Байки со «скорой», или Пасынки Гиппократа.

О роли ЛИЧНОСТИ в истории.

Надо признать, что медицина для меня началась с курьеза. Или с казуса, если с другой стороны посмотреть.

Было это…

Было это в тридевятом царстве, в тридесятом государстве, какое к нашим временам уже давно как сгинуло. Вуз, в котором я тогда училась, был весьма престижным и весьма режимным. К началу третьего курса все студенты получали вторую форму допуска (в просторечии «секретку»), а уж окончившие его могли считать, что диплом у них в кармане. После третьего курса система из своих цепких лап никого не выпускала.

А меня еще угораздило быть на хорошем счету. Мало того — еще и научной работой заниматься. На той самой кафедре, которая мне теплое местечко в аспирантуре уготовила. То есть живи и радуйся, будущее обеспечено.

Вот только это будущее меня никак не устраивало. Ну не хотела я становиться специалистом по космическим приборам, а хотела я быть врачом. И чем дальше, тем больше. После окончания третьего курса желание это стало совсем неодолимым, и пошла я в деканат забирать документы, чтобы начать жизнь с чистого листа и поступать в медицинский институт. В чем сдуру декану и призналась.

Декан мне возражать не стал. Общеизвестно, нельзя сумасшедшим возражать, они от этого на людей бросаться начинают. А я в его глазах выглядела натуральной умалишенной. Заучилась гордость курса, съехала с катушек, над интегральными схемами корпея. А потому он честно пообещал мне все документы отдать, как положено. Но только в сентябре, поскольку раньше отдел кадров с такой сложной задачей не справится.

А у меня вступительные экзамены с первого августа. А документы еще подать надо. Да еще приемную комиссию убедить, чтобы их приняли, поскольку одно высшее образование (хоть и незаконченное) у меня теперь имеется, а по советским порядкам того времени после него очень настойчиво рекомендовалось год отработать. Ну и на кой мне эти документы в сентябре, скажите на милость?

Иду я с такими думами по бесконечному институтскому коридору и утыкаюсь понурой головой прямо в грудь своему бывшему однокурснику. Он уже с год как на вечернее отделение перевелся, а днем трудился на местной институтской АТС, ремонтником. Вот ему–то я свою беду в спецовку и выплакала.

— Ха! — сказал мой бывший однокурсник. — Тоже мне, проблема. Через три дня заходи, получишь свои документы.

— Как через три? — Я аж в ступор впала.

— А очень просто. В кадрах работает куча теток. У них у всех мужья, дети, любовники, подруги в конце концов. И эти тетки с ними со всеми целый день по городскому телефону общаются. А завтра с утра телефон у них накроется.

— А как?

— А так. Таком телефон у них накроется.

Я всё еще не понимаю:

— Ну и что?

— А то, что мастер по ремонту — это я. А заявок у меня куча. И завтра я к ним не пойду. А к послезавтрему они по всем лабораториям спирт выпрашивать начнут, чтобы меня подмазать. А я спиртом не возьму. А на третий день они за работающий телефон всё что угодно сделают. То есть твои документы. Вот как сделают, так сразу телефон v них и заработает!

Так оно и вышло. И на третий день получила я свои документы, что характерно — еще до того, как был подписан приказ о моем отчислении. Казус, однако. Или и вовсе курьез, если с другой стороны посмотреть.

Ну а дальше пошло–поехало, от одного курьеза к другому казусу, и в итоге оказалась я — пардон за каламбур — доктором «скорой помощи».

Правду говорят, что как дело начнется, так оно и продолжится. Нет бы моему декану отдать мои бумажки без лишней мороки — может, и не нашла бы я на свою голову такой кучи приключений…

А с другой стороны, тогда бы я вам тут и сказок не рассказывала.

В начале славных дел.

В тридевятом царстве, тридесятом государстве, которого теперь и вовсе нет, студенту, чтобы устроиться работать, нужно было получить разрешение из деканата.

А разрешение давали только успевающим.

А работать разрешали только по специальности.

А по причине отсутствия таковой студентам младших курсов ничего не светило.

Но только не мне, с моей–то пробивной энергией.

Нашла я на лето местечко служителя вивария при кафедре нормальной физиологии, пользуясь отличными оценками, вырвала из декана разрешение и вступила в должность.

Не без внутреннего трепета: как же, храм науки; физиологию мозга изучают, электроды кошкам–мышкам (крысам, то бишь) в головы вживляют, исследования умные исследуют…

То, что наука — дело грязное и преизрядно воняет, я поняла сразу. Но то, что она — наука то есть — еще и опарышами покрыта…

Картинка с выставки: комнатушка, заставленная клетками с голодными, орущими котами и крысами, тучи мух, мириады блох, а на полу толстым слоем лежат опилки и от этих самых опарышей шевелятся. Ну и амбре соответствующее.

Оно понятно, штатный служитель неделю назад ушел в запой, а из него прямо в отпуск, но мне–то от этого не легче. Зверье кормить надо, а я внутрь войти не могу. Не могу, и всё. Потому как я опарышей БОЮСЬ! Нет, не просто так боюсь, а именно БОЮСЬ. До судорог. Фобия у меня такая.

Вылезла во двор, стою, курю. На мое счастье, мимо приятель со старшего курса проходил. Узрел мою вселенскую скорбь, поинтересовался в чем дело. Поржал от души. Дура, говорит, я сейчас мужиков свистну, всех твоих опарышей вмиг расхватают. Это ж для рыбалки лучшая наживка!

Я воспряла. Но ненадолго, поскольку жаждущие рыболовы кончились куда раньше, чем эти твари шевелящиеся.

Мой приятель поскучнел, потом снова приободрился. Стой, говорит, и жди, через полчаса приду. И умчался в неизвестном направлении.

Стою. Жду. Деваться–то всё равно некуда. И ни одной светлой мысли в голове. Хотя нет, одна пришла — доехать до Кондратьевского рынка (это где всё для рыбалки продают) и уговорить продавцов наживки забрать у меня всё это богатство. Ей–богу, были бы деньги, еще и приплатила бы. Впрочем, если бы деньги были, черта с два бы я сюда работать пошла.

Часа через полтора вернулся мой приятель с десятилитровой бутылью, до половины налитой темно–красной жидкостью. Пошли, говорит, внутрь скорее, а то я у жмуриков из морга последний бутылек упер, не ровен час отнимут.

В «бутыльке», как выяснилось, плескалось пять литров лизола — весьма сильнодействующей дезинфицирующей жидкости.

План был прост, как всё гениальное: залить пол лизолом, дождаться, пока все опарыши сдохнут, и выгрести их на помойку вместе с опилками. Смущало только одно: не сдохнут ли кошки и крысы раньше, чем опарыши. Приятель привел убойный аргумент: если уж покойники в морге после лизола не дохнут, то уж с крысами точно ничего не случится. Касательно покойников он был сермяжно прав, их состояние после обработки лизолом к худшему не меняется…

В общем, аргумент меня убедил, что свидетельствует о глубине моего умственного затмения. В шоковое состояние, надо полагать, впала. От переживаний. Но лизол водой я всё–таки напополам разбавила. На всякий случай. Вылили мы его на пол и удалились.

Наутро результаты острого эксперимента пришлось не только наблюдать, но также обонять и осязать. Во–первых, опарыши не передохли, а попросту расползлись по кафедре. Я самолично видела хвост организованной процессии мигрантов, неспешно втягивавшихся под дверь кабинета завкафедрой почтенного академика Б–ва. Во–вторых, следом за опарышами мигрировали блохи, аршинными скачками удаляясь от вивария. В–третьих, на всем этаже царил специфический запах морга…

Теплокровных обитателей вивария прибавилось. Неведомо из какой дыры в полу вылез пожилой лабораторный крыс с короной электродов на плешивой башке и теперь сидел на холодильнике, вытирая передними лапами слезы, обильно льющиеся из красных глаз. Зверье в клетках чихало и кашляло, но было живо. Зато кучу опилок можно было безболезненно выгребать, больше в ней уже ничего не шевелилось. Чего мы, собственно, и добивались, разве нет?

Ближе к обеду примчался мой крайне озабоченный приятель с вопросом, все ли живы. Поглядев на обитателей вивария, вздохнул с облегчением и пояснил, что воды надо было добавить больше раз этак в пять, а лучше в десять, потому как концентрированный лизол — штука жутко ядовитая и на слизистые оболочки действует раздражающе. Зареванный крысюк согласно чихнул с холодильника.

Во второй половине дня у кабинета завкафедрой толпились закусанные блохами сотрудники. Некоторые вытряхивали из складок одежды бодро шевелящихся опарышей. У всех в руках были заявления об уходе в отпуск. Завкафедрой упирался, выписывал всем молоко за вредность, но когда обнаружил жирных белых червяков в собственной папке с последней научной статьей, сдался.

Кафедра ушла в отпуск в полном составе. Кроме меня, естественно. Я весь месяц получала за всех молоко и пила его до тех пор, пока не возненавидела столь же лютой ненавистью, сколь и опарышей. Крыс скучал в персональной клетке.

Между прочим, за этого самого крысюка премия была положена. Его, оказывается, полкафедры ловило, когда он удрал после операции. Ему какие–то особо ценные электроды вживили. С потерей совсем уже смирились, и жил бы он себе долго и счастливо без всяких экспериментов, если бы не наш лизол. Так что я вполне законно на вознаграждение могла претендовать.

Нет в жизни справедливости, верно говорят. Премия мне обломилась, достался только выговор. В устной, но особо изощренной форме. Нашего почтенного завкафедрой академика Б–ва какая–то блоха об тот момент чувствительно куснула. На том история и кончилась.

А впрочем…

Через пару лет почтенный академик окочурился. От запоя, как и всякий уважающий себя интеллигентный человек. А лично мне сей факт пришлось законстатировать. Я тогда уже на «скорой» фельдшером работала. Говорят, что у него запои как раз со времени того лизола начались…

Но уж это всяко врут. Наверное.

Здравствуй, сепсис, Новый год.

Студенты–медики, подрабатывающие на «скорой», очень быстро привыкают к тому, что 31 декабря—день вдвойне рабочий. Во–первых, основные работники в этот праздник работать не жаждут, несмотря на во–вторых. А во–вторых, поскольку смена праздничная, то и оплачивается она вдвойне. Студенту–совместителю деньги нужны всегда, и выбирать ему не приходится, а потому звон новогодних курантов очень быстро начал у меня ассоциироваться с промерзшим «Рафиком» и вумат напраздновавшимися пациентами.

Однако же на шестом курсе судьба подложила мне свинью. Аккурат под Новый год пришлось из лекарей в пациенты переквалифицироваться. Недолеченный грипп плавно перешел в пневмонию, пневмония осложнилась абсцессом, абсцесс привел к заражению крови, сиречь сепсису. В результате Новый год я встречала в больнице, да не в простой, а в Военно–медицинской академии.

Впрочем, Лотовой жене я уподобилась не в одиночестве. Застыв как два изваяния, в вестибюле клиники напротив громадных стеклянных дверей торчали наш лечащий врач и почтенный пузатый генерал, начальник клиники. Перед ними, браво выпятив грудь, красовался мой коллега по «скорой», полгода назад забритый в действующую армию. А на заднем плане, уперев дуло бортовой пушки прямо в двери, грозно порыкивал бэтээр. Оба медицинских начальника завороженно смотрели в черную дыру ствола, который, покачиваясь, направлялся то на одного, то на другого.

Я потребовала объяснений.

Объяснения были даны незамедлительно.

Он (мой коллега) едет с учений. Часть у них под Питером. А в этой части есть санчасть, начальником которой он является. И в этой санчасти есть море спирта. А потому он предлагает мне немедленно проследовать на встречу Нового года на присутствующем здесь транспортном средстве (коллега махнул рукой за спину в сторону бэтээра) в упомянутую санчасть, где мне будет обеспечено празднование по высшему разряду. Шампанское и мандарины прилагаются (коллега потряс большим пакетом, в котором что–то звякнуло и булькнуло). А то, что он назвал меня женой, пусть никого не удивляет, поскольку женится он на мне в первый же день после дембеля.

Фантазия коллеги потрясала. Медицинское начальство пребывало в полном ступоре и вопросительно взирало на меня. Опасаясь, как бы всеобщее молчание не было принято за знак согласия, я поспешила отказаться от предложения, а заодно и от пакета, заверив чистосердечно, что у нас и так всё имеется. Коллега горестно вздохнул, молодцевато отдал честь и отбыл вместе с бронетехникой, а генерал нехорошо оживился и потребовал проводить его в нашу палату.

Нас спасло только то, что высокое начальство было пуза–то и в преклонных годах. Я всё–таки успела влететь в палату раньше него, выхватить водку из тумбочки и сунуть под тощий больничный матрас нашей самой тяжелобольной, прикованной к постели капельницами и дренажами Люське.

Военно–медицинская академия — учреждение в те времена режимное. Шмон производился по полной. Тумбочки осмотрели у всех. У самой младшей из нас даже изъяли флакон лосьона для волос, пообещав вернуть после Нового года. Всё это время Люська стоически лежала на четырех бутылках. Где–то в сторонке нервно и завистливо курил Гай Муций Сцевола, всего–то сжегший во славу Рима руку в огне…

Под бой курантов четырем септическим (то есть нам) с избытком хватило полулитры, после чего мы ничтоже сумняшеся пошли колядовать по соседним палатам. Люську мы гордо толкали перед собой на функциональной кровати на колесиках и распевали при этом непотребные частушки. Часам к двум ночи трезвых на отделении не осталось, а на подоконнике сиротливо стояла непочатая бутылка сорокапятиградусной «Сибирской».

Наш лечащий объявился с обходом в восемь утра. Второй раз меньше чем за сутки бедный доктор утерял дар речи, долго тыкал в бутылку указательным пальцем, мор–щась от запаха перегара, стоящего в палате, а после выдавил:

— И где же это было?!

Ладно, рассказали, отчего ж хорошему–то человеку и не рассказать, тем более что до следующей новогодней пьянки залеживаться здесь никто не собирался.

Наш доктор скорбно махнул рукой и ушел. Впрочем, после девяти утра, сменившись с дежурства, зашел к нам еще раз. И таки выпил за наше здоровье, с удовольствием закусив квашеной капустой.

А начальнику клиники никто ни о чем не сказал. И это к лучшему. Он, бедный, и так целую неделю нервничал, выяснял, нет ли у меня знакомых в военно–морском флоте. Оно и понятно, Нева же — она рядом.

А у боевых–то кораблей орудия побольше, чем у бэтээра.

Стриптизерка поневоле.

В целом медики — народ как правило живучий. А медики колесные еще и аварийноустойчивый. Нам по–другому всё равно никак, и вообще — тому, кто к риску не приучен, на «скорой» делать нечего. Если уж даже нещедрое (я как бы деликатно) наше государство нам за этот риск преизрядную сумму к зарплате добавляет, то сами понимаете, насколько он велик.

Лично у меня самым впечатляющим первый автец оказался. Тогда я, будучи еще студенткой, без году неделю на «скорой» фельдшерила. И нате вам — сразу боевое крещение получила, так сказать. К тому же тогда натуральная квинтэссенция «скорой» вышла, то есть сплошная трагикомедия.

Известно же — у нас трагедий без комедий не случается.

А начиналось всё вполне обыденно. Лето жаркое, асфальт плавится, гроза собирается. В бригаде кроме меня доктор и старшая фельдшерица. По случаю жары у дам халаты надеты на то, в чем мама родила, то есть на минимум нижнего белья, у меня по живости характера и молодости лет чисто символического.

И время к обеду катится. И вызов–то нам дали пустяковый — судороги у пьяненького мужичка. Никаких тебе сложностей. Ни в диагностике — алкогольная энцефалопатия (мозги пропил товарищ), ни в тактике — уколол успокоительное и тащи в больницу, как нашим Минздравом заповедано.

Правда, мужичок этот оказался субъектом особо выдающейся грязности и вонючести. Что–то вроде нынешних бомжей, каковых, заметим, в тридесятом государстве на самом деле не было. Разве что тенденция имелась. С запашком. Причем означенная жертва этой дурнопахнущей тенденции лечиться явно не желала: шипела, отбивалась и даже за коленку меня грязной пастью цапнула.

Будь наша воля, мы лечить его бы и не стали. Но — клятва Гиппократа, то да сё… Короче говоря, куда же денешься! Заволокли мы алкаша в машину, к носилкам ремнями привязали, носилки к станине стальной пристегнули: лежи, болезный. Вот он там и лежал, плевался только матерно и безумным зраком по сторонам водил. Ни фига успокоительное наше его не успокоило.

Да и ладно, нам не привыкать. Наше дело пациента в больницу доставить в кратчайшие сроки, вот и везем, торопимся. А как не торопиться, если в карете от него воняет, как от мусорного бачка. Доктору хорошо, он в кабине сидит. Мы с напарницей в карете, правда, тоже худо–бедно приспособились — все окна открыли, курим. Ветерок свежий, гроза уже рядом погромыхивает, красота.

