Притчи, приносящие здоровье и счастье.

Вы держите в руках уникальную книгу. Выполняя несложные задания, вы день за днем, постепенно выправите свой энергетический баланс, исцелитесь, обретете гармонию и счастье, качество вашей жизни заметно улучшится. Начните с чтения исцеляющих притч. Читайте их вдумчиво, в том темпе и ритме, который вам кажется наиболее органичным именно в этот день (ведь один день вашей жизни не похож на другой). Главное не делайте это механически. Важно, чтобы каждое слово вошло в вас, начало совершать особую благодатную работу по гармонизации вашего внутреннего мира.

Также в книге вы найдете уникальные ментаграммы, заряженные на здоровье, счастье и любовь. Работая с ними каждый день, вы обретете состояние гармонии с внешним миром. Кажется, мы все забыли, что человек – часть окружающего мира, но из-за нашей безумной жизни мы выпали из естественного состояния – состояния счастья! Помните, что любую проблему можно решить, главное – вовремя опомниться и начать действовать. Как работать с ментаграммами расскажем чуть ниже, а пока несколько слов о самой методике.

Методика работы с ментаграммами является результатом многолетних исследований, проведенных в НИИ ТРАДИЦИОННОЙ МЕДИЦИНЫ. Изучалось влияние психического статуса пациента, эмоционального состояния и жизненной проблематики на его здоровье и внешний вид. Изучались влияние и значение точек акупунктуры на душевное состояние человека. Определилась абсолютная корреляция состояния точек акупунктуры и внутреннего мира пациентов.

Согласно древней китайской медицине, сердце человека «открывается» на лице, поэтому все чувства и эмоции, пережитые за жизнь, отображаются на нем, как в зеркале. Лицом человек проявляется в мир и получает практически всю информацию о нем, поэтому «все, что входит в человека и выходит из его внутреннего мира на психоэмоциональном уровне» оставляет свой отпечаток в физическом плане на лице, где расположено множество мимических мышц, сосудов, нервов, а также около пятисот точек акупунктуры.

Когда ребенок рождается, то его внутренний свет совершенно беспрепятственно проникает сквозь межщелевые контакты клеток, орошая весь организм светофотонами. Поэтому все дети так прекрасны. С возрастом проявляются чувства и эмоции, появляются блокады и травмы, болезни. Все это перерабатывается сердцем и автоматически отражается на лице, где и может задерживаться в виде масок. Таким образом, в течение жизни эти маски – отпечатки происшедшего – независимо от нашего желания накладываются на лицо одна на другую, постепенно меняя наш облик. Появляются морщины, дефекты кожи, изменение её окраски и качества. Самое главное – изменяется световой код – частота света, излучаемая глазами, по которому подсознательно люди оценивают друг друга.

Говоря о красоте и здоровье, мы имеем в виду не только правильность черт лица, но и харизму и обаяние человека. Можно иметь «не правильное» лицо, согласно общественным канонам, но быть при этом очень привлекательным.

Мой метод – это снятие «психосоматических масок» с лица пациента, тем самым возвращая ему первозданную красоту. Для этого используется акупунктура и специально разработанные ментаграммы. Читатель включается в процесс, в котором возможно кратковременное проявление старых, забытых чувств и эмоций, воспоминаний и переживаний. Так исчезают маски. Поэтому читатель должны об этом знать.

Итак, в книге вы найдете по 15 ментаграмм, заряженных, соответственно, на здоровье, счастье и любовь.

Перед ментаграммами вы найдете изображение Звезды-Семериды. Приступая к работе с ментаграммами, поставьте на изображение Звезды стакан с водой. По истечении 3 минут выпейте воду.

Первым этапом работы с ментаграммами является их рассматривание.

Рисунок ментаграммы, его мелкие и крупные детали продуманы таким образом, чтобы гармонизировать пространство вашей внешней и внутренней жизни, ваши мысли, чувства, ощущения.

Ежедневно в течение 5 минут необходимо созерцать необходимую ментаграмму. Старайтесь при созерцании отключить все чувства, ни о чем не думать. Поставьте будильник, чтобы он прозвенел ровно через 5 минут, отрешитесь от всех забот, планов, переживаний, просто смотрите на ментаграмму. Позвольте ей «затянуть» вас. В какие-то мгновения создастся эффект рассеянности, и изображение станет словно стереоскопическим, придвинется к вам. Возможно, вы уловите некое движение в картинке, она перестанет быть статичной. Не пугайтесь таких впечатлений, они имеют терапевтический эффект. У вас может появиться кратковременное ощущение дурноты, тошноты, может стать душно. Не прерывайте сеанса созерцания, это нормальные явления на фоне работы с энергетикой. Все пройдет.

Если при рассматривании ментаграммы устанут глаза, с силой прикройте их и снова откройте, поморгайте так несколько раз, пока не станет легче. Эти 5 минут вашей жизни, когда вы просто есть, сами по себе, не в своих делах, не в реализации каких-то забот. Вы просто существуете, и идет выправление вашей личной энергетики.

Следующим этапом работы с ментаграммами является их раскрашивание.

После созерцания ментаграммы вы берете цветные карандаши (фломастеры) и работаете с рисунком. Вам следует раскрасить ментаграмму. Потратьте на это столько времени, сколько хотите. Однако важно, чтобы рисунок получился красивым, четким, ярким. Следует подойти к раскрашиванию творчески, никуда не торопиться, тщательно прокрашивать все детали. Раскрашивая ментаграмму, сосредоточьтесь на том, что этими действиями вы посылаете свою любовь окружающему миру, людям. Помните: чтобы что-то получить, надо прежде отдать. Вы хотите любви, вы желаете притянуть ее – вот и отдавайте свои чувства. Старайтесь их спродуцировать. Закрашивая ментаграмму, думайте каждый день о новом человеке, о своих близких, знакомых