почтительное обращение к Хо Ши Мину – «Бак Хо» (Дедушка Хо) в устах наших женщин казалось вьетнамцам бессмыслицей, а в устах мужчин, особенно с низкими голосами – непристойным ругательством. По тем временам могло кончиться неприятностями, а ведь старались люди.

Чтоб хоть как-то отвлечься от темы «О, Запад есть Запад, Восток есть Восток…», которую можно развивать сутками, напомню, как трудно переводить и дублировать восточные кинофильмы. Мимика тоже не переводится один к одному! Когда житель Дальнего Востока крайне взбешен и вот-вот нанесет супостату оскорбление действием, его мимика нам кажется улыбкой. В одном из китайских кинофильмов герой говорит жестокому вознице, избивающему лошадь: «Если ты не прекратишь бить лошадь, я тебя убью и мы доберемся без твоей помощи!» Естественно, изображает изо всех сил, что крайне разгневан, то есть, по нашим понятиям, улыбается во весь рот, как и его спутники! Чтоб как-то сгладить недоразумение, при дубляже фразу перевели так: «Если ты не прекратишь бить лошадь, ты ее убьешь, и нам придется добираться без ее помощи!» Шутка такая… А европейцы после того, как улыбка на лице китайца или японца сменяется угрозами или чем-нибудь похуже, обвиняют восточных людей в неискренности и лицемерии.

И решить эту проблему не скоро помогут компьютеры. Определенные успехи есть, и уже отошли в прошлое времена, когда фразу «в здоровом теле здоровый дух» металлические монстры второго поколения с небольшой экскаватор величиной ничтоже сумняшеся переводили как «спирт крепок, но мясо протухло», а при попытке перевести фразу «дочь генерала читала книгу» немедленно зацикливались, будучи не в силах понять, что же делала дочь – читала или генерала (ей казалось, что оба этих слова – глаголы). А чем лучше мой нынешний гораздо более совершенный компьютерный переводчик? Он, правда, уже не переводит фразу «Ноw dо уои dо?» словами «Как вы это делаете?», как его первая версия – находит вариант «Как ваши дела?» Но более жесткий эксперимент – заставить его перевести известный всем с детского садика поэтический шедевр на английский, а потом обратно на русский, привел к следующему результату:

Наш Таня громко кричит, Понизился в речку мячик. Более тихий, Танечка, не плачь, Не утонет в речке шар.

Это еще хорошо. А то в одном из ранних рассказов Лема сверхсовершенный переводчик вторгшихся на Землю альдебаранцев при первом же общении с землянами вынужден был переводить фразу «А, мать вашу сучью, дышлом крещенную…» и справился с этой задачей примерно так: «Предок по женской линии четвероногого млекопитающего, подвергнутый действию части четырехколесного экипажа в рамках религиозного обряда, основанного на…» А дальше не успел – всех инопланетян перебили и вторжение с Альдебарана провалилось. Это единственный припоминающийся мне пример, когда от непонимания была хоть какая-то польза – да и то вымышленный.

В Венгрии переводческие ляпы даже имеют имя и фамилию – Якоб Лейтер. В статье одной из венгерских газет за 1863 год в репортаже о полете на воздушном шаре путешественники восклицают: «Вверх, вверх, хотим подняться так же высоко, как Якоб Лейтер!» А кто же это такой? Да никто – немецкую фразу «Jакоb’s Lеitеr», то есть «лестница Иакова», переводчик немножко недопонял.

Кстати, о переводах туда и обратно. Неча все на компьютеры валить – люди ничем не лучше. У Корнея Чуковского я нашел рассказ о том, как какой-то немец (Чуковский стеснялся написать, что это был Карл Маркс) написал труд об экономике Украины, взяв к нему эпиграф из пушкинской «Полтавы»: «Богат и славен Кочубей, его луга необозримы, там табуны его коней пасутся вольны, нехранимы, и много у него добра – мехов, атласа, серебра…». Совсем неплохой эпиграф, разумеется, в переводе на немецкий. А потом кто-то перевел этот труд на русский. Вместе с эпиграфом – он не узнал пушкинских строк и перевел его сам, как умел. Получилось вот что: «Был Кочубей богат и горд, его поля обширны были, и миллионы конских морд, мехов, сатина первый сорт его потребностям служили». Вот такой испорченный телефон.