А на ближайшем перекрестке нам и прилетело. Серьезно прилетело, от души. Стоптал нашу карету «скорой помощи» КАМАЗ. На всем ходу в бочину нам впилился.

Ад, короче, грохот, скрежет, лязг. Водилу от удара из кабины натурально вышибло, сверху РАФик, опрокинувшись, своим весом его тупо смял, внутри груда битых стекол и металлолом искореженный. А в придачу (это после выяснилось) кислота из разбитого аккумулятора на всё это щедро пролилась.

И тишина кромешная…

Во всём этом аду только я уцелела. Потому как от удара на пациента приземлилась и в него вцепилась. А он, если кто забыл, к носилкам был привязан, а носилки к станине стальной пристегнуты. Так мы с ним в обнимку и кувыркались.

Правда, в мозгах у меня, не иначе как от шока, малость того, заело. То, что я сама из машины вылезла, это понятно. То, что я напарницу из–под кучи аппаратуры кое–как вытянула, тоже ясно. А вот на хрена я еще и носилки эти с алкашом вместе на своем хрупком девичьем горбу выволокла и под деревце пристроила, хотелось бы мне знать?!

А вокруг машины уже зеваки собрались, кто–то «скорую» вызвал. Водитель КАМАЗа от меня на четвереньках убег и под своим грузовиком спрятался. Видать, облик у меня был соответствующий. Он из–под днища только подвывал тихонечко и, невзирая на угрозы, нипочем не вылезал, хотя я всего–то помощь ему хотела оказать. Нам так по инструкции положено.

А тут и коллеги подоспели. Реанимобили аж в трех экземплярах и бригада с нашей подстанции. Без спасателей в те времена неплохо обходились, приподняли общими усилиями наш разбитый РАФ, доктора из кабины вынули и тут же вместе со старшей фельдшерицей в больницу увезли. У них на двоих только девять целых ребер оставалось.

И обоих водителей забрали, нашего и КАМАЗовского. Нашего в реанимацию, а того в психушку, поскольку мужик к этому моменту не только выть не перестал, но и, на меня квадратными глазами глядючи, уже в асфальт пытался закопаться. А меня как самую целую наши подхватили и на подстанцию повезли. И очень вовремя, потому как гроза наконец разразилась и дождь хлынул.

Мы уже почти доехали, как до меня дошло: а пациент?! Его–то мы забыли! Лежит, поди, клиент под деревцем, к носилкам притороченный, дождичком болезного, должно быть, поливает. В чем–то оно, может, хорошо, хоть немного грязи с него смоет, но всё равно ж не дело! К тому же на пьянца–то по большому счету наплевать, главное — носилки ж за бригадой числятся! А от бригады только я осталась, стало быть, я одна за них и отвечаю!

Короче, развернулись мы и обратно полетели. Народ на перекрестке всё еще стоит, не расходится, события обсуждает, осколки стекла с проезжей части на сувениры собирает. А носилок нет. И пациента нет. Рассосался, аки нежелательная беременность.

Я к народу: где? Где носилки?! Где больной мой недолеченный?! Я же, жизни своей не жалея, сама его из разбитой машины вытаскивала! Я же, позвоночником натруженным хрустя, его под деревце укладывала, надрывалась, потом, можно сказать, девичьим поливала!

Оно понятно, не в себе была…

А толпа молчит. Безмолвствует народ, не отвечает. А ежели какие звуки издает, то почему–то странные и местами даже неприличные. И при этом на меня, что характерно, пялится.

А ларчик просто открывался, хоть и неожиданно. На себя я тоже посмотрела — и тоже удивляться начала. Халатик–то на мне был тоненький, нейлоновый. И так–то был на мне халатик — видимость одна, так еще ж, пока я в РАФе кувыркалась, этот мой нейлон, оказалось, кислотой забрызгало!

И теперь, представьте, под дождем на глазах у изумленной публики остатки этого халатика на мне буквально растворяются. И стою я перед добропорядочными гражданами в одних манжетах и воротничке. Над самой головой гроза грохочет, молнии сверкают, от атмосферного электричества копна моих волос, встав дыбом, натуральным образом шевелится — и я вся из себя в чем мама родила. Ну чем не Немезида «скорой помощи»?

Картинка та еще, короче говоря.

Ну, меня такими пустяками не смутишь, удивили блядь вибратором, подумаешь. Но тут уже коллеги спохватились, голый фельдшер посреди толпы — непорядок всё–таки. В машину меня резвенько засунули, завернули в простыню и увезли. А то граждане уже продолжения концерта начинали требовать.

А когда бригада моя из больницы выписалась, нам еще по выговору всем влепили. За утрату казенного имущества в виде тех самых носилок. А вот утрату пациента почему–то так и не припомнили.

Ну и на том спасибо.

Восставшая из гроба.

Что греха таить, у нас на «скорой» вечно черт–те что случается. То, к примеру, пациента утеряем, то вообще покойника. А бывает, что наоборот — бывает, что свежезаконстатированный труп в ожидании труповозки из мертвых восстает и по квартире шастает. Что ж поделать, если пациент упорно хочет жить, медицина перед ним бессильна. Сама неоднократно убеждалась.

Разве только непосредственно из гроба на моих глазах еще никто не восставал.

Хотя вот я — я лично раз восстала.

Сама бы я, наверно, эту байку и не вспомнила. Давно всё это было, давным–давно, так давно, что и почти неправда. В незапамятные времена, короче говоря.

А тут лечила давеча я очередную бабушку–старушку. Обычный гиперкриз, ничего такого экстраординарного. Вот только сын этой старушки почему–то на меня задумчиво–задумчиво смотрел. Смотрел–смотрел, а потом и выдал: «Доктор, — говорит, — а я ведь вас же помню! Я вас на Авангардной из гроба вынимал! Я же санитаром там работал!».

Что ж, мир, давно известно, тесен, Питер — город маленький, а такое дело и впрямь имело место быть. Только он не вынимал меня тогда из гроба, это–то как раз неправда, а валялся рядом на полу. В конвульсиях. От хохота. А из гроба я тогда самостийно вылезла.

В те времена я училась на шестом курсе, и цикл судебной медицины проходил у нас действительно в больнице на Авангардной улице. Не в самой больнице — в морге, разумеется. А еще я подрабатывала фельдшером на «скорой». И после занятий в тот самый исторический день с пяти вечера должна была трудиться на кардиологической машине с одним крепко пьющим доктором.

Закончились у нас занятия, выхожу я из секционной в коридор — а там гробы у стенки штабелем стоят. И один — отдельно, открытый, на полу. Гламурный гроб такой, ядовито–розовый, внутри атласом обитый, с кистями, глазетом и прочей глазурью. И крышка от него сзади к стенке прислонена. А по коридору от меня к выходу движется тот самый кардиологический доктор, с которым мне с пяти вечера предстоит трудиться. Ясное дело, покойничка привез–сдал, дело житейское.

Вот тут меня и осенило: какого, думаю я, полового органа мне своим ходом через весь город ехать, когда можно прямо сейчас к бригаде присоединиться? Халат белый на мне, так что уже одета по всей форме…

В общем, я с радостным воплем ломанулась старенькому доктору вослед. И от излишнего рабочего рвения за этот розовый гроб зацепилась — и целиком, всем телом в него брякнулась. А крышка, как по законам жанра положено, на меня сверху съехала и гроб прихлопнула.

Доктор услышал, что его зовут. Обернулся — пустой, как по заказу мрачный, гулкий коридор, вопиюще розовый гроб, крышкой накрытый, — и тишина кладбищенская. И тут крышка с гроба медленно сдвигается, оттуда высовываюсь я с розовой кистью на ухе, и сдавленно (ушиблась, падая) взываю замогильным голосом: «Доктор! Доктор!» Ну и руки, как вы понимаете, к нему простираю…

Нет, я, конечно, тоже от такого, с позволения сказать, загробного фельдшера со всех бы ног бежала. Вот и он тоже рванул, не оглядываясь, на ходу крестясь левой рукой, поскольку в правой папочку нес.

На грохот санитары местные выскочили, ситуацию оценили и в корчах на пол рядом с гробом рухнули. Так что из этого милого розового гнездышка я в итоге сама вылезла, не надо привирать.

А доктора я так и не догнала. Хоть и слаб здоровьем был наш пьющий кардиолог, хоть и старенький, а от меня в галоп рванул как молодой. И пришлось мне в довершение всего на работу своим ходом добираться, потирая по дороге синяки и грязно и облыжно выражаясь.

А когда я до работы доехала, выяснила, что уже не за кардиологами числюсь, а вовсе даже за совсем другой бригадой. А доктор, бедный, на больничный ушел, причем утверждал, что у него галлюцинации начались. А потом и пить, что характерно, бросил. Вообще. Долговременный целительный эффект восстание меня из гроба оказало.

Не знала я, что на Авангардной так запомнилась. Между нами говоря, приятно сознавать, что за четверть века, прошедшую с тех пор, я, получается, не слишком изменилась…

Об этом, впрочем, впереди. Тут лишь добавлю. Верно говорят: кто один раз в гробу уже лежал, того второй раз туда долго не уложишь.

Свидетельствую, на себе проверено.

Эликсир молодости.

В тридевятом царстве, тридесятом государстве…

Короче, когда я на Василеостровской «скорой» работала, у нас дом на углу 7–ой линии и Большого проспекта нехорошим местом считался. Странноватым, я бы так сказала. То возле него на ровном месте пешеход ногу сломит, то с крыши кто–нибудь свалится, то глубокой ночью в подъезде покойника найдут. Беспокойное местечко, одним словом.

А старожил наш скоропомощный, который акушером на «скорой» шестьдесят лет отработал, едва ли не со времен наркома здравоохранения тов. Семашко, всё на нас ворчал. Молодняк мы, дескать, бескультурный, истории города родного не знаем. А дом тот, можно сказать, легендарный и таинственный.

Якобы была в этом доме аптека немца Пеля, и он там полную алхимию развел и философский камень создавал, а то и вовсе даже создал. Задолго до революции, естественно. А во дворе дома башню выстроил и грифонов ручных там этот камень охранять поселил. А еще эликсир вечной молодости изобрел, и продавал его особо избранным наряду со всяческими афродизиаками, вроде нынешней «Виагры».

У знатных клиентов, говорят, большим спросом это зелье пользовалось. Оттого ему безвозбранно тайные алхимические дела вершить позволяли, и на грифонов сквозь пальцы городское начальство смотрело. Ну а как старый Пель помер и всё его семейство сгинуло, грифонов приструнить стало некому, вот они по ночам и безобразят…

Правда, потом пришла советская власть, грифонов запретили; ну да суть не в этом.

Такой вот странный дом. Легенда, разумеется, петербургский миф. Как же можно — Питер да без мистики! Однако ж на доме и в самом деле надпись была: «Товарищество Пель и сыновья». Но, по правде говоря, сколько я по ночам мимо этого дома ни ездила — грифонов так и не увидела, да и философский камень мне на голову не свалился. А вот насчет эликсира молодости некоторые сомнения у меня имеются.

Однажды жарким июльским днем получила я вызов в дом этот окаянный. Старушку лет этак восьмидесяти кошка оцарапала. В машине душно, асфальт плавится, в воздухе марево раскаленное — кажется, будто дом этот угловой истекает и исчезает прямо на глазах.

Зато в подъезде — тишина и прохлада. Лифт крохотный, на площадке верхнего этажа витражи, сумрак разноцветный. Как в другое измерение попала. Невольно мне один небезызвестный коллега вспомнился, доктор Михаил Афанасьевич Булгаков…

Звоню. Открывается дверь, в темноте прихожей только силуэт девичий различаю. И звонким голоском: «Проходите, доктор!».

Правнучка, думаю. Иду за ней в комнату, на свету разглядела — нет, всё–таки внучка. Или даже дочка, потому как если приглядеться хорошенько, то даме лет сорок.

— А больная где? – спрашиваю.

— Я больная, — дама отвечает.

Смотрю в свои бумажки — нет, четко написано, возраст древний, под восемьдесят. Тут я и фамилию разобрала — Пель. И как–то вдруг все сказки нашего заслуженного акушера меня аж морозом по хребту продрали…

Видно, у меня на лице что–то изобразилось, поскольку «старушка» улыбнулась так ехидненько и говорит:

— Верно, я — последняя из Пелей. Похоже, вы кое–что про семью нашу слышали. И не страшно вам сюда ехать было?

Я честно подумала.

— Нет, — говорю, — не страшно. Во–первых, я доктор «скорой помощи», а нам по приказу бояться не положено. Во–вторых, я в чертей, инопланетян и философские камни всё равно не верю.

— А в грифонов? — с хитрецой больная спрашивает.

— Тем более не верю! — говорю.

— Ну и хорошо, — она мне отвечает, — не верите, и ладно. Главное, чтобы они в вас ненароком не поверили.

Разговорчики, однако…

Ну да я по делу как–никак приехала:

— Ладно, — говорю, — давайте вашу царапину обрабатывать. А заодно и кардиограмму снимем. У нас порядок такой: на всякую травму после шестидесяти лет ЭКГ снимать надо.

Показала она мне эту «царапину». По всей правой руке глубокая рваная рана, будто бы не кошка — рысь как минимум проехалась. Одна радость, что кровь свернулась уже.

Я малость приужаснулась:

— Ну и кошечка у вас! После такой царапины в больницу ехать надо, швы накладывать! Иначе шрам останется.

А дама только посмеивается:

— У меня, поверьте, не останется! Вы перекисью попросту промойте и пластырем заклейте, а то мне одной рукой несподручно.

Ничего не поделаешь, желание клиента — закон. Обработала я ей руку как положено, пластырем стянула. Стала кардиограмму снимать — и вовсе удивилась: ЭКГ как у двадцатилетней!

А дамочка неугомонная уже кофеек тащит:

— Попейте, — говорит, — вам еще до утра работать.

Выпили мы с ней по чашечке, и поехала я дальше. Но, видать, непростой тот кофе был и от души предложенный. Я все сутки как на крыльях летала и ни жары, ни усталости не чувствовала. И только к утру задумалась: а ведь кошки–то в квартире я не видела! И что куда важнее — не учуяла! У меня ж на кошек аллергия–то конкретная: стоит хоть одной в радиусе ближе пятидесяти метров от меня оказаться, я потом два дня чихать буду…

Так бы эта история, наверно, и забылась. Только вот с годами стали на меня коллеги и друзья с подозрением поглядывать: не берет меня возраст! Пью, курю, в излишествах замечена, работаю как я не знаю кто…

Не иначе как до сих пор кофеек тот действует. Да и вообще, похоже, не всё лишь сказки были про тот дом!

А и то: есть многое, друзья мои, на свете…

Повторение — мать лечения.

Жизнь — она куда богаче, чем все наши представления о ней. Что не означает, разумеется, будто скоропомощане склонны к досужей мистике. Совсем наоборот. Просто то, что большинству — фантастика и мистика, для нас реальность как реальность. Мы в жизни просто видим больше остальных.

Так–то мы сугубые прагматики и циники.

А если мы и суеверны, то по–своему. От черных кошек не шарахаемся и при виде молодого месяца деньги в карманах не считаем. А что считать–то, если там всё равно пусто.

Но вот, к примеру, если мне на вызове в процессе оказания помощи, под руку, так сказать, вдруг спасибо брякнут, я непременно выдам что–нибудь неласково в ответ. И не потому, что «спасибо» в кармане не звенит, в стакане не булькает и на сковородке не шкворчит. А потому, что раз «спасибо» загодя сказали, всё лечение наперекосяк пойдет. И приходится заставлять клиентов через левое плечо плевать и по некрашеной деревяшке стучать. Иной раз помогает.

Приметы у нас тоже свои. Если первый вызов поутру — покойник, да еще и мужик, значит сутки спокойные будут. Если женщина с утра пораньше в бозе опочила, это, разумеется, к дождю. Ну, или к тому, что денег от клиентов на этих сутках точно не дождешься. По нашим временам последнее вернее.

А самая лучшая примета — если первым вызовом на падение с высоты едешь. Но только если высота не меньше седьмого этажа. Это тоже понятно: с седьмого этажа только косточки с асфальта соскребать приходится, стало быть — заведомо покойник. И падают, как правило, мужики, спьяну дверь с окном перепутав. То есть смотри пункт первый.

Хотя, естественно, бывают исключения. Как очевидец и знаток вопроса могу с уверенностью заявить: всё дело в предполетной подготовке. То есть в выпитой дозе. Если точно угадана — летите хоть с пятнадцатого этажа, мягкая посадка вам гарантирована. Фонендоскопом клянусь. Но вот если хоть малейший недобор случится или перебор — всё, пиши пропало: даже несколько ступенек могут оказаться фатальной высотой.

Так вот, об исключениях. На 8–ое марта дело было. Весна, однако, солнышко, сосульки подтекают, снег прошлогодний тает. Благолепие, короче, лепота. А один десантник (бывший, разумеется) с вечера свою подругу так напоздравлялся, что поутру 8–го в это благолепие за добавкой вышел. В окно. С девятого этажа. И на газончик, всё еще покрытый снегом, тушкой бессловесной приземлился. И лежит.

Ну, понятно, очевидцы вызывают «скорую». Мы, понятно, приезжаем — бренные останки с газона соскребать. А останки при ближайшем рассмотрении дышат. А местами даже и шевелятся. И вообще, похоже, пациент не столько мертв или хотя бы пребывает без сознания, сколько просто после своего полета вздремнуть на свежем воздухе решил.

Подобрали мы его, в больницу отвезли, на том и успокоились. И на тихое дежурство понадеялись. Ну как же: первый вызов, выпадение из окна, мужик, этаж выше седьмого. Самая что ни на есть благоприятная примета.

Смущало лишь, что пострадавший уцелел. Оказалось — правильно смущало. Тут же вызовы буквально валом повалили, страждущие в хвост и в гриву нас гонять затеяли. До обеда без малейшей передышки по болящим ездили.

А вместо обеда попали мы опять к тому же пациенту. К тому десантнику, который утром выпал из окна. Потому что он опять оттуда навернулся.

Мы поначалу даже испугались было — всё, галлюциноз, уработались, пора нам к психиатру. Всей бригадой, стройными рядами. А и то: лежит всё то же тело, в том же положении, точно в той же вмятине в снегу. Как будто мы его не забирали. Дежа вю.

На деле–то всё просто оказалось. Просто–напросто десантник идеально дозу угадал. Он же как с утра в больнице оклемался, так сразу же спросил, зачем он здесь. Объяснили тамошние эскулапы всё клиенту — не поверил. Сделали ему рентген — и сами не поверили: ни вывихов, ни паче переломов, ничего. Вот что значит подготовка предполетная!

А пока врачи ломали головы, что с этим чудом делать, десантник из больницы ненавязчиво слинял. На кой она сдалась, эта больница, если там врачи–вредители ему не наливают! Вот он назад к своей подруге и рванул, прикупив еще бутылку по дороге.

А у подруги по нему уже поминки в полный рост. И под эту музыку сосед подругу к аморальным действиям склоняет. И подруга в общем–то склоняется.

Посмотрел он на такое безобразие, расстроился — и молча вышел вон. Опять в окно, по той же траектории. А поскольку нужный градус из него к тому моменту вышел, руку с парой ребер на этот раз он всё–таки сломал. Зато бутылку уберег, так мы его в обнимку с ней коллегам и вернули.

Десантник, что ж поделаешь…

Вот и надейся после этого на тихое дежурство. Укатали нас в ту смену так, что ни в сказке сказать, ни пером описать. До усрачки нас за сутки уработали.

Нет бы мужику с утра разбиться как положено.

Атипичная реакция.

Рассказывая свои скоропомощные истории, я никогда не вру. А местами даже и не привираю. Фонендоскопом клянусь. Зачем придумывать, раз так оно и было?

Так что с выдумками — это не ко мне. По части что–нибудь такое–этакое сочинить муж у меня большой специалист. Это у него профессиональное, он у нас писатель. Меня он тоже как–то раз придумал — до сих пор икается. Не стану, впрочем, уточнять кому.

Ну да не суть. В конце концов, мы все немного персонажи. Особенно по пьянке, что существенно.

Благоверный мой не исключение. Ага, вот именно, не одному ему о других сплошные пасквили рассказывать. Пусть на себе теперь попробует, каково оно.

А началась эта история с того, что к нам опять Филиппыч заходил, еще один любимый мужнин персонаж. У Дайнеки все друзья рано или поздно персонажами становятся.

Филиппыч в жизни — светлый человек. Одна только беда: без спиртного в гости не приходит. Поэтому когда я на работу опаздываю и вместо «здрасте» за минералку в холодильнике хватаюсь, начальство понимающе кивает: а–а, опять Филиппыч заходил! И даже санкции ко мне не применяет.

Вот и на этот раз он три литровых упаковки винища приволок. А поскольку человек он тоже творческий, с фантазией, приспичило ему в процесс вульгарного алкоголизма романтики немного привнести:

— А пойдем с вином на крышу, — говорит, — типа как закатом любоваться!

Уговорил, пошли. Потащил он нас не просто на крышу, а на башенку–ротонду, на этой самой крыше торчащую. Забрались мы туда. И вправду — красота: осень, самый центр города, закат, фонари внизу уютно загораются. Мы, на граждан глядя свысока, благонравно так винишко попиваем, стихи почитываем, беседы философские беседуем. Самая что ни на есть романтика кромешная…

А когда три литра мы приговорили, вниз за добавкой дружно собрались.

Ну а внутри–то башенки темно. Лестница деревянная, типа винтовой, метра три высотой, потом площадочка с перилами — и еще пролет метра в три, а то и пять. Конструкция трухлявая; Филиппыч спереди идет, дорогу обозначает, за ним я ощупью сползаю, а муж мой драгоценный процессию замыкает.

Кто ж знал, что тут ему захочется наглядно показать, что по части, так сказать, повышенной летучести и чрезвычайной после этого живучести иные литераторы тем же десантникам ничем не уступают!

И не надо врать, что он, мол, не нарочно.

Мы еще до середины первого марша не спустились, как вдруг сзади что–то хрустнуло, огонек мимо нас пролетел — и на площадку снизу с жутким грохотом обрушился.

Я с перепугу:

— Что это?!! — кричу.

А дражайший мой спокойно:

— Это я. Я тут на перила, понимаешь, е*нулся! — писатель отвечает.

После чего удовлетворенно затягивается, и, не выпуская сигарету изо рта, вместе с перилами продолжает прерванный полет, сшибая по пути оставшиеся деревянные конструкции.

Только на полу чердака остановился, на сей раз окончательно. Мы с остатков лестницы кое–как сползли и давай к нему:

— Руки–ноги чувствуешь?

— Чувствую.

— Ну так вставай!

— Не встану.

— Почему?

— Не могу.

— Почему не можешь?!

— Потому. Потому что я беретик где–то потерял. А какой же я писатель без беретика?!

У них, у творческих, всё не как у людей…

Пришлось искать. Обшарили весь чердак. Нашли кепочку кожаную — не то, говорит. Сняли шапочку вязаную со спящего бомжа — шапочкой побрезговал. С третьего захода отыскали беретик, на голову надеже русской словесности нацепили — и домой страдальца повели. А он охает и морщится. Оно и понятно: мужским–то естеством да с трехметровой высоты да верхом–то на перила — мало не покажется.

Дома уложила я дражайшего в постель, а у него сомнения возникли по части мужской состоятельности. И то: я такие травмы на работе не раз видала, после них обычно только несостоятельность оставалась.

Вот муж мой и засомневался. И решил свои способности проверить, меня особо не спросясь. Лично мне довольно скоро стало ясно, что ничего такого важного ненаглядный мой себе не зашиб. Потом пришлось признать, что ему этот полет только на пользу пошел. А к утру мы уже в равном положении оказались: я как будто и сама на те перила с высоты, извините, е*нулась…

Ну, в том смысле, что, простите, приземлилась.

Всем бы мужикам так падать, бабоньки.

Рожденный падать скакать не может.

Ну да падать я сама по молодости лет неоднократно падала. Что характерно — иногда так даже с удовольствием. Правда, в основном по делу. То есть по работе.

Нет, конечно, не по основной.

Это сейчас каскадер — профессия серьезная и местами даже уважаемая. А в тридевятом царстве, тридесятом государстве не было у нас такой профессии вообще. В том смысле, что официально не было.

Каскадеры–то, конечно, были. Как правило — отдельные энтузиасты, которые сами себе трюки придумывали, сами их готовили и исполняли. И всё это — в свободное от основной работы время.

При одной такой каскадерской команде я в те времена подвизалась, так сказать, нештатным доктором. Тоже в перерывах между дежурствами. Ну и кое–что из трюков выполняла, если в кадре требовалась женщина. Простенькое что–нибудь такое: могла на заднем плане в постановочной драке поучаствовать, с лестницы а ля Бельмондо в «Чудовище» скатиться, на ходу из машины в машину перелезть, из под колес под визг покрышек выпрыгнуть…

Но тут случилось чудо. Решили всё–таки тогдашние чиновники оформить эту странную профессию официально. То есть в Госреестре прописать.

А раз так, каждый, кто на этот профессиональный статус претендовал, обязан был перед высокой столичной комиссией все свои умения продемонстрировать, подать товар лицом. Вот народ и кинулся со страшной силой тренироваться — автомобильные трюки, рукопашные бои, верховая езда. А под шумок решили и меня поучить высокому искусству вольтижировки — вдруг пригодится!

Лошадей я всю жизнь любила. Но издалека. А тут закинули меня в манеже на спину жеребцу по кличке Кагор, привязали к передней луке седла веревочку и объяснили, что моя задача — встать на конскую спину, за эту самую веревочку придерживаясь. На всем конском скаку, что характерно. Тренер в центре манежа, шамберьером щелк — алле оп! — поехали.

Кагор сначала шажком, потом всё быстрее по кругу чешет. Я из стремян вылезла, раскорякой у него на крупе примостилась и торчу, пардон, в позе орла, вцепившись в веревочку изо всех сил. Тренер орет: «Выпрямляйся! Выпрямляйся, мать твою!!!» А у меня от страха ноги свело. А Кагор скорость набирает и набирает…

Всё же я зажмурилась и встала. Всё бы хорошо, но ведь и эта чертова копытная скотина тоже стала! На всем скаку. Как вкопанная.

Кагор стоймя, но я–то по инерции двигаюсь вперед! То есть через конскую голову — и намакияженной физиономией в опилки. По большой дуге, с воздушными кульбитами и переворотами. Очевидцы после признавали, что на камеру захочешь так — не сделаешь. А сделаешь — так после этакого «трюка» костей не соберешь.

А я — нормально. Ну, если не совсем, то в первом приближении. Подняли меня, почистили, конфеткой угостили. Фиг с тобой, говорят. Уж больно забавно смотреть, как ты враскоряку галопируешь. Но давай–ка мы тебя лучше научим на ходу с лошади спрыгивать и обратно запрыгивать.

Это вообще проще всего считается. Манеж с опилками пружинит, поэтому прыгаешь, держась за седло, вперед по ходу лошади, а тебя обратно как на батуте закидывает.

Ладно. Затащили меня опять Кагору на спину, кнутом щелк — алле оп! — понеслись. То есть это жеребец понесся. А я спрыгнула, как учили. А эту копытную тварь на полном скаку в сторону шатнуло. Такое впечатление, что в оправдание своей кликухи гадский жеребец с утра пораньше подло накагорился…

И пролетела я у него аккурат под брюхом, только копыто по волосам чиркнуло. Ну и как положено, по уже устоявшейся традиции — мордой в опилки. Лежу и пошевелиться боюсь. Может, мне уже полбашки снесло: встану — и отвалится. И тишина в манеже мертвая.

Народ на цыпочках подошел, смотрит — а я качественно зарылась. Откопали, трясут: скажи хоть что–нибудь! Хотела я от души выматериться, а изо рта вместо слов — фонтан опилок.

— Нет, — в итоге тренер рассудил, — не выйдет из тебя наездницы. Клоун из тебя классный выйдет. Здорово ты опилками плюешься, просто загляденье!

Спасибо и на том. Вот только клоунады мне и на основной работе до сих пор хватает. Все сутки на манеже.

Вызывайте — обхохочетесь.

Не роняйте пианиста.

В бытность мою нештатным каскадерским доктором попала я на съемки развлекательной новогодней программы. Причем не только как подручный лекарь, но и как каскадер. Приятель уговорил. Типа, подумаешь, пару раз с лестницы свалиться и на капоте автомобиля прокатиться! Уж больно им женская фигура в кадре нужна была, а на тех съемках все мужики подобрались как нарочно суровые и могучие, нипочем под бабу не загримируешь.

Ладно, сказано — сделано. По сюжету этой программы главный герой — молодой влюбленный — спешит на свидание к подруге и всё время попадает в дурацкие ситуации. То его в очереди за подарком бьют, то его машина в мирно гуляющую парочку врезается, а под конец его и вовсе швейцар в бар к любимой женщине не пускает…

Короче говоря, программа как программа, пипл под водку в Новый год и не такое хавает. Главного героя изображал известный питерский (в те незапамятные времена, конечно, ленинградский) певец и композитор… ну, скажем, Игорь К.

А дублировал героя–звездюка тот самый мой приятель.

В лучших киношных традициях начали съемку с конца. То есть с бара, куда герой настырно как бы ломится. Гостиница «Ленинград», бар «Канатный». На входе — грозный швейцар, человек–гора, Валуев отдыхает. Швейцар самый что ни на есть всамделишный. Метрах в двух за его спиной — декоративный бассейн метровой глубины, огороженный канатами. По периметру столики стоят. Воды в бассейне нет — предновогодний ремонт. Но нам вода и ни к чему, в кадр только швейцар и канаты попасть должны были.

Хлопушка, дубль первый, мотор. Влетает мой приятель, загримированный под Игоря К., швейцар его хватает за грудки, приятель изящным приемом освобождается и проникает в бар. Хорошо. Снято.

Дубль второй. Швейцар тихо звереет: как так, до сих пор еще никто без спросу проскочить мимо него не мог — а тут нате вам! И вцепляется в приятеля моего намертво, готовый стоять до последнего. Все инструкции у него из головы напрочь вылетели, в раж человек вошел. Приятель корчит зверскую рожу — и швейцару в лицо громко: «Гав!!!» От неожиданности руки у привратника разжимаются… Порядок, снято.

Игорь К., со скучающим видом наблюдающий, какой он крутой, внезапно воодушевляется: «Ребята, а можно я сам? Здесь же всё просто, никаких умений не надо!» Ну, насчет не надо — это еще вопрос. Но звезда желает. Да и режиссер повелся: еще бы, реклама–то какая — знаменитость самолично трюки выполняет! Правда, суровые каскадерские мужики полчаса звездюку втолковывали, что от него требуется, а заодно и швейцара вразумляли, чтобы не дай бог силы не приложил, а то повредит певцу чего — за всю жизнь не расплатится.

Хлопушка, дубль третий, мотор. Игорь К. со всей своей молодецкой дури влетает в бар и прет на швейцара, запуганный цербер просто шарахается в сторону и звезда наша, путей не разбирая, рушится через канаты в пустой бассейн.

Немая сцена. Вытащили знаменитость из бассейна, предъявили мне. Трясет это чудо у меня перед носом ободранными костяшками пальцев и хнычет: «Мне же сегодня еще в студии играть, новый диск записывать!» Обрабатываю ссадины, заклеиваю пластырем, высказываюсь в духе: каждый должен свое дело делать, кто ж тебя, звездюка, на мужскую работу тянул?

Звездюк явно обиделся. Но промолчал.

Ладно, поехали следующий эпизод снимать. ДЛТ, Дом ленинградской торговли, универмаг на Невском. Главная лестница, верхний ярус. По сюжету героя выталкивают из очереди, он переваливается через перила, летит вниз метров пять, приземляется на площадку и катится по ступеням, сшибая толпу.

Толпу, естественно, изображают каскадеры, я в том числе. Пока мужики укладывают на площадку страховку — пустые обувные коробки в три ряда, я в кладовке закрепляю на приятеле хоккейные щитки. Страховка страховкой, а кости ломаются легко. Рядом пресловутый Игорь К. стаскивает с себя жутко дефицитный по тем временам пуховик, в котором как бы ему предстоит падать, и ноет: «Только пуховик не порвите!» Я, не выдержав: «Ага, тебе в нем еще вечером в студии играть!» Звезда окончательно надувается и замолкает надолго.

Привычные уже хлопушка, дубль, мотор — начали! Постановочная драчка наверху, тело переваливается через перила, рушится вниз. Коробки разъезжаются, и бедный мой приятель уже безо всякой актерской игры кувыркается по лестнице, налетает на меня, и мы в обнимку пересчитываем все ступеньки до конца. Внизу расцепились, спрашиваю шепотом: «Цел?» Он мне в ответ: «Два ребра в минусе». Снято! И тут вылетает наш звездюк с криком: «Пуховик не порвали?!!».

Что я тогда сказала — повторению в приличном обществе не подлежит. Замечу только, что где бы я потом с Игорем К. ни встречалась, он сразу на другую сторону улицы перебегал. Ну а два ребра — подумаешь! Затянула я приятелю грудь бинтом, и поехали мы дальше снимать, как нас главный герой машиной задавить пытается. Самое главное было режиссера уговорить, чтобы он в самом деле звезду за руль не посадил. А с профессионалами работать — одно удовольствие.

Режиссер мне потом под рюмку чая поведал, что звездюк был обижен не на шутку. И долго возмущался, почему его на съемочной площадке никто всерьез не воспринимал, хотя он — Игорь К., певец, композитор и прочая, а ко мне, грешной, каскадеры с полным пиететом относились.