Чуть ли не хуже всего в этом плане родственные языки. Английская или французская фраза кажутся малокультурным людям, не владеющим никакими языками, кроме русского, просто бессмыслицей, а украинская или белорусская – чем-то смешным и безграмотным. То, что украинцу или белорусу равного с ними культурного уровня таким же кажется русский язык, им все равно не объяснишь. А что из этого выходит, мы все уже видели. Попадаются на эти крючки даже квалифицированные переводчики. И называть не хочется талантливого поэта, глубоко мне симпатичного, переведшего строку из стихотворения о злобном помещике, который, разгневавшись на своего крепостного, кричит своим холопам «Женiть його, женiть!» (то есть «гоните его, гоните!») словами, «Женить его, женить!», хотя по тексту этот помещик явно не содержал брачной конторы.

Это еще полбеды – большинство не знающих украинского уверены, что начало одного из величайших шедевров украинской поэзии «Завещание» Тараса Шевченко, занимающего в украинской литературе примерно такое же место, как «Памятник» Пушкина в русской, совершенно им понятно. «Як умру, то поховайте мене на могилi…» Чего тут переводить? «Как умру, то схороните вы меня в могиле…» Мало кто задумывается о том, что хоронят, разумеется, в могиле, а не в кафе или в прачечной, и вряд ли поэт стал бы специально это оговаривать. А уж знающих, что все еще проще и «могила» по-украински курган (как и в ряде южнорусских диалектов), не так уж много.

Бывали и вещи пострашней. К прямому развязыванию кровопролитной войны привели намеренные искажения перевода так называемой Эмской депеши. Вроде бы конфликт между Францией и Пруссией удалось потушить, все обо всем договорились… но Бисмарк решил, что это невыгодно, и перевод сообщения о переговорах был намеренно искажен так, чтоб это выглядело для Пруссии обидным и унизительным. Десятки тысяч погибших на этой войне так никогда и не узнали, что дело в плохом переводе.

Кстати, о переводах и переводчиках в военном деле. Японские шифровальщики так и не смогли расшифровать код, который использовали радисты американских кораблей. И никто бы не смог, ибо не было никакого кода – просто во всех радиорубках американских линкоров сидели индейцы навахо, спокойно сообщающие в эфир все военные тайны открытым текстом, но на своем родном языке, который японцы в школах не учат.

А немецкие шифровальщики попались еще обиднее. Долгое время кололи простенькие коды партизанских радиостанций, как орешки, и вдруг – все, конец спокойной жизни! А дело в том, что какой-то умный человек в штабе партизанского движения приказал использовать в радиограммах максимально возможное количество орфографических ошибок, а поскольку в немецко-русских словарях слов «овтамат», «сомалет» и «бранетранспонтер» не было, немцы их и не понимали, не говоря уже о том, как такие вариации затрудняли разгадку даже простейшего шифра. Так русская безалаберность в очередной раз победила немецкий орднунг.

Но проблема с повестки дня не снята. Минимум две статьи в популярных российских газетах, рассуждая о проблемах т. н. «ядерных чемоданчиков», пишут о американском ядерном боеприпасе «Дьявольский крокет» и тут же приводят американскую транскрипцию его названия – «Dаvу Сrоскеt». Но ведь слово «дьявол» пишется по-английски не так! Дьявол тут вообще ни при чем – он называется «Дэви Крокетт», это историческое лицо, один из самых популярных героев американского фольклора, бравый первопроходец Дикого Запада. Ничего не понимаю! Надо, если пишешь на такие темы, или знать, кто у американцев вместо Ильи Муромца, или хотя бы не подписывать такие статьи «член-корреспондент РАН». Наши беды, проистекающие от незнания и непонимания других народов, кончатся еще не скоро.