Но режиссер его просветил: у нее, говорит, самая опасная профессия на свете. Она же доктор «скорой помощи»! И что ей после этого пару раз с лестницы свалиться или из–под движущегося автомобиля выскочить?

Вот именно что: тьфу, и больше ничего.

Издержки ремесла.

Профессия у нас действительно опасная, тут даже и захочешь не приврешь.

В тридевятом царстве, тридесятом государстве пожалуй что куда спокойнее было. А теперь, по нашим светлым временам, гражданам с экранов телевизоров считай что каждый день авторитетно объясняют, какие мы, врачи, вредители и коррупционеры. Как послушаю — саму до колик пробирает.

Вот и просвещается так наше народонаселение. А потом, заливши бельма, норовит то с кулаками на врача–вредителя наброситься, то доктора ножом от жизни полечить. А то и вовсе сразу топором, чтобы жизнь нам медом не казалась.

Со временем, конечно, привыкаешь, но всяко удовольствие весьма пожиже среднего.

Да хотя бы вот недавняя история. По нашим просветленным временам обычная вполне. Если там и было что–то необычное, так это только то, что дежурство до нее спокойным слишком выдалось. Нет от греха бы нам насторожиться — не к добру! А мы, наоборот, совсем расслабились.

А под вечер вызывает нас мужик. По телефону толком не поймешь, то ли он по скудоумию весь из себя дурной, то ли пьян в такое матерное слово, какого даже в русском языке пока что не придумали. Звонит и вместо «здрасте» поливает: где вы шляетесь, такие–рассякие, таком–сяком вас, вдоль–поперек и всяко?! У меня жена тут помирает, с утра вас, гадов, ждем, а вы, скоты, не едете! Где вы, уроды, в мать вас перемать?!!

Мы, признаться, малость обалдели. Не от ненормативной лексики, естественно, на ней–то мы и сами очень даже содержательно общаемся. Просто нас с утра на этот адрес вообще–то говоря никто не вызывал.

Оказалось, был с утра там участковый терапевт, направление в инфекционную больницу пациентке выписал и транспорт из больницы заказал. А этот самый транспорт всё еще по адресу не выехал, потому как дел у них невпроворот, да еще и пробки на дорогах.

По–любому мы здесь ни при чем, но выходим крайними. Косяк не наш, но ехать больше некому. И не потому что клятва Гиппократа, то да сё, а потому, что ежели больная вправду умирает (а тем паче не дай Бог помрет), отписываться нам потом — Лев Толстой повесится.

Поехали мы с фельдшерицей, никуда не денешься…

Говорят, в кино порой бывает так, как в жизни, но в жизни — очень редко как в кино. А по–моему, смотря как посмотреть, извините мне такую тавтологию.

У нас вот получилось как в кино. Причем по эпизодам. Звездные войны, так их перетак.

Итак, раскладка. Первый эпизод… ну, пусть будет «Скрытая угроза». Хотя угроза–то скорей открытая была. Приехали мы. У парадной поджидает нас мужик, бухой в неологизм, и с ходу дурноматом обещает нас, вредителей, в капусту порубить. И без перехода тут же в ноги валится: погорячился, мол, простите–помогите. А затем с колен опять к угрозам возвращается.

При таком раскладе мы в квартиру бы, понятно, не пошли. Но мужик, похоже, притомился и куда–то от парадной чесанул. В магазин, сдается, за добавкой.

А нам деваться некуда, вызов нам никто не отменял, мы лечить обязаны. Тут–то второй эпизод этих самых звездных войн и начался. Потому как поднялись мы в коммуналку на третьем этаже, в комнату загаженную пропихнулись и увидели, что помощь уже никому не требуется. Причем давно. Потому что возлежит там на кровати натуральная покойница давностью часа так в три–четыре, уже и коченеть легонько начала.

А соседка — мы же в коммуналке — нас утешила:

— Всё, девоньки, — довольно говорит. — Трендец вам наступил. Вернется ейный муж, он точно вас прибьет, он буйный во хмелю! — и ручонки потирает в предвкушении.

Оно понятно: нас мужик прибьет, потом его, наверное, посадят, а затем она, глядишь, к рукам квартиру приберет. Дело–то насквозь житейское, подумаешь…

Байки со «скорой», или Пасынки Гиппократа

А тут и третий эпизод как раз поспел, «Возвращение джедая» называется. Едва мы от греха свалить нацелились, к двери двинулись, — мужик домой влетел. Уяснил, что баба умерла, и за топор без лишних слов схватился. А и правильно, чего здесь рассуждать: вот он, труп, а вот — врачи–убийцы. Всё взаправду, как по телевизору!

Поди ему попробуй объясни, что его жену я только мертвой видела, что не я ее до смерти залечила. Тем более что (я потом с пристрастием соседку допросила) та неделю свой понос вдумчиво паленой водкой пользовала, а на закуску политуру кушала. И накануне от больницы отказалась, моих коллег облыжно вдаль послав. По мужскому половому адресу.

Короче, на повестке дня «Атака клонов». Композиция: в дверях зверообразный товарищ с топором, на койке — хладный труп, мы с фельдшерицей — кандидаты в трупы. Сбежать никак, руби нас не хочу. Стоп–кадр такой — и тишина тягучая. И по хребту могильный холодок…

И как будто кто–то вдруг «Мотор!» скомандовал. Мужик — топор над головой, с плеча рубить готов. Фершалка моя, она по жизни пышечка, меня в два раза толще, с перепугу в щель промежду телевизором и стенкой просочилась. Я потом специально посмотрела — там пространство было шириной с ладонь. Ну а я под топором буквально оказалась.

Не думала я, что когда–нибудь мне лихое мое каскадерское прошлое аукнется. Потому что хоть и не нарочно, но получилось у меня ну точно как в кино, словно я на камеру сработала. Целиком вложилась в один дубль — ну да на второй бы у меня, понятно, шанса не было.

Увернулась я от топора — и в прыжке назад ушла кульбитом с поворотом. Эффектно так, по каскадерски грамотно ушла. Вот только приземлилась прямо на кровать с покойницей. С грохотом, что характерно, приземлилась, потому как у кровати ножки подломились, на пол я в обнимку с трупом сверзилась — и оказалась точно у окна.

Собственно, в окно я с самого начала и нацелилась. Третий этаж всего, авось и повезет. Опасно, травматично, да, но всё же не фатально. Не смертельно, то бишь. Если повезет. А там и фельдшерица моя в этой суматохе из комнаты, глядишь, успеет убежать — убивец–то на мне сосредоточился.

Осталось только сигануть в окно. А мне понятно — всё, не успеваю. Мужик буквально в шаге от меня. По любому топором достанет, сволочь прыткая. Конкретно то есть всё. Но если то есть всё, то помирать — так с музыкой. Потому что кое–что я всё–таки успела — высадила я локтем стекло и ну как завизжу!

Визг получился — аж на загляденье. Та часть стекла, что после моего удара уцелела, прямо в раме вдребезги рассыпалась. А главное — мужик на миг застыл. Нам с фельдшерицей и того хватило — рванулись мы на выход со всех ног. С места звуковой барьер преодолели: визг всё еще по комнате взад–вперед летал, когда мы из квартиры вымелись и вниз по лестнице горохом сыпанулись.

Вынесло нас из парадной — и к машине сразу же. Я водителю кричу:

— В милицию гони! Нас там топором облыжно убивают!!!

Оказалось — здесь уже менты. Как в кино, так в жизни не бывает. Чтобы в жизни вдруг менты — да к месту, да почти что вовремя, да сами по себе на выручку пришли?! А они и в самом деле просто мимо шли. И как раз под мой концерт попали с выбитым стеклом. Да еще водила наш им ускорение придал, закричав про нападение на «скорую». Вот они и потащились разбираться что к чему.

Мы лишь немного с ними разминулись. Когда мы вниз по лестнице неслись, они, наоборот, вдвоем на лифте ехали. Так что эпизод «Империя наносит ответный удар» без нас проистекал. Звездно, надо полагать, проистекал, потому что нам потом пришлось обратно подниматься, мужика — в наручниках уже — в сознание приводить. А в придачу и покойницу, опять же, по всей форме надо было констатировать.

Потом мне в травме локоть зашивали, потом в милиции полночи провели, пока там протоколы заполняли…

А потом до нас прокуратура докопалась. Очень долго и занудно выясняли, кто же в смерти пациентки виноват. А меня и под еще одну статью пытались подвести. Умышленное уничтожение чужого имущества, срок — лишение свободы до двух лет. Окно же я целенаправленно разбила!

Что ж тут скажешь…

Нам не привыкать. Кто тут среди виноватых крайний? Ясно ж — мы.

Основной инстинкт. Fоr wоmеn.

Естественно, куда же без него…

То–то и оно, что просто некуда — разве только прямо к нам, а больше никуда. Мы же и за основной инстинкт, понятно, крайние.

Очень он затейливо у наших пациентов проявляется. Как буквально, так и фигурально.

Фигурально — это когда нас хроники с утра пораньше по любому поводу стараются нагнуть. А потом имеют сутки напролет в изощренно извращенной форме. До состояния такого глубокого внутреннего удовлетворения, что после смены до него уже не докопаешься.

А буквально — он у каждого по–своему имеет место быть, но у всех примерно одинаково.

У некоторых, правда, он особенно по–своему проявляется.

На очередном дежурстве позвонил на «неотложку» нам мужик:

— Что мне делать, доктор? — говорит. — У моей жены раскрылось подсознание!

— Как, простите? Что раскрылось?

— Подсознание. А как — не знаю, но она так говорит.

— Что у нее м–м… раскрылось подсознание?

— Да, с утра она вот так и говорит.

— А вы ей как бы муж? И не знаете, что делать, так я поняла?

Это я на всякий случай уточняю.

— Как бы муж. Не знаю, — отвечает.

Всё–то надо нашей просвещенной публике разжевывать:

— Для начала, — говорю, — подмойте–ка её.

— А потом?

— Потом уестествите.

— А это то есть как?

— То есть так. Естественным путем. Таком, сяком, вдоль–поперек и всяко. Лучше с творческим энтузиазмом и фантазией. Чтобы до печенок проняло.

— А… потом?

— Потом перезвоните. Подъедем, если не поможет, подсобим. Как–нибудь всем коллективом справимся.

Что в лоб таким, блин, что по барабану…

Через час мужик и впрямь перезвонил:

— Как вы правы оказались, доктор…

И всерьез, от всей души:

— Спасибо вам!

Слава Богу, достучалась, называется.

Ну еще б я оказалась не права! Хоть я и не специалист по части подсознания, но в жизни худо–бедно разбираюсь. Не в первый раз живу на свете, опыт есть.

Кто не понял — популярно объясню. Баба же — банально — истерила. А такая истерия затыкается надежнее всего естественным путем. Или, на худой конец, подручными предметами. Но это на совсем худой конец. Недаром даже слово «истерия» напрямик восходит к греческому слову «hуstеrа», что означает матка. В корень греки зрили, в суть вещей. Тут уж как сплошной специалист вам говорю, как лекарь и как женщина.

Мораль: женщины, конечно, существа возвышенные, одухотворенные, загадочные, но…

Суть: пользовать баб надо правильно. По назначению. Это, повторюсь, я как специалист вам говорю, как лекарь и…

Как есть, короче, так и говорю.

А уж что мужики способны учудить…

Основной инстинкт. Fоr mеn.

Ну, на то, что мужики, раскрывши подсознание, способны учудить, я буквально в ту же смену подивилась. Правда, и сама при этом окружающих изрядно подивила, но уж тут, что называется, пришлось.

Подсознание там аж по основной инстинкт раскрылось.

Угодили мы на вызов к пацану. Вызвали–то нас, само собой, на «плохо с сердцем», а попали мы на плохо с головой. С головой причем конкретно плохо.

С вьюношем творится что–то непотребное. Два дня подряд он голосишки слышит, в окно они его, как водится, зовут. А этаж у вьюноша восьмой, в окошко как бы страшно выходить. А в комнате еще страшнее находиться, потому что здесь за ним, пардон, влагалища гоняются. Поглотить они его хотят. А влагалища, что характерно, разноцветные. Короче, Алан Паркер, фильм «Тhе Wаll», если кто не видел — посмотрите.

Для поднятия жизненного тонуса и чтобы, извините, от этих самых женских половых, простите, органов сподручнее было отбиваться, пацан дружка позвал. Тот–то нас как раз таки и вызвал. И теперь картинка та еще имеет место быть: один по комнате от злых влагалищ бегает, другой в углу задумчивый–задумчивый сидит. Тяжело, не по–хорошему задумчивый.

Думай тут, не думай — много не надумаешь. Дебют шизофрении? Не похоже, да еще и сразу у двоих. А похоже это, ежику понятно, на наркотики.

Начинаю выяснять: кололись, может, чем, грибасы хавали? Оба–два товарища в отказ: что вы, доктор, никогда, ни–ни! И вообще мы белые и насквозь пушистые, про наркотики, мол, слыхом не слыхали, только пару дней назад травки типа как немножко покурили, вот с тех пор и плющит типа как.

Так я прямо сразу и поверила. Травка, бишь марихуана, по определению таких галлюцинаций не дает. Опять же, как специалист вам говорю, как лекарь и… в общем, как специалист вам говорю. А дает такое благолепие нам, учено выражаясь, диэтиламид d–лизергиновой, изволите ли видеть, кислоты. ЛСД такое нам дает, в просторечии «люся», «промокашка», «марка», «дзэн» и прочая и прочая…

Байки со «скорой», или Пасынки Гиппократа

От наркош мне правды не добиться. А вьюнош наш хужеет на глазах. Позвонила я специалистам–токсикологам: так и так, предполагаю ЛСД. Те в отказ, точь–в–точь как наркоманы: предположения, дескать, не наш хлеб, типа как звоните психиатрам.

Ладно, позвонила психиатрам. Те в ответ: звоните токсикологам. Говорю, что те меня уже послали. Прямо к ним. Психиатры тяжело задумались.

— Так и быть, приедем, — говорят. — Вы, главное, его ничем там не колите. За жизнь пока приятно побеседуйте.

Хорошо, беседа так беседа. Колоть–то всё едино нечего, психотропных препаратов нам не полагается.

— А ежели он буйствовать начнет?

Психиатры опять тяжело задумались.

— Ну, тогда уж, так и быть, фиксируйте.

Как именно его нам надлежит фиксировать, я на всякий случай уточнять не стала. А то еще надумают чего…

Первым делом выставили мы из комнаты дружка: иди–ка погуляй, задумчивый ты наш, внизу спецов встречай. А то, неровен час, этот тоже что–нибудь такое вдруг придумает. Сразу двух неадекватов нам здесь только не хватало.

А вьюноша, как нам и заповедано, приятственной беседой начинаем отвлекать. Десять минут, двадцать развлекаем, полчаса. Ни фига. Не едут психиатры. Сорок пять минут мы лясы точим, зубы заговариваем. Час уже на уши вешаем лапшу, тень на плетень наводим, словеса плетем. Полтора часа турусы на колесах для него разводим, мыслию по древу растекаемся…

Да какой же человек такое выдержит! Вот вьюнош наш в агрессию и впал. Хорошо, что сразу не определился, то ли нас сначала порешить, то ли всё–таки от нас сперва в окошко выйти.

Ясно — всё, пора его фиксировать. А как? Бригада–то у нас — я, вся из себя прозрачная и звонкая, и фельдшер, по комплекции тоже не Валуев. А у буйных, между прочим, силища ого какая проявляется.

А наш еще и дюже вертким оказался. Как Брюс Ли. И ногами точно так же дрыжет.

Вот как только он меня по черепу копытом приложил, так меня тут сразу вдруг и осенило. Я как рожу страшную скроила, как я руки полукругом растопырила — и что есть дури пру на пацана:

— П*зда! П*зда! Я стр–р–рррашная зеленая п*зда с зубами!

Да еще и как завою:

— У–у–ууууууууу!!!

Вьюнош, бедный, под диван от ужаса забился. Вытащили мы его оттуда, на полу скрутили как могли. И в ковер на всякий случай закатали. Для гарантии. А сами — для нее же — сверху сели.

Сели, нервно курим, тупо ждем. Тут как раз и психиатры объявились.

Эти — да, бригада так бригада, нам убогим–грешным не чета. Два крупногабаритных фельдшера, один другого шире, ну и врач, естественно. С явным отпечатком, так сказать, профессии на должностном лице.

— И как же вы его так спеленали? — с подозрением психиатр спрашивает.

Нет бы фельдшер мой чего–нибудь соврал! Так ведь нате ж — сразу правду выдал. Как всё было, так буквально всё дословно рассказал. Да еще и в лицах всё продемонстрировал.

Фельдшера, понятно, гы–гы–гы. Эти даже и у психиатров как правило нормальные. А вот доктор на меня с большим сомнением посмотрел.

Профессионально посмотрел так.