А поэзию вообще перевести нельзя. Массу народа эти переводы кормили – от Пастернака и Тарковского в те времена, когда их собственных стихов не печатали, а переводы еще как-то проходили, до легендарных создателей переводов номенклатурных литбонз ряда национальных литератур с отсутствующих оригиналов. Все правда: и то, что переводы – как женщины, или красивы и неверны, или верны и некрасивы; и то, что переводчик – это жестокий музыкант, исполняющий на скрипке мелодию, предназначенную для флейты. Но вот добился же Маршак того, что любителей Бернса в России больше, чем в Англии! Причем именно Маршак в своих переводах, мягко сказать, не совсем точен. Видел массу статей, в которых это убедительно доказывалось и очень толково объяснялось почему. А потом приводились переводы авторов статей, лишенные этих ужасных ошибок. И каких-либо других достоинств – тоже. Лучше переводить неправильно, но верно.

Что с этим делать – пока неясно. Где-нибудь в центре Европы не знать три-четыре языка почти неприлично, а у нас – сами знаете. Давайте все-таки поменьше походить на сподвижника Петра Головина, который, вернувшись из Парижа, больше всего удивлялся тому, что там даже маленькие дети говорят по-французски. И будем почаще вспоминать замечательную фразу (кажется, это Гете): «Сколько языков ты знаешь, столько раз ты человек». Тоже неуклюжий перевод. Но верный.

«…Остальное делаем мы».

Возможно, все началось с древнегреческой надписи, которой больше 2500 лет: «Я Рино с острова Кос, по воле богов толкую сны». Большинство недостатков современной рекламы здесь тут как тут – и собственное имя на первом месте, и масса ненужной информации (а если не с Коса, а с Наксоса, что тогда?), и тяга к мистике и шарлатанству, и приписывание товару несуществующих достоинств (по воле богов ли?)… Но и позитив налицо – теперь ясно, что здесь не сыр продают и не лошадей подковывают. За толкованием снов – сюда.

Росли города – росла и реклама. В деревне и так ясно, где трактир, а в Риме поди найди. Поэтому и название рекламе дал именно великий древний мегаполис, заодно пояснив, какой была первая реклама. «Rесlаmо» по-латыни – выкрик. Когда масса народа неграмотна, прочие способы не так эффективны. Или кричи, или рисуй картинки. Даже и сейчас эта наидревнейшая реклама не утратила полностью своих позиций, поскольку неграмотных хватает, особенно в развивающихся странах. Главное – не совершать ошибок. А то недавно был выпущен плакат, предназначенный для рекламы обезболивающего средства, который состоял из трех рисунков. На первом была изображена женщина с перекошенным лицом, страдающая от боли. На втором – женщина, принимающая лекарство. На третьем – та же женщина, счастливая и довольная. В Саудовской Аравии эта рекламная кампания потерпела полное фиаско, ибо если люди читают справа налево, то они и картинки рассматривают справа налево. Кто же станет пить таблетку, после приема которой тебя перекосит от боли?

Была реклама и в Средневековье. Помните названия трактиров у Дюма? «Кошка с клубком», «Бочка Амура», «Медичи», «Нечестивец»… Придумывались они просто: что бродячий художник на вывеске нарисовал, то и становилось названием. Это еще прареклама, а реклама – это английские корчмы «Королева Бесс», «Ричард Львиное Сердце» и даже «Король Артур» и «Юлий Цезарь». Кроме знаменитого имени, вывеску заведения обычно украшала надпись, рассказывающая, как была довольна данная знаменитость ночлегом именно с местными клопами. Англия – страна традиций, и многие из этих вывесок целы до сих пор.

Но по-настоящему за рекламу взялись уже после промышленной революции. Еще в газете «Пенсильвания ивнинг пост» от 6 июля 1776 года было помещено 10 рекламных объявлений, очень похожих на нынешнюю рубричную рекламу. Так, обивщик мебели Хинс Тейлор, торговец недвижимостью Дэвид Панкоуст, продавец кофе Исаак Хейзелхершт субсидировали эту газету, в том числе и напечатание в этом номере передовой статьи – Декларации независимости США. Так реклама стала касаться не только торговли, но и политики.

Не задержалось появление рекламы и в Российской империи. Традиционной голосовой рекламой занимался сам Александр Данилович Меншиков: «А вот пироги подовые, медовые, с пылу, с жару, полденьги пара…» Интенсивность ее даже пугала приезжих иностранцев. Один испанец никак не мог понять, почему каждое утро под его окнами во весь голос орут: «Ужасное убийство!», причем по-испански – «Хоррибле ассесинас!» С трудом удалось ему объяснить, что, выкрикивая во всю глотку «Рыба лососина», торговцы ничего плохого в виду не имеют.

А чуть попозже, когда после открытия железнодорожного сообщения между Москвой и Петербургом не нашлось смельчаков, пожелавших стать первыми пассажирами, управление железной дороги пошло на рекламное мероприятие, длившееся целых трое суток, – всех желающих возили бесплатно. Судя по нынешним временам, подействовало это неплохо.

Кстати, наша реклама была достаточно изобретательной. Дореволюционная реклама смирновской водки до сих пор приводится в качестве положительного примера в соответствующих учебных заведениях США. Весь лист газеты, отведенный на рекламу, был чист, и только в углу его была маа-а-аленькая надпись: «Смирновская водка в рекламе не нуждается». Правда красиво? Во всяком случае, более тактично, чем популярная в конце прошлого века реклама английского мыла «Реаrs», состоящая из двух картинок. На первой из них белый ребенок вручал моющемуся негритенку кусок этого мыла, на второй – оба ребенка были изображены белыми. Кто знает, не попалась ли эта рекламка когда-то на глаза Майклу Джексону?

Да и петербургские дореволюционные производители пива изобретательно рекламировали свою продукцию. Так, например, Калашниковский пивоваренный завод в 1910 году успешно применил то, что мы сегодня назвали адресной рекламой. За счет этого потребление калашниковского пива увеличилось почти в 2 раза. На чем же была размещена реклама, если ее ежемесячный выпуск доходил до 500 тысяч экземпляров? Да на спичечных коробках – это тоже придумано достаточно давно.

Собственно говоря, рекламе уж никак не меньше лет, чем книжному делу. Ведь название книги – тоже реклама. Скажите, лично вы бы стали покупать книгу под названием «Бе-бе, черная овца»? А фильм такой смотреть? Вряд ли… Это было довольно трудно объяснить провинциальной американской домохозяйке по имени Маргарет Митчелл, приславшей самотеком в издательство свой роман, который совершенно неожиданно для редактора, рецензировавшего эту рукопись, показался ему интересным. К счастью, редактору, получившему классическое образование, вовремя вспомнилась строка Горация: «Я забыл многое, Цинара; унесенный ветром, затерялся в толпе аромат этих роз…» В результате роман с новым названием «Унесенные ветром» прославился на весь мир. А как вы думаете, согласились бы Вивьен Ли и Кларк Гейбл сниматься в блокбастере «Бе-бе, черная овца»? Лично я сомневаюсь…

Конечно, реклама не могла не стать источником постоянных конфликтов – о деньгах ведь речь. Законодатели пытаются ее ограничить, чтоб спастись хотя бы от самых одиозных проявлений. Например, в рекламных текстах английский закон запрещает употреблять слова «гарантирую», «ручаемся», «можно поручиться», упоминать членов королевской семьи, а высказывания известных людей разрешает приводить только с их согласия.