Видоспецифически.

Короче, мы на всякий случай побыстрей свалили. От греха.

А я после того дежурства плюнула на всё и разрешение на пистолет оформила. Почему–то в разрешительной комиссии никого ничуть не удивило, зачем врачу — при исполнении — оружие. В сказочные времена живем. Былинные. Такие, что теперь без пистолета я на службу не хожу. Черт знает, у кого еще какой инстинкт неровен час прорежется. Основной он там, не основной…

Инстинкт–то самосохранения — он всяко основнее.

Не шутите с психиатром.

Анекдоты бывают дневными и ночными. Нет, конечно же, вообще они бывают разными. Смешными, не смешными, остроумными, тупыми, свежими, опять же, бородатыми, абстрактными, скабрезными, узко профессиональными — любыми.

Но я делю их на дневные и ночные. Ночные анекдоты днем в приличном обществе рассказывать бессмысленно. Во–первых, это априори не смешно, а во–вторых — достаточно во–первых.

А вот с устатку, часика так в два–три пополуночи, в очумевшем от работы коллективе ночные анекдоты в самый раз. На гы–гы–гы до колик пробирает.

Я это всё к чему. Образовался в нашем славном «неотложном» коллективе доктор–психиатр, что само уже, заметьте, анекдот. Захотелось специализацию коллеге поменять, с нормальными больными пообщаться.

И с чего он только взял, что наши пациенты впрямь нормальные…

Так вот. Рассказала как–то я глубокой ночью анекдот в его присутствии. Из числа классических ночных. Бегут два психоаналитика к автобусной остановке. Автобус прямо перед ними двери закрывает и уезжает. Один, с досадой: «Надо же, опять из–под носа ушел!» Второй, вкрадчиво: «Хочешь поговорить об этом?».

Наш народ поржал и по вызовам разъехался. А коллега–психиатр тяжко призадумался. И всю оставшуюся ночь потом соображал, потому как подремать нам всё равно не дали.

А в итоге поутру за чашкой кофе выдал:

— Слушайте, коллеги, я не понимаю. Я тут про автобус и психоаналитиков всё думал. Ну, ушел автобус и ушел. Чего париться–то?!

Психиатр, что возьмешь…

Понятно, что надолго в нашем коллективе он не задержался.

Психиатры — народ вообще такой. Видоспецифический. Сколько сталкиваюсь, столько убеждаюсь.

Спустили нам с начальственных верхов очередной высокомудрый циркуляр. А именно: для продления допуска к работе с наркотиками срочно надлежит всем «неотложным» докторам представить справки от нарколога и психиатра. Наверху, похоже, заподозрили, что все мы ненормальные, если до сих пор не разбежались с «неотложной помощи».

Ну, начальству как всегда виднее. Наверное, оно, начальство, судит по себе…

Дежурный наряд тут же с линии сняли (больные как бы подождут), и поехали мы в соответствующие диспансеры.

Для начала заглянули мы к наркологу. Причем я лично прямо с бодуна (да–да, вот именно, — Филиппыч заходил), а вот мой пожилой напарник по жизни ярый трезвенник. Полный, абсолютный, патентованный.

Захожу я первой в кабинет. Нарколог интересуется:

— А скажите, коллега, есть ли у вас проблемы, которые вы бы хотели со мной обсудить?

А меня с похмелья на хохмочки пробило.

— Есть, — отвечаю. — С юности лелею розовую мечту стать наркоманом. А у меня аллергия на все наркотики, — и глазами хлопаю: — Коллега, помогите!

Нарколог хмыкнул, справочку мне быстренько выписал, из кабинета выставил и напарника моего пригласил.

Стою, жду. Не выходит наш трезвенник. Понимаю: надо выручать. Заглядываю внутрь, вижу: нарколог над моим коллегой навис — и грозно вопрошает у него:

— А почему вы, собственно, не пьете?!

Тот, с перепугу вжавшись в кресло:

— Не хочу!!

Еле я его отбила у нарколога…

Поехали мы к психиатрам. А там не лучше. Психиатр ко мне прицепился:

— А голосов вам, — спрашивает, — никаких не слышится? Предметы с вами не беседуют?

А я уже помалу заводиться начала.

— Как же, как же, — отвечаю, — было как–то раз. Плита однажды марши исполняла. Похоронные.

— Какая, — осторожно говорит, — плита?

— Обычная, которая на кухне, — отвечаю, — газовая, надо полагать.

Психиатр уже руки потирает в предвкушении. Ну как же, первичного больного выявил, больную бишь. Наивный весь такой…

— А вот отсюда поподробнее, пожалуйста.

Да на здоровье, лишь бы впрок пошло.

Рассказала я, как на заре своей «скоропомощной» юности, в тридевятом царстве, тридесятом государстве, о котором я уже все уши прожужжала, попала я со старой мудрой докторицей на вызов к мужичку.

Мужичонка весь запойный из себя. И квартирка у него — на мрачняк с порога пробивает. Там и так–то дом–колодец, ветхий старый фонд, а у мужичка так вовсе готика кромешная. Лампочка под закопченным потолком еле–еле светится, паутина, тени по углам…

И при всем при этом жалуется мужичок на то, что у него плита из духовки музыку потустороннюю транслирует. Докторица моя покивала понимающе — и в уголке с бумагами пристроилась. Направление в психушку оформлять. А я по живости характера не пойми зачем в эту самую духовку ухо сунула.

А оттуда впрямь музончик слышится. Заунывный. Траурный такой.

Я к докторице — та мне пальцем у виска. Я к плите — та музыку играет…

Убедила докторицу я, она сама послушала. Сначала просто так, а затем вообще всю голову в духовку запихнула. А потом оттуда вылезла — и ну на мужика: что же ты, такой–сякой, мозги нам компостируешь?! Это ж у кого–то из твоих соседей радио рядом с газовым стояком включено! Вот звук по трубе и резонирует! А поскольку очередного генсека хоронят, понятно же, что не канкан играет!

Пятилетка похорон тогда была. Исторический момент такой. Ответственный.

Рассказала я. По–моему, смешно. А психиатр отчего–то весь расстроился:

— Ладно уж, идите, доктор, — говорит, — так и быть. Но больше не шутите.

Не шутите, доктор… как же, жди!

Зато коллеге моему психиатр справку молча выписал. Надо полагать, решил не рисковать, а то ведь с этой «скорой–неотложной» рехнуться можно запросто. Они ж вообще по жизни тот еще народ…

Ага, вот именно что.

Видоспецифический.

Аццкий доктор.

И это правильно, народ мы еще тот.

И слава нас давно опережает.

Да вот хотя бы, чтобы за примером долго не ходить. Как–то на ночь глядя выскочила я с родимой «неотложки» в магазин. За минералкой. Жажда замучила.

(Ну что сказать? Ну, да. Ну, заходил…).

Оказалось, не одну меня в тот вечер жажда мучила. Захожу я в магазин, а там два пьяных мента наезжают на продавца. Менты и так пьянее водки, но продолжения банкета явно хочется. Причем настолько хочется, что один уже за табельным оружием в кобуру полез.

У ментов тогда чертовски модно было с пьяных глаз по гражданам стрелять. А тут, изволите ли видеть, я — вся из себя в «скоропомощной» форме, разумеется.

А мент как раз «макарова» из кобуры достал.

А второй, меня узрев, говорит напарнику:

— Тише ты! Видишь, уже «скорая» приехала! Всё, хана, валить отсюда надо, а то сейчас нас заметут!

После чего, опасливо обходя меня по большой дуге, прижавшись плечами друг к другу, этаким «шалашиком», потому что на ногах иначе им вообще не устоять, оба–два поспешно удалились.

И это правильно, еще раз повторю. Потому что в этой жизни мы не только испугаться можем, но и очень сильно испугать. Лично я могу, во всяком случае.

В ту же смену часа в четыре ночи вперлась на нашу «неотложку» вусмерть пьяная баба из соседнего дома — мужу с сердцем плохо! А тут как раз я с очередного вызова отзвонилась, меня на это «плохо с сердцем» и отправили. В ту смену я одна, без фельдшера работала.

Приехала. Звоню в домофон — не отвечают. Звоню в соседние квартиры, чтоб хоть в подъезд попасть. Половина народонаселения меня на три известных буквы послала — нечего, мол, по ночам к этим пьяницам и наркоманам шляться, да еще врачом прикидываться!

Ладно, в подъезд в конце концов попала. А этаж — по закону подлости — девятый. А на мне аппаратуры пуд. А лифт — в полном соответствии с законом Мерфи — не работает.

Ладно, доплелась я до самого верха. Еще бы лифт работал, если баба пьяная в нем спит. Судя по всему, та самая, что вызывала, — двух шагов до квартиры не дошла. Мордой уже на лестничной площадке, а ногами еще в лифте. Не иначе как от тревоги за мужа, бедная, умаялась.

Ладно. Вызов на руках, хочешь, нет ли, никуда не денешься. Я к квартире. А звонка дверного нет. Я поначалу пальцем постучала. После кулаком. Потом ногой добавила. Эффекта — ноль, слышно только, как за дверью свара с мордобоем намечается. Да еще соседи, домофоном разбуженные, с руганью на лестницу повылезали. Причем, что характерно, наезжают–то конкретно на меня.

Слава ж нас давно опережает…

Словом, вывели меня из равновесия. Не так–то это просто, как я вам тут об этом говорю. Но — вывели, греха таить не буду.

Кобуру я расстегнула, пистолет с предохранителя сняла — и с полуразворота ногой по двери со всей злости приложила. То есть е*бнула, культурно говоря.

Дверь я просто–напросто снесла. И причем конкретно так снесла, целиком с дверной коробкой внутрь обрушила.

Как чуть позже выяснилось, в квартире находились двое молодых удолбанных наркош и один пьянец, папаша наркоманов. Именно ему, болезному, с сердечком приплохело.

Не знаю, за кого меня наркоманы приняли (за наряд ОМОНа, надо полагать), но из квартиры брызнули, как пара тараканов. А пьянец на четвереньках под кровать полез.

Я ну очень ласково ему:

— Вылезай, мужик, сейчас лечиться будем!

А он:

— Не надо! Я здоров!!

И от осмотра под кроватью уклоняется. Неблагодарный пациент пошел…

А я бы с удовольствием его и дальше полечила. Светошумовым зарядом, например. Но тут откуда–то из глубины квартиры здоровенная лохматая дворняга вышла. Молча подошла, лизнула меня в руку, вздохнула грустно и полезла под кровать к хозяину. Гори такая жизнь, мол, синим пламенем!

В общем, пожалела я собаку. Если б не она…

А поутру, придя с работы, рассказала я эту историю Дайнеке. И даже показала в лицах как могла. А тот, будучи по уши в работе над новым романом, выслушал рассеяно — и:

— В общем, ничего, нормально, — благоверный говорит, — но над йокогери еще поработать нужно.

Писатель он у нас. Непробиваемый.

Человек российский пореформенный…

…Вообще скотина еще та. А в частности такие экземпляры попадаются, что даже мне порой становится не по себе.

Всё–таки квартирный вопрос людей по нашим светлым временам испортил так, как тому же доктору Булгакову в кошмарном сне не снилось.

Была у меня пациентка. Пожилая дама, в полнейшем разуме, но с сердцем — полный швах. Живет одна в двухкомнатной квартире. Из родственников — дочка с зятем. Эти — как бы сами по себе, но маму регулярно навещают.

Специфически, замечу, навещают.

Я эту даму дважды с того света вытаскивала. Оба раза — инфаркт, осложненный отеком легких. И оба раза после дочкиного визита. Причем дама после такого посещения вся в слезах, а дочки с зятем — след простыл. Нагрузили маму отрицательными эмоциями, категорически ей противопоказанными, — и как бы нету нас, мы как бы ни при чем.

Так что до недавних пор я эту доченьку не видела. А когда увидела — зело об этом пожалела. Для начала доченька меня и фельдшерицу матом встретила. На том основании, что мы врачи–вредители но определению. И что вчера мерзавцы кардиологи ее мамочку в больницу не забрали. И при этом, сволочи, валидол в таблетках у болящей сперли!

Сама пожилая больная — женщина интеллигентная, от стыда за дочь слезами умывается. Естественно, на фоне этих эмоций то, что осталось у нее от сердца, опять сбоит. Результат: нарастающий отек легких, на кардиограмме не–что непотребное вырисовывается…

(Собственно, вырисовывается там нарастающая субэндокардиальная ишемия переднебоковой стенки левого желудочка с транзиторной а-блокадой на фоне перегрузки правых отделов миокарда… ну да вряд ли это так уж интересно и существенно.).

На хамство при таком раскладе наплевать, старушка–то конкретно загибается. Надобно ее в стационар везти. Прошу доченьку кого–нибудь найти с носилками помочь, пока мы с фельдшерицей над матушкой колдуем. А она мне: обойдетесь, мол, не буду я искать, мама ножками дойдет, авось управится.

А я–то ситуацию еще не просекла. Даже попыталась было объяснить, что идти ногами в таком состоянии — прямой путь на тот свет.

А доченьке что в лоб, что пох*й веники.

Понятно, что сама она к носилкам так и не притронулась. Из принципа. Только бранью нас обильно поливала, пока мы с фельдшерицей ее матушку с четвертого этажа на руках тащили — медленно несете, сволота!

Это только присказка, сказка впереди.

Загрузили больную мы в машину, устроили полусидя. Для неспециалистов поясню: в единственно возможном положении. Поскольку если пациента с отеком легких при транспортировке положить, то можно сразу в морг ехать, никакая реанимация уже не спасет.

Я, само собой, с больной в карете: мало ли что на ходу докалывать придется. Она, бедная, в руку мою вцепилась и только всхлипывает. А дочка тут как тут — изголовье у носилок опустить пытается.

То есть маму просто убивает. Совершенно осознанно и целенаправленно.

Я и тут не сразу же сообразила, что — именно осознанно и целенаправленно. Попросила этого не делать, потому как больную в лежачем положении мы точно не довезем. А она:

— Мне лучше знать? — дочурка отвечает. — Я СПЕЦИАЛЬНО у нее все подушки спрятала!

Проболталась баба, называется.

Ну, тут уже как называется, так и отзывается. Времена у нас, конечно, те еще, былинные, но у любого окаянства должен быть предел. Не выдержала я, высадила эту оголтелую дочурку из машины. И грешна, еще пинка отвесила. По жирной заднице. Весомого пинка.

Ударчик–то ногой у меня поставлен основательно.

Больную мы благополучно довезли, определила я ее в реанимацию. Пока формальности, пока там то да се — выхожу, а меня в приемном покое уже линейно–контрольная служба дожидается. Это что–то вроде службы собственной безопасности в правоохранительных, простите, органах, только еще хуже.

Это доченька успела всех на ноги поднять: я же, по ее словам, такая–рассякая, бедную больную ПЕШКОМ ИДТИ заставила, а ее, такую любящую дочь, из машины вышиб–ла, чтобы свое черное человекоубийственное дело без свидетелей творить.

Мне повезло, что матушка ее в сознании была. Разрешили реаниматологи с ней переговорить. Она элкаэсникам как всё было, так и рассказала. Прямым текстом.

Байки со «скорой», или Пасынки Гиппократа

Куда ж прямее, даже наших «особистов» проняло:

— Да за что же меня дочь родная со свету сживает, Господи?!!

За недешевую квартиру, ясень пень. И не одна она на этом поприще старается. Как и всякий врач, с изнанкой жизни я знакома не по книжкам. Не раз замечала, как любящие детки своих родителей в гроб сводят, планомерно и ненаказуемо.

Правда, у меня на глазах такое проделывать как–то до сих пор никто не отваживался. Да еще старательно обставляться так, чтобы списать всё на врача. Надо полагать, чтобы и на нем по суду посильно навариться.

Человек у нас теперь такой пошел. Российский. Пореформенный.

А ведь это по большому счету тоже только присказка…

А сказка получилась на следующий день. Когда эта дочурка заявилась к заведующей нашим отделением. По мою душу, разумеется, пришла. Но пришла не просто так, а сразу с заявлением. И не просто там с каким–то заявлением, а с целым благодарственным письмом.

Я не оговорилась. С благодарственным.

Аж на трех страницах доченька живописала, как я матушку ее от смерти героически спасла. И как по лестнице болезную на себе тащила, и как в машине жизни не щадя о ней заботилась. И теперь меня за это всё медалью нужно срочно наградить, а лучше — сразу орденом.

Понятно, что дочурка так себе соломки подстилала. От греха: а вдруг скандал какой, вдруг кто–нибудь эту историю всерьез раскапывать начнет? А маму–то она еще не доморила!

Но вот что интересно. Примерно в то же время получила я подряд еще четыре благодарности. Не поленились пациенты лично до начальства моего дойти и едва не в пояс мне заочно поклониться. До того мои достоинства душевные и прочие красиво расписали, что начальство на меня коситься начало.

И, между прочим, правильно.