А в текстах норвежской рекламы запрещена к употреблению целая часть речи – превосходная степень прилагательного. Толку мало – конфликт на конфликте, в том числе и у нас. А вот с результатами не ахти. Разве что показываемый по «Останкино» сериал «Шарп» в приказном порядке переименовали в «Приключения королевского стрелка Шарпа», чтобы не подумали, что это скрытая реклама известной одноименной фирмы.

Учтите – со вкусом и тактом в рекламе еще есть что делать. В I веке до нашей эры в Шотландии стояла древнеримская крепость. Срочно покидая укрепления, легионеры зарыли запас гвоздей. Откопавший их делец не придумал ничего лучшего, чем пустить их в продажу с рекламной надписью: «Продаются гвозди, аналогичные тем, которыми распяли Христа». Интересно, а для чего такие гвозди нужны покупателям, если срок второго пришествия никому не ведом? И это еще полбеды – за хорошие деньги, обещанные его семье, некий преступник согласился крикнуть с эшафота перед казнью: «Пейте какао Ван-Гутена!» Даже комментировать этот факт не могу.

К некоторым правилам, вообще говоря, уже начинают привыкать. В свое время, например, компания «Пепси-кола» запустила по японскому ТВ видеоролик следующего содержания: популярный музыкант стиля рэп Хаммер, как раз в это время гастролировавший в Японии, выпив «Кока-колы», начинает напевать что-то грустное и, только выпив «Пепси-колы», снова начинает отплясывать под бодрую музыку в стиле рэп. «Кока-кола» добилась ее запрещения – за неразрешенное использование их товарного знака. Это уже общая практика. В рекламе нельзя ругать конкурента – только подчеркивать свои достоинства. Именно поэтому в рекламе сравнивают, скажем, стиральный порошок не с реальным его конкурентом, а с, цитирую по тексту, «другим хорошим порошком». Вот уж воистину, лучшее – враг хорошего.

Особенно это верно в рекламном деле – хорошую рекламу создать трудно. Более того – в этом можно переусердствовать. Один из крупнейших американских теоретиков и практиков рекламы Дэвид Илви как-то сказал: «Вы утверждаете, что видели гениальную рекламу? А я ее не видел, но уверен, что реклама плохая. Если бы реклама была хорошей – запомнилась бы не она, а рекламируемый товар». С точки зрения утилитарной ценности он прав. Но как-то жалко. Действительно, специалистам по рекламе давно известно, что самая плохая афиша – это хорошая афиша. Если афиша слишком уж хороша – она практически никуда не годится. Причина этого проста: ее срывают, раздаривают и разворовывают на память, и она не выполняет своего главного назначения.

Наполеон сказал: «Обращения к народу должны быть кратки и неясны». Этому правилу неукоснительно следуют составители рекламных слоганов. Некоторые из них приходят и уходят незаметно, но некоторые запоминаются. Реклама фотоаппаратов «Кодак», появившаяся еще в 1888 году, гласила: «Вы нажимаете кнопку – остальное делаем мы». Правда, здорово? А знаменитая реклама «Роллс-Ройса», появившаяся в 1958 году: «В нашем автомобиле на скорости 100 км/час громче всего шумят электрические часы»? Или вот такая реклама – фотография грузинки, которая ест йогурт, и текст под фотографией: «По мнению одной из жительниц Советской Грузии, «Данон» – прекрасный йогурт. Кому это знать, как не ей – ведь она ест йогурт уже 137 лет!» А одна фирма на Гаити придумала для своих духов такую рекламу: «Привлекает мужчин и отпугивает комаров». И правильно – кусаются-то комарихи! А вот надпись на дверях одного из французских цветочных магазинов: «Цветы у нас так дешевы, что их могут покупать даже мужья!» Обидно, да? Но по делу. Вот еще одна реклама – английской телефонной станции: «Не пишите писем, звоните по телефону – это даст вам возможность избежать орфографических ошибок». Или рекламный слоган немецкой фирмы, выпускающей автоответчики: «Для тех, кто отвечает не каждому». Так и хочется купить – особенно мне. А реклама праче