Потому что, честно говоря, в трех случаях из четырех была я с пациентами — ну очень мягко говоря — строга. То есть не лечила, а воспитывала. Матерно.

Как видите — отлично помогло.

Не иначе как тоска по твердой руке наших граждан массово замучила.

Меня им в президентах не хватает.

Издержки человеколюбия.

Квартирный вопрос, как справедливо было сказано, людей только испортил, но милосердие всё еще стучится в их сердца…

Это хорошо, конечно, что стучится, но всё–таки не стоит забывать, что добрые дела по нашим временам редко остаются безнаказанными.

Но ведь у нас же как: ежели кому чего втемяшится…

В общем, если кто–то вдруг у нас добро затеет учинять — никому, поверьте, мало не покажется.

Позвонила нам на «неотложную» старушка. Ладно на свою бы жизнь болезную поплакаться, как все, так ведь нет: — ее чужая озаботила. И даже не одна, а сразу две: спасайте–приезжайте, говорит, у нас на лестнице у мусоропровода два бомжа, мол, помирать устроились.

Помирать так помирать, не впервой, случается. Понятно, что бомжи каким–то суррогатом траванулись. Ситуация житейская насквозь, но мы–то здесь, что утешает, ни.

С ними–то уж бабушка совсем остатки разумения утратит, надо полагать…

Мораль? А вот: бегите добрых дел, раз не в той стране родиться угораздило.

Русские каникулы.

Россия — терпеливая страна. Даже чрезмерно терпеливая.

Что она только не переживала! Татаро–монгольское иго, хроническую смуту, революцию, две мировых войны, антиалкогольную кампанию… чубайсиаду — ведь и ту пережила!

Наверное, и новогодние каникулы страна переживет. Хотя я лично в этом сомневаюсь.

Очередная смена у меня как раз в разгар каникул выпала. В апофеоз их и в апофигей. Не знаю даже, как мне лучше рассказать, по порядку или посмешнее. Или так, как в сказ–ах полагается: долго ли, коротко ли…

Долго я рассказывать не буду. Трех типичных эпизодов с этой смены будет в самый раз. И не врите мне, что это эпизоды — нетипичные.

Дежурство началось с реанимации шарпея. Шарпей — нет, это не болезнь. Это порода такая. Собачья. Собаку мы реанимировали.

А получилось так. Позвонила нам на отделение супруга нашего коллеги–доктора. Супруга вся в слезах: попросила как–нибудь собаку их спасти, поскольку доктор наш, и так–то крепко пьющий, ужравшись в честь каникул вовсе до звероподобия, на десерт подрался с бедным псом. И одержал победу. Убедительно.

То, что человек разумный победил, мы поняли уже на лестничной площадке. Лестница в крови, квартира вся в крови, на кухонном полу лежит шарпей с разорванным — без всяких шуток — горлом. А вот доктора, что характерно, нет. Взбесился и сбежал. Есть подозрение, что на четвереньках.

Ладно, рану псине мы затампонировали, капельницу наладили, отправили хозяйку с ней в ближайшую ветеринарку, швы накладывать. А сами поехали дальше, человеков лечить, как нам по инструкции положено.

(Пес в итоге, к сожалению, умер, слишком большая кровопотеря была. А коллега наш покусанный благополучно выжил и потом все сутки нам названивал. Душевного тепла и психологической поддержки от родного коллектива требовал. Мы не поехали. А вдруг кусаться будет?!).

Человеки, коих нам лечить положено, поголовно пребывали — очень мягко говоря — в неадеквате. Причем чем дальше пребывали, тем в неадеквате больше.

Еще одна картинка с новогодней выставки. В квартире — дед–ветеран, уже под девяносто, инвалид Отечественной, при нем дочь, при дочке муж. Деду–ветерану, соответственно, он зять.

Наладились с утра пораньше эти господа давно как наступивший Новый год в очередной раз праздновать. Ну и дружно так доотмечались до того, что дед зятьку нож в горло засадил. Не так чтобы за что — за Родину, за Сталина. Фронтовая молодость в мозжечок ударила.

Дочка вызывает «неотложку», то бишь нас. Мы в темпе перекидываем вызов на «03»: ножевые — это по их части. «Скоростники» порезанного зятя на последнем издыхании в больницу увезли, у дочки где–то через час — реакция на ситуацию. А это уже наша головная боль, пришлось нам тоже выехать.

Приехали мы с фельдшером. Картинка та еще. Вся комната в крови, как с утра в истории с шарпеем, дочь тупо не в себе, а инвалид безногим оказался. Дед — в полном разуме — в своей каталочке сидит и пребывает в тихой благодати.

— Всё равно мне ничего не будет, — говорит — я же инвалид, я ветеран! Мне юбилей Победы скоро праздновать!

(Что характерно, оказался прав: милиция развоевавшегося ветерана забирать не стала — всё равно придется отпускать.).

А вот итог: зять при смерти в реанимации лежит, дочь в другой больнице с микроинсультом скучает. А дедок лишь об одном жалел: нож, паскуда, туповатым был, зятя насмерть завалить не удалось. Утратил фронтовую хватку к старости.

— Ну так, дед, сейчас не сорок первый…

— Будет вам еще и сорок первый!

А потом и нам за Родину, за Сталина по сто грамм предложил.

А по мне уже хоть даже и за Берию.

И в таком угарном духе — день и ночь. Работали почти что без заезда: животы, сердца, инсульты, черт–те что. Пей–гуляй, рванина, называется.

А к утру народ как будто успокоился. Даже придремнуть немного удалось. Аж целых полчаса. Но тут же новый вызов поступил, очередные «боли в животе». Мы матерно вздохнули и поехали.

Поднять–то меня, разумеется, подняли, а разбудить забыли. Я на ногах стою, глазами мыргаю, вроде даже что–то говорю, но на самом деле сплю наполовину. Уработали меня за сутки, что уж тут поделаешь.

Иду себе такой сомнамбулой на вызов. Благодать.

Праздничный снежок кружит, искрится в фонарях, морозец радужный такой…

Ей–же–ей, когда бы не мой фельдшер, точно б был очередной типичный эпизод. С трупами, кровищей на полу и другими живописными деталями. Например, мозгами на стене. А лично мне мои, признаться, пока дороги.

Фельдшер мой как джентльмен в квартиру первым сунулся. А там — в квартире, в темном коридорчике — детинушка с воздетым топором. Над головой, в режиме бей–руби.

А он и рубанул. Буквально за мгновение до того мой фельдшер из квартиры пулей вылетел, меня куда подальше отпихнул и дверь ногой захлопнул. Вот тут как раз мужик и рубанул. Без слов, сплеча. И дверь насквозь пробил. Как в малобюджетном фильме ужасов.

А я — я, как в начале этой эпопеи, на пороге стоя, зевок давила, так и дальше бы стояла, рот раскрыв. Окончательно проснулась лишь тогда, когда напарник на себе меня по лестнице сволок и в машину нашу запихнул. Тогда же и про пистолет уже не к месту вспомнила.

Черта с два бы он, замечу, мне помог…

Третий случай с топором в моей карьере. Один Дайнека в «Пасынках», ни словом не соврав, живописал, о другом сама я в «Сказках» рассказала. Юмора уже не напасешься, право же.

И впервые, кстати, именно вот так — с порога, сразу же, не говоря ни слова. Ни за что и ни про что. Просто так.

Вот просто так. А почему бы нет. Не мелочиться чтоб, — в России, чай, живем.

Россия — щедрая душа…

Ну и как же не нажраться после этого?!!

Что всплывает из пучины.

Ежели кому–то кажется, что мир сошел с ума, а он одни нормален, — нет, не спешите звать на помощь психиатров. Мир, может статься, впрямь сошел с ума. Ну, весь не весь, но массовый снос крыш у народонаселения — явление по нашим временам обычное. Вполне. Я да–же бы сказала, что нормальное. Причем нормальное на–столько, что я уже порой в собственной разумности и адекватности готова усомниться.

А поди–ка в ней не усомнись, особенно к утру. Потому что сутки напролет теперь у нас как вызов, так через раз на каждый раз какой–то бред. Массовый такой, лицензионный, патентованный. А массы же — они ведь, как известно, правы. Так что, может, это вовсе и не бред? Может, это я чего в упор не понимаю?

Ну сами посудите. Нормальный диалог на вызове, обычный, непридуманный.

У бабушки высокая температура. Это повод к вызову такой. Приезжаю. «Какая у нее температура?» — уточняю. «А мы не измеряли!» — мне в ответ. Измеряю. Тридцать шесть и три. «Ну и с чего вы взяли, что у нее температура?» — «Так ведь ее трясет!».

А бабушку, естественно, трясет. В том смысле, что трясет вполне естественно. Болезнь у бабушки такая, паркинсонизмом старческий недуг научно называется. А таблетки от него закончились полмесяца назад. А сходить в аптеку родственникам лень, так надо полагать.

А я — что я, ведь я при исполнении, я так сразу матом не могу. Выдаю рекомендации, поскольку больше нечего, иду на выход. Родственники мне наперерез: «Так, доктор, а укол?!» — «Какой укол?» — «Так от температуры!!!».

А назавтра — жалобу и в суд, как они по телевизору научены. Журналисты же об этом каждый божий день народу говорят. Что врачи — они все из себя такие и сякие, а не–которые вовсе даже до того разэтакие, что ни в сказке, право же, сказать, ни пером, в натуре, описать.

Или еще. Уже по телефону. «У мамы гиперкриз, ее трясет». — «Давление ей измеряли?» — «Да. 180 на 120». — «А рабочее?» — «120 на 80». — «Ваша мама от давления принимает что–нибудь?» — «Лекарство (называет препарат)». — «А вы это лекарство ей давали?» И тут, внимание: «Нет». — «Но почему?» — «Так если ей лекарство это дать, давление (внимание!) ведь снизится!».

Без комментариев.

А вот еще сюжет. На вызове опять. У дамочки головушка бо–бо. «А почему бы вам таблетку не принять?» — «Мне денег на лекарства не хватает». — «Совсем?» — «Я сына содержу!» — «А, извините. Он что, инвалид?» А дамочка с апломбом говорит: «Он с высшим, — говорит, — образованием!».

Уже диагноз, да.

А вот еще, опять по телефону. Апофеоз всему. Старушка нам звонит. Ни «здрасте» вам, — императив такой: «Срочно присылайте мне бригаду!» — «А что у вас случилось?» — «Унитаз течет!» — «Сударыня, а вы не перепутали? Вы ж на «неотложную» звоните!» — «А куда же мне еще звонить? Сантехнику–то денег платить надо, а вам бесплатно делать всё для нас положено, так нам губернаторша по телевизору сказала. А не приедете — в суд жаловаться буду!».

Починяйте, доктор, унитаз…

А ведь и жалуются, даже еще как. Опять же — телевидением приучены. Вот жалоба, дословно, без купюр: «Я вызвала «неотложку» своему мужу, потому что он выпил и у него заболела голова. Врачи лечить его не стали, а вместо этого вызвали милицию, хотя мой муж никого не убил, а ножом грозился просто так. Милиционеры забрали его в отделение и сломали ему два ребра. Требую наказать «неотложную», и пусть теперь нам эти подлецы врачи больничный мужу за свой счет оплачивают, сволочи».

Я только орфографию поправила.

А еще какие перлы наши пациенты выдают, насмотревшись на досуге телевизора! Уже не знаешь, то ли улыбаться, то ли вправду психиатров вызывать, то ли за введение цензуры наконец–то ратовать. Хотя — цензура это зло. Лично я сторонница того, что журналистов надобно пороть. Публично, вдумчиво. Чтоб неповадно впредь.

Вот, к примеру, характерный эпизод. На ночь глядя моя давняя пациентка, интеллигентная пожилая дама с эзотерическими наклонностями, встретила меня потоком слез:

— Доктор, какой ужас, представляете! Сейчас по телевизору сказали, что через тридцать лет утонет всё: Франция, Голландия, Англия, а значит, Питер тоже. Что же будет, а, скажите, доктор?

А что тут скажешь? Разве что соврешь:

— Всё, наверно, не утонет, — говорю, — что–нибудь, возможно, и останется.

А дама о своем, не унимается:

— Магнитный полюс, говорят, уже в Канаде, географический теперь вообще исчез. Считается, что Англия всплыла, когда Атлантида утонула…

Я, конечно, утешаю пациентку как могу:

— Если Англия утонет, — говорю, — Атлантида, надо полагать, опять со дна всплывет. Англичанам будет, стало быть, куда переселиться.

Тут у дамы даже слезы высохли:

— Что вы, доктор, вы не понимаете! Знаете, зачем на самом деле НАТО на Сербию напало? Они же так заранее места в предгорьях занимают, когда на всех нас Мировой океан наступит, это факт!

Да, факты, как известно, вещь упрямая…

По мне же раньше сам собой наступит мировой пипец. А это, судя по всему, не за горами. И если срочно не оздоровить отечественное телевидение, то нацпроект «Здоровье» можно не реализовывать. Населения просто не останется. Точно ведь рванут места в предгорьях занимать.

Прости им, Боже! Они смотрят телевизор…

Ах, да. Еще один сюжет. По ящику такого не покажут. Неинтересно массам. Мелко. Пустяки.

Очередной звонок на наше отделение:

— Извините, — скромно говорят, — у нас тут старенькая бабушка в квартире. А участковый доктор к ней давно не приходил. А у старушки день рождения сегодня. Короче, «неотложечку» бы нам…

— А жалуется бабушка на что?

— Так я же говорю, что день рождения сегодня у нее. Просто «неотложечку» бы нам. ПОБАЛОВАТЬ БЫ БАБУШКУ!

Аминь.

Вот так мы и живем. А вы — вы улыбайтесь. Завтра станет хуже.

НТВ и доктор «скорой помощи».

Кстати, да — еще о телевидении.

Лет несколько назад компания НТВ–Петербург затеяла цикл передач. Что–то типа «Женских историй». О женщинах неординарных, талантливых и всяческим образом выдающихся.

Питер, как известно, город маленький, и у меня с редакторшей этой передачи оказалась общая знакомая. Как–то она обо мне обмолвилась, и редакторша активно воодушевилась: как! поэтесса (я автор пары сборников стихов)! на «скорой» работает! людей от смерти спасает! И тут же загорелась идеей сделать меня героиней одной из этих передач.

Надо сказать, мой образ у нее в воображении сложился и впрямь выдающийся: хрупкая женщина поэтической наружности с затуманенным вдохновением взором склоняется над изголовьем умирающего больного, возвращая его к жизни…

Красиво, аж спасу нет. Только вот ко мне всё это никакого отношения не имеет. Ни ко мне, ни к реальности. Но телевидение, доложу я вам, за свои заблуждения держится чрезвычайно стойко. В этом мне пришлось убедиться на собственной шкуре.

Приехала ко мне на работу съемочная группа. Во главе, понятно, режиссер — молоденькая восторженная девочка. И вот тут оно и началось.

Сначала им не понравилось, что облик у меня того…не слишком поэтический какой–то. А какой он должен быть к десяти часам вечера, когда я целый день без роздыху пахала? Или они рассчитывали, что я на работе если не стихи, то истории болезней гусиным пером при свечах пишу?

Ладно, в конце концов смирились они с тем, что Бог мне дал, и решили мое несовершенство антуражем подправить.

— Нам бы, — говорят, — руины какие–нибудь поживописнее и фонарь поскрипучее, а вы под ним на фоне машины «скорой помощи» свои стихи читать будете.

Ну, с руинами в Санкт–Петербурге не проблема, например на Лиговке у нас их пруд пруди, хоть снимай кино про апокалипсис. А тут как раз и вызов в те края удачно подоспел — дамочке бальзаковского возраста от водки дюже худо стало. Оживились телевизионщики, представили пресловутую пасторальку у изголовья пациентки — и полезли все в карету «скорой помощи».

А надо сказать, что дом, куда мы ехали, даже по меркам Лиговки — руина выдающаяся. Один бок выше, другой ниже, первый этаж расселен, на втором еще живут, на крыше деревце растет, а дверей в парадной и вовсе нет. И света нет. А лестница крутая и настолько уже исхоженная, что ногу на ступеньки только боком поставить можно. И посреди всего этого великолепия — огромная куча свежего, простите мне, дерьма. Петербург, культурная столица.

Девочку восторженную, которая всем этим цирком дирижировала, туда как–то не потянуло. А вот оператор со звукооператором за мной героически полезли. Я им русским языком объясняю, что в квартире им делать нечего, наши алкаши — народ отмороженный и от аппаратуры в два счета одни осколки оставят.

— Ладно, — отвечают, — мы только ваш вход и выход из квартиры снимем. А внутри звук запишем (и тут же микрофончик мне цепляют на халат), и потом этот звук на какую–нибудь романтическую картинку наложим.

Спорить я не стала, только предупредила, чтобы на лестнице поосторожней были — узко, опять–таки, ступеньки крутые, куча тут еще. Они меня обсмеяли — типа ребята крутые, с вертолета снимали, с парашюта снимали, что им эта куча? И пошли мы всем коллективом — впереди я на двенадцатисантиметровых шпильках, под мышкой папка, на плече кардиограф, в руке чемодан, в зубах сигарета, а за мною эти добры молодцы со всеми своими бебехами.

Молодцы на лестнице остались, я — в квартиру, как мне и положено. Вошла — и, очень мягко скажем, обомлела. Потому как моя «больная», в дупель пьяная, со стаканом в руке, на меня вызверилась и спрашивает: а х*ли ж ты пришла? Я ей прямо честно и ответила: а какого ж ты меня того же матерного слова вызвала? Она стаканом на меня махнула, по всей родословной обложила. Кыш, говорит, уйди, горячка белая.

Я в долгу, конечно, не осталась. Сама по родословной по ее вдоль–поперек прошлась и сверх того добавила. Выхожу — а оператор меня в кадр поймать пытается. Влево, вправо с камерой — поймал! Не столько, правда, меня, сколько ту самую кучу под ноги. И на ней же по всей лестнице проехался. Но камеру из рук не выпустил. Профессионал.

Профессионала отмывали долго. Все спиртовые салфетки из моего чемодана извели, к ларьку за минералкой дважды съездили. Романтики у телевизионщиков, конечно, поубавилось. И то — такой звукоряд ни на одну приличную картинку не наложишь…

Но народ от своего не отступил. Загнали меня под фонарь, и я им битый час стихи читала. Наконец угомонились и решили напоследок снять красоты ночного Питера из кареты «скорой помощи». Но только чтобы при этом внутри свет горел, а я бы с видом поэтическим то ли вирши на бланке истории болезни кропала, то ли алкогольный статус этой швабры описывала.

Операторы девочке объясняют — если в салоне будет свет гореть, то изнутри пейзажи не снять. А если будет темно, то весь мой томный облик незамеченным останется. Ругались, ругались — даже моего водителя достали. А надо сказать, что он примерно за год до того со мной в съемках уже участвовал. Тогда телеканал «Культура» о «Пасынках Гиппократа» большой сюжет снимал, а я туда как главная героиня романа попала.

Так вот, молчал мой водила суровый, молчал, а потом не выдержал:

— Слушайте, — говорит, — вот до вас «Культура» тут работала, так они за полчаса всё сняли. А до того еще голландцы целый фильм о Вежиной снимали, те за два часа легко управились. А с вами я уже четвертый час мотаюсь, а материала сняли — с гулькин член!

Энтэвэшники от потрясения заткнулись, за пять минут всё споренько досняли и рассосались в неизвестном направлении.

Передачу, кстати, я так и не увидела, поскольку телевизор не смотрю. Так что не знаю даже, что из этого всего в конечном счете вышло.

А что б ни вышло — толку–то с того…

А знакомая моя, которая меня в эту историю втравила, уверяет, что теперь кое–кого на НТВ от одного упоминания обо мне в конвульсиях трясет…

Впрочем же — и это тоже слава.

Другой–то всё равно уже не будет, надо полагать…А знакомая моя, которая меня в эту историю втравила, уверяет, что теперь кое–кого на НТВ от одного упоминания обо мне в конвульсиях трясет… Впрочем же — и это тоже слава. Другой–то всё равно уже не будет, надо полагать…

В поисках точки «джи».

Массовый снос крыш у нашего народонаселения…

Ладно, ладно, хорошо. Не стану повторять, самой уже наскучило. Я лучше о законе парных случаев на примере одного дежурства расскажу.

Штука это иррациональная, но статистически сугубо достоверная. Сама в очередной раз убедилась.

Дежурство началось с телефонного звонка. Очень стеснительная дама желала проконсультироваться непременно с врачом и непременно женского пола. И шепотом призналась, что они с сексуальным партнером два часа искали точку «джи» для достижения неземного удовольствия. Но вместо космического оргазма ей почему–то теперь больно мочиться. Я тоже шепотом посоветовала ей принять ношпу, а заодно утешила, что поиски пресловутой точки обычно ничем иным и не заканчиваются.

Замечу в скобках: эти поиски действительно ничем иным по большей части не заканчиваются, кроме как вульгарным асептическим циститом. Я это как специалист вам говорю, как лекарь и — ну, сами догадаетесь.

Наше многомудрое народонаселение располагает пресловутую точку в верхней части влагалища, на границе второй и заключительной его третей. То есть как раз там, где к наружной стенке влагалища практически вплотную примыкает мочевой пузырь с входящей в него парой мочеточников. Именуется сие аллантоисным треугольником, и в этом самом треугольнике, во–первых, легче всего возникают воспаления, а во–вторых и в главных, там скапливается весь высыпающийся из мочеточников песок. И если таковой песок имеется (а он как правило имеется), энергичная долбежка в это место животворящим органом приводит к результату м–м… не столько, скажем так, желаемому, сколько предсказуемому.

Кому–то, впрочем, и цистит оргазм.

В общем, тем, что не одна она такая, дамочка утешилась. Дальше началась обычная рутина. Тон все сутки задавали жертвы СМИ.

Насмотрелись наши не в меру впечатлительные граждане программ про страшный свиной грипп — и давай на «скорую» названивать. Истерики достойные плоды: подо–зрение на свиной грипп, контакт с подозрением на свиной грипп, подозрение на контакт с подозрением на свиной грипп. Ну, здесь закон парности случаев как будто ни при чем, хотя… Из почти трех десятков таких вызовов ровнехонько два случая подряд на грипп и вправду потянули.

Если утро началось с сексуально пострадавшей дамочки, то ночь — с концерта пострадавшего на том же фронте субъекта уже мужского пола.

Вызвало нас в полночь этакое молодое офисное чмо и прямо с порога возопило, что три дня назад оно имело любовь с дамой. А даму оно сняло не где–нибудь, а около Московского вокзала. А в процессе любви порвалось средство индивидуальной защиты. А после этого дама призналась, что у нее гепатит С. И теперь ему нужен экспресс–анализ и профилактика, причем немедленно, потому что жить ему осталось неделю.

Пытаюсь объяснить, что экспресс–анализ «скорая» ему сделать не может, а профилактикой волшебным средством под названием «спиодин» следовало озаботиться те самые три дня назад. Попутно вежливо интересуюсь, почему же жить ему осталось именно неделю.

В ответ молодой человек, брызжа слюной, принимается уличать меня в вопиющем невежестве. Оказывается, весь Интернет полон леденящих душу историй о фульминантном гепатите, убивающем больного за десять дней. Три дня уже прошло, и теперь мы на ночь глядя обязаны спасти его от неминучей смерти, иначе он нас затаскает по судам.

Ладно, по судам так по судам; как вы к нам, так и мы к вам. Дурачков не грех и поучить. Елейным голосом интересуюсь, как он за неделю думает успеть подать исковое заявление, а заодно — с чего это он взял, что у его прекрасной дамы только гепатит С? У тамошних жриц любви обычно полный букет, то есть гепатиты В, С, D, F и СПИД до кучи.

При столь неожиданном известии молодой человек рухнул в обморок, выдал судороги и натуральным образом обделался.

Привели мы этого новоявленного кадета Биглера (ежели кто помнит «Бравого солдата Швейка») в чувство и — поскольку на анализах и профилактике клиент по–прежнему настаивает — повезли его в инфекционную больницу Боткина. Не объяснять же ему, что из приемного покоя его всё одно пинком под зад выставят. Клиент всегда прав: если хо–чет за полночь с противоположного конца города до дома добираться, пускай проветрится. Будет время исковое заявление сочинить.

Естественно, врач приемного покоя, выслушав всю эту галиматью, послал его куда положено. То есть в поликлинику, анализы сдавать. И то через две недели, потому как раньше гепатит по определению проявиться не может. Так ведь клиент и здесь не успокоился: догнал нашу машину и буквально прицепился к ней, умоляя ввести вакцину, которая у нас, сволочей, как опять–таки всему Интернету известно, всегда ДЛЯ ЛИЧНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ имеется…

Прямо оттуда (помнится, я начала с закона парности случаев) попали мы опять на гепатит, но уже не на гипотетический, а на вполне состоявшийся, с циррозом и асцитом. Болящий с вечера принял слабительное, через положенное время ощутил позывы и — вызвал «неотложную». Я честно спросила, чем мой приезд заменит священный акт дефекации? Не проще ли было пойти и, пардон, погадить? Родственники на меня едва не с кулаками:

Доктор, да вы что? ЭТО ЖЕ ОПАСНО!!!

Не устаю удивляться чуду человеческой глупости.

А когда устану — профессию пора будет менять.

И боюсь, что этот день не за горами…

В общем, так мы с шутками и прибаутками катались до утра. С утра беру последний вызов — у молодой дамы приключились боли в животе. Пытаюсь выйти из поликлиники (наша «неотложная» при поликлинике находится) — дверь блокирована толпой чающих талончиков к специалистам. С шести утра чают, болезные.

Ладно, в двери кое–как протиснулась с кардиографом на плече, за мной мой сонный фельдшер с чемоданом. Глас народный из толпы:

Врачей–то пропустите!

И какой–то особо далеко продвинутый товарищ, нимало не стесняясь:

Да какие это врачи? Пособники смерти!!!

Повторюсь: как вы к нам, так и мы к вам. Я развернулась посмотреть на эту очередную жертву нашей журналистики, кардиограф на ремне описал дугу и четко угодил товарищу под дых. Не стану утверждать, будто это у меня случайно получилось. Гражданина натурально скрючило. Ну, извиниться я, конечно, извинилась, но на всякий случай всё–таки добавила:

Дядя, личико–то не стесняйся, покажи, чтоб я тебя запомнила!

Толпа, что характерно, резво поредела…

Ну а что до дамочки с болями в животе — полагаю, вы уже и сами догадались. Я так сразу же, с порога, на голубом глазу:

Вы не точку «джи», случайно, искали?

Дама, со священным трепетом:

Как вы узнали, доктор?!!

Как–как…

Вот так вот — см. выше — и узнала.

И кстати, да. Хотите верьте, не хотите доверяйте, но когда я эту вот рассказку села после смены записать — перегорела лампочка в моей настольной лампе. Бывает, пустяки, ввернула новую. Только дописала до конца — а лампочка опять перегорела. Закон, опять же, парных случаев. На деле, наяву. А вы мне — сказки, сказки…

Какие ж это сказки?

Это — жизнь.

Непридуманные диалоги Бонус–файл.

О тридевятом царстве, тридесятом государстве… А впрочем, ну его. Не буду я сегодня сказок вам расска–зывать. Пускай больные сами говорят.

На вызове. «Ну–с, что у вас болит?» Больная, с этаким апломбом: «Вы врач, вот и решайте сами!» Врач (то бишь я, чего скрывать–то): «Ладно, хорошо. Тогда поступим как ветеринар с коровой». Больная, настороженно: «А это то есть как?» Я, ровным тоном: «Сделаем укол, но ежели к утру не полегчает — усыпим».

В игнор, друзья мои, деонтологию.

Вот такой звонок на «неотложную». Баба заполошная звонит: «Здравствуйте, а мы переезжаем!» — «В добрый путь. А мы–то здесь при чем?» — «А у нас тут бабушка лежачая. Ее на носилках надо нести. А у нас носилок нет и тащить их некому!» — «Сочувствуем. Но мы–то здесь при чем?» — «Как при чем?! А бабушку нести?! Для чего же еще ваша «неотложная»?!!».

Диспетчерша дар речи утеряла и трубку старшему дежурному врачу передала. Мне–то что, за мной не заржавеет: «А может, — говорю, — вам мебель заодно помочь перетаскать?» А дамочка, ВСЕРЬЕЗ: «А можно, да?».

Хрустальная мечта расейского народонаселения. Халявное бюро добрых услуг «Неотложная помощь». Мебеля одной рукой таскать, другой — уколы ставить… унитаз, опять же, починять…

Эх, знало бы это халявное народонаселение, о чем мечтаем МЫ…

* * *

А вот еще звонок. Больная вызывает: ноги чешутся. «А вы помойте их». — «Как, просто так помыть?» — «Ну, хорошо бы с мылом». — «И что — и всё?! Вы, значит, не приедете?!» — «Вам ноги мыть?» — «Я губернаторше пожалуюсь!!!» Ужо. Я, как всегда, в своем репертуаре: «Хоть сразу президенту, — говорю. — Может быть, он к вам приедет, ноги вымоет». — «Да как вы смеете! Ведь он же президент!!!» Весомый аргумент.

Какой народ, такой и…

Ну их в баню.

* * *

И оптом, коротко.

Очередной звонок на отделение. «Это, случайно, не «неотложная помощь»?» — «Случайно «неотложная помощь»». Молчание. Затянувшаяся пауза. Диспетчер, не выдерживая наконец: «А вы, случайно, не больной?».

* * *

А вот уже не диалог, а монолог.

Медсестра в приемном покое больницы, без знаков препинания, на одном дыхании: «Паспорт полис понос есть?».

Диспетчер с вызывающей по телефону: «И часто ваш муж пьет?» — «Не часто, но помногу». — «А это как?» — «А дважды в месяц, но по две недели».

Дедок восьмидесяти лет. Четыре дня не просыхал, на пятый— страшно стало. «Что страшно–то?» Дед, с непритворным ужасом в глазах: «Пить, доктор, дальше очень страшно стало!».

Очередная дамочка зело бальзаковского возраста. «Доктор, у меня сегодня сердце бьется!» — «Ну, хорошо, что не наоборот». — «Доктор, вы меня не понимаете, — и с чувством, томно прижимая руку к своей молочной железе, что характерно правой: — Оно сегодня БЬЕТСЯ!».

К последнему: см. «Основной инстинкт».

* * *

Не диалог, не монолог, а просто дурь. Кромешная.

С Центральной диспетчерской «скорой помощи» (это которая «03») передали вызов: «Нагноившийся укус домашнего животного». С Центром не поспоришь, мы поехали…

С трех раз: кто покусал алкоголичку? Ответ неверный. Правильный — БЛОХА.

* * *

А вот на сей раз грустная история. Кстати или нет, но почему–то вспомнилась.

Как–то ночью часика так в три умилила меня пожилая парочка. Заслуженная парочка такая, эпохальная. Давеча шестидесятилетие семейной жизни старики отметили. Реликт.

Вызвал дед на «парализовало», речь у бабки, дескать, отнялась. Приезжаю. Бабушка и впрямь в глухом молчании лежит. Вот только взгляд–то у нее вполне осмысленный, и все рефлексы в норме. Нет, чую сердцем, что–то здесь не то.

Выставила деда я из комнаты. «А теперь колись, бабуля, — говорю, — в чем дело, а?» А старушка отвечает ясным голосом: «Да просто говорить мне с ним давно осточертело!».

Грустно долго жить на свете, господа.

* * *

Еще достопечальный эпизод. Бабуле девяноста лет приснилось, будто она к вечеру умрет. Старушка философски к делу отнеслась: оделась во всё чистое, легла себе спокойненько и мирно ждет костлявую с косой. А внуки «неотложку» бабке вызвали. А старушка обещание сдержала: доктор (я, бишь) в дверь — а бабушка туда, где ни печали нет, ни воздыхания. Вот нет чтобы на пять минут пораньше отойти! Старушке по большому счету всё равно, а мне мороки пуд. У меня ж, как ни крути, — «чехол» в присутствии, куча писанины в связи с ним…

То–то бабушка резвилась, с неба глядючи.

* * *

А вот история немного веселее. Хотя, опять–таки, смотря как посмотреть, извините мне опять такую тавтологию.

Глубокой ночью едем мы на вызов. В машине — водитель, фельдшерица и я. Подъезд к дому загроможден легковушками, водитель останавливается метрах в пятидесяти от парадной и напутствует: «Девочки, кончите — кричите громче!».

Поднимаемся, звоним в квартиру. Открывает больная и радостно всплескивает руками: «Ой, а это вы — девочки по вызову?!».

Ужо. До сих пор я в простоте душевной полагала, что я вообще–то доктор «скорой помощи». А оказывается, я — девочка по вызову, которая громко кричит, когда кончает…

Надо же так ошибиться с выбором профессии!

* *

И на десерт. Жаль, было не со мной. На одной из подстанций «скорой помощи» работает ну очень пожилая докторица. Всю свою сознательную жизнь работает. На одном и том же месте. Приезжает как–то раз она к больной, та радостно: «Ой, доктор, — говорит, — а вы когда–то мою бабушку лечили! И бабушка умерла. А потом вы мою маму лечили. И мама тоже умерла». Докторица, в задумчивости, натягивая резиновые перчатки: «Ну что ж, а теперь я и вас полечу…».

Как было сказано: вот так мы и живем.

Оборотни в халатах.

Так мы и живем, как было сказано.

По средствам, в общем–то, живем. Как и большинство бюджетников — посредственно.

Это еще в тридевятом царстве, тридесятом государстве началось. Еще первый нарком здравоохранения СССР тов. Семашко, назначая врачам грошовую зарплату, сказал как обрубил: «Народ своих врачей прокормит!» Так с тех странных пор и повелось.

Тенденция, однако. А реформаторы ее усугубили.

А народ — куда же денешься — кормил. Когда, конечно, мог. А когда не мог, тогда подкармливал.

Вообще–то, умный пациент врача всегда благодарит. И совсем не обязательно деньгами. Нет, деньгами тоже благодарность выражать не возбраняется. Но я тут ради любопытства на глазок прикинула, чем за годы беспорочной службы в роли «скорого» врача меня мои больные осчастливили.

Вот только выборка:

…косметика разнообразная, включая всевозможные французские духи отнюдь не польского разлива, порядка четырех — пяти кг. В основном, что характерно, ни за что, просто от приятности общения…

…сервиз кофейный, «костяной фарфор». Подарок от интеллигентной дамы, которую я убедила в том, что от похмелья не умирают даже после лечения наркологов; в последнем, впрочем, не уверена…

…ювелирные изделия из серебра с полудрагоценными камнями почти на два кг. Живет на нашей территории обслуживания ювелир с мочекаменной болезнью. Почему–то этот ювелир уверен, что только из моих животворящих рук баралгин ему снимает почечные колики…

…набор резных шкатулок и шкатулочек, всего четыре штуки. От талантливого художника–неврастеника, который клянется, что его несуществующая аритмия пропадает, как только я вхожу к нему в квартиру…

…одни наручные часы, швейцарские, правда не из самых дорогих. За то лишь, что я честно выслушала все семейные проблемы дамы с гиперкризом, а когда она закончила свою печальную повесть, гиперкриз у дамы тоже кончился. Без какого–либо медикаментозного вмешательства…

…книг разных и хороших две большие полки. Есть даже раритеты ХIХ века, в основном — за что особенно ценю их — медицинские. Ну, это — от реликтов недобитой до сих пор чубайсиадой питерской интеллигенции, естественно…

…еще на полке накопилось хрусталя. Хрусталь, как правило, преподносился в качестве приложения к спиртному — мол, чтобы было куда наливать…

…а вот само спиртное, всякие конфеты, шоколад, домашние варенья и соленья, пироги я уже на всякий случай не считаю. Хотя бы потому, что и без этих тонн уже не сказка это, а донос на самое себя какой–то получается…

Что есть, короче, — и за то спасибо. И за «спасибо», если от души. Ну и деньгами, ясно, благодарность выражать не возбраняется…

(Не возбранялось бишь, глагол в прошедшем времени. А для охотников на «оборотней в халатах» я на всякий случай в настоящем поясню. В отличие от вас, деньги у клиентов мы не вымогаем — мы их только в благодарность принимаем. Иногда. За уже сделанную от и до работу, не наоборот. Разница, замечу вам, принципиальная.).

Примерно так народ нас и кормил. Когда, понятно, мог. А когда не мог, тогда подкармливал. А потом уже и этого не смог.

Потом в стране случилась демократия. Бедные совсем уж стали бедными, а богатые — они ж разбогатели–то отнюдь не потому, что все из себя такие умные и дальновидные, а потому что подловатые и жадные.

В общем, деньги у народа как бы кончились. А ум и совесть — с ними заодно. А тут еще кто больше всех успел наворовать, остальным войну с коррупцией устроили. Чтобы, наверно, не завидно было.

А кто, опять же, тут среди всех «оборотней» крайний? Ясно ж — мы. А чтобы в этом мы не сомневались, в начальственных верхах приказ оформили, строжайше запретив нам «принимать от пациентов деньги, ценные подарки и иные вещи, могущие быть расцененные в качестве оплаты обязательных услуг в косвенной и опосредованной форме». И расписаться в том, что с этим канцелярским изыском мы поголовно ознакомлены, заставили. Чтоб впредь ни–ни, и думать не моги.

А для больных и для особо непонятливых наша дама–губернатор грозный спич по телевизору озвучила. В том смысле, что врачей теперь нельзя благодарить. Ни боже мой, ничем, ни в коем случае. Ни деньгами, ни цветами, ни.

Спаси–убереги всех, даже шоколадками. Шоколадками причем особенно ни–ни.

(Может, кто–то шоколад градоначальнице облыжно запретил, вот теперь она на нас и отрывается?).

Тут народ порядком растерялся. Получается, врачей благодарить теперь совсем ничем нельзя? А чем же тогда, спрашивается, можно?

Ну, чем–нибудь, наверно, можно, было бы желание.

Поехали тут наши мужики к очередной температурящей больной. Бригада, врач и фельдшер, оба из себя как на подбор шкафообразные. Суровые такие мужики. А дело было как раз после этой губернаторской филиппики.

Через полчаса назад приехали. Странноватые. Красны как маков цвет. Оба–два с посильной благодарностью в мужских натруженных руках.

С дамскими чулочками на кружевной резиночке.

Нежно–нежно розового цвета…

Я, понятно, в стороне остаться не могла:

— Мальчики, вас что, уже отпидарасили?!

От возмездия увернулась. Но с трудом.

А с другой–то стороны: оно и правильно. Берите что дают, в другой раз, может, и того не будет. Тем более о том, что мужикам чулок дарить не полагается, губернатор ведь ни слова не сказала.

Долго наши мужики комплексовать не стали. Хотели было меня всё же для порядка зашибить, но передумали. Вместо этого к чулочкам так и сяк примерились и творчески к обновкам подошли. А именно: на головы себе их натянули и на вызов в этом благолепии поехали. Благо тут как раз наш местный сумасшедший позвонил и душевного участия потребовал. Вот мужики чулки на морды нацепили и поехали.

А назад уже вернулись без чулок. И только через три часа. Пришлось в итоге дожидаться психиатров. Потому что пациент, такой гламур узрев, совсем с ума сбежал. На четвереньках. И кусаться начал.

Вот, собственно…

А собственно, и всё. Хотя…

Уважаемая госпожа губернатор! Нельзя ли нам обратно хотя бы шоколадки разрешить? А то ведь от такой борьбы с коррупцией сплошная неприличность, право, получается!

Ну правда же.

Сон разума.

Вообще, сон разума у нас в стране рождают реформаторы. Больше ничего родить у них не получается, напрасно только тужатся. Так что весь наш массовый снос крыш — он сверху начинается. Очередной сквозняк в чиновничьих мозгах в низах такое порождает — закачаешься. А у наших реформаторов в мозгах сплошной сквозняк.

(В психиатрии, к слову, даже термин есть «бред реформаторства». Свойственен паранойяльному синдрому, присущему шизофрении, например. Мораль? Лечитесь, господа.).

Но это так, вообще. А в частности, наш разум — штука иррациональная. А если беспристрастно разобрать, то даже неразумная. Сколько ты ни убеждай его быть законопослушным, сколько ни тверди о мудрой целесообразности затеянной реформы «скорой помощи» — никак он исторический момент не хочет понимать. И в кошмарных снах по полной отрывается.

Прикорнула я тут как–то между вызовами. У нас так хоть и редко, но случается, что на сутках удается чуть вздремнуть. И приснилось мне сплошное светопреставление.

Сплю и вижу: реформировали–таки службу «скорой помощи». В точности как всё и обещали — всех врачей и всех водителей заради экономии уволили. А на каждой машине теперь работают два фельдшера: фельдшер–водитель и фельдшер м–м… фельдшер. И приказано им в обязательном порядке каждого пациента в больницу везти. Для оказания квалифицированной медицинской помощи, потому как по закону фельдшер сам лечение не может назначать.

Хорошо, приказано — исполнено. Всех везут. Больных, здоровых, старых, молодых, сердечников, инсультников, наркоманов, пьяных–битых–резаных. В городе — автец на автеце с участием «скорой помощи». А попробуйте–ка сами сутки напролет носилки потаскать — и сразу же за руль…

Большинство, положим, доезжает, наши фельдшера — ребята закаленные. А у больницы — транспортный коллапс: везут же всех, не слишком разбираясь. Кареты «скорой помощи» у приемного покоя в три ряда стоят, гудят надсадно, ерзают. Очередь уже на километр протянулась и час от часу множится.

А в приемном покое и того хуже. Сидячие места с утра кончились, на каждой каталке по два пациента валетом лежат. Остальные стоят тесно, плечом к плечу. И это хорошо, потому как если кто даже и сомлел, то всё равно стоит, падать–то некуда. Какая–то активистка вдоль очереди бегает, всем порядковые номера на ладошках пишет и каждые пят–надцать минут перекличку устраивает. Кто не отозвался, того вычеркивает. У одной дамы муж так стоя опочил, его вычеркнули, а она всё возмущается: да как же это так! живого двое суток не смотрели, так пускай хоть мертвого осмотрят!

Больничные охраннички за невеликую мзду в начало очереди страждущих пристраивают. Особо шустрая адвокатская контора столик в коридоре арендовала и всем желающим жалобы в прокуратуру оформляет, так сказать, не отходя от кассы. Тоже не задаром, разумеется. Какой–то дедок, три дня в приемном покое просидевши, аккордеон из дому выпросил и песни революционные поет, А народ вокруг ему всё громче подпевает.

А бойкая такая бабушка–старушка старичка своего одноногого из очереди самочинно забрала и к дому на каталке покатила. Прямо по проезжей части, точно в центре, по двойной сплошной. Машины от нее шарахаются, бьются, больничная охрана на бегу казенную каталку отобрать у бабушки пытается. Дед от охраны костылями отбивается и в голос на всю улицу блажит: войну я пережил! разруху пережил! застой и перестройку пережил! И реформы, дед кричит, вам всем назло переживу! На Берлин! За Родину! За Сталина!

Бурлит толпа, волнуется, помощи требует. А врачи из ординаторской нос высунуть боятся — разорвут! Да и не выйти, даже если б и хотели, потому как дверь народом намертво заблокирована. Милицию пытались вызвать — так менты приехать отказались. Во–первых, никакие не менты теперь мы, говорят, а полицейские, а во–вторых, тут войсковая операция нужна. А в армии — у них своя сплошная реформация.

Главврач больницы от такого здравоохренения загодя на санитарном вертолете улетел. Прямиком в министры здравоохранения. Потому что как раз этот главный врач (наяву — директор питерского Института скорой помощи) всю реформу «скорой помощи» придумал и теперь плоды ее заслуженно пожал. У них, у реформаторов, ведь как — чем больше зуда реформаторства в мозгах, тем им выше должность полагается.

А безвинно уволенные доктора «скорой помощи» тоже в стороне от шоу не остались. Часть с плакатами у больничных ворот стоит, на плакатах надписи: ««Скорую» — в каждый дом!», «Верните нас народу!» Часть в палаточном городке протестует, без затей в больничном скверике устроившись. А часть и вовсе голодовку объявила. А бывшие их пациенты к ним из больничной очереди за советом бегают и подкормить пытаются. Доктора все хоть и исхудали, но от еды отказываются. Нельзя нам, говорят, от вас подарки принимать. Нам губернатор даже шоколадки запретила!

Как водится, на сенсацию журналисты слетелись. Мечутся вокруг больницы с камерами и микрофонами, внутрь попасть пытаются — а не пускают, вас тут не стояло. Кто–то слишком шустрый прорваться силой решил, так сразу ребра ему граждане намяли. Тут же крик до неба поднялся: нападение на прессу! охота на журналистов! требуем защиты у правительства! А помятый сунулся за помощью к «скоропомощным» медикам с плакатами. А те ему добавили. И правильно. Нас грязью поливал? Склонял по телевизору нас таком, сяком, вдоль–поперек и всяко? Любишь гадить — что ж, люби в дерьме лежать.

А машин уже на город не хватает. Те, что фельдшера–водители пока что не разбили, у больницы всё еще стоят. Болящие на неделю вперед на вызов «скорой помощи» записываются. Диспетчера уже во временах путаются. У вас давление поднялось? Ах, еще нет? Но вы уверены, что в точности через неделю оно у вас поднимется? Тогда записываем. Да, через неделю фельдшер у вас будет. Но если вы к тому моменту будете хоть как–то себя чувствовав, то за сутки вызов лучше отменить. Может быть, тогда вы даже выжить сможете.

А реформаторы опять не унимаются. Раз такая очередь образовалась — зачем же телефон напрасно занимать, на диспетчерскую ставку деньги государственные тратить? Вызов «скорой» — через Интернет! Зарегистрировались быстренько на сайте, заявочку оформили — и ждем–с. Всем ура, у нас теперь модернизация!

А машины всё гудят, народ волнуется, пациенты оптом Богу души отдают… у реформаторов от этого всего оргазм проистекает… благодать!

Жаль, не досмотрела, чем всё кончилось, — диспетчерша на вызов подняла. Очередной инфаркт, опять реанимация. Рутина, в общем, дамы–господа.

А этот сон я всё равно еще увижу. Наяву. Потому что если наших, извините, реформаторов не начать по–скорому лечить, то наяву всё скоро даже хуже будет.

Вы уж мне верьте. Я форменный пророк.

Интеллигентный человек.

Не в тему, но по существу. Отработала я давеча очередную смену. Дежурство как дежурство, два случая тяжелые, двадцать — просто дурь. Даже улыбнуться было нечему.

А у нас, отметить надобно, на отделении имеет быть ремонт. На всей «неотложке» одно жилое помещение оста–лось: столовая, она же конференц–зал, она же комната отдыха, она же ночью спальня.

Так вот, пытаюсь я после дежурства до прихода новой смены успеть переодеться в этой комнате из рабочего в цивильное. Едва я шмотки приготовила — вваливается задумчивый коллега. Милейший человек, чертову прорву лет вместе работаем. Только это всё равно не повод при нем за просто так стриптиз устраивать.

Взываю к его чувству такта:

Слушай, ты интеллигентный человек?

Интеллигентный человек:

А что, в кактус нассать надо?

Я, обалдев с такой–то простоты:

Да чтоб тебя…

Коллега, с живостью:

Ну, если постараться, можно и насрать!

Объясняю прямым текстом:

Слушай, ты, интеллигентный человек, блин, слово непечатное! Мне переодеться надо!

Коллега, мрачновато:

Ну и что?

Я, для тупых:

А то, что я, конечно, понимаю, что в твоем почтенном возрасте за голыми женщинами уже не подглядывают — на них просто пялятся. Мне в общем–то плевать, но заранее предупреждаю: на Дженнифер Лопес я уже не потяну!

Коллега, откровенно заинтересованно:

А на кого потянешь?

Я, самокритично:

Ну, разве что на Сигурни Уивер в четвертой части эпопеи про Чужих.

Коллега, философски:

Хоть на самих Чужих! У меня, блин, с этой слово непечатное работой, блин, всё равно ни на кого не встанет…

Поворковали, блин.

Ладно, переодеваюсь; если уж на то пошло, лично мне пока стесняться в самом деле нечего.

А вот теперь представьте: в самый, можно сказать, патетический момент — виноватый голос фельдшера из дальнего угла, мы выоношу за разговором как–то не заметили:

А почему ни на кого не встанет? У меня вот, извините, встал…

И — реплика коллеги, достойная скрижалей, со всем могучим превосходством жизненного опыта, тяжелым таким басом:

Молодой ышшо…

А по мне так ничего. Оптимистичненько.

На хрена вороне крылья.

И просто зарисовка напоследок. Вместо эпилога. Очень коротко.

Перекуриваю как–то утром я у поликлиники. И картинку созерцаю. Маслом. С выставки.

Идет похмельный мужичок с бутылкой пива в нашу поликлинику. Мужичок здесь, сразу скажем, ни при чем. Он просто делает очередной глоток и недопитый сосуд у входа оставляет, на ступеньках. И — на прием к врачу.

А с ближайшего дерева немедленно слетает ворона и начинает эту бутылку обследовать. Очень любопытная ворона. Исхитрилась, заглянула в горлышко — и обнаружила там явное наличие животворящего напитка. Попыталась было унести бутылку в лапе — не зацепиться, скользкая.

Тогда мудрая ворона роняет бутылку на бок. Часть пива вытекает, ворона его тут же выпивает. Хорошо. Но мало.

Тогда ворона наступает лапой на горлышко, бутылка наклоняется. Еще толика пива вытекает, ворона его жадно выпивает. Значительно лучше. Но хотелось бы еще.

Тогда ворона аккуратно спихивает бутылку со ступенек горлышком вниз. Остатки продукта выливаются, ворона.

Байки со «скорой», или Пасынки Гиппократа

Вдохновенно их употребляет и минуты три пребывает в заслуженном блаженстве.

А потом ворона встряхивается, каркает, взлетает — и со всей дури шарахается о дерево. О то самое, с которого слетела. Брякается вниз, мотает башкой — и степенно удаляется пешком. Чуть пошатываясь и слегка зигзагом. От избытка впечатлений, надо полагать.

И чем–то тут таким родным, родственным таким от этой птицы вдруг на меня повеяло…

Мораль?

А вот: почти автопортрет.

Понимайте это как умеете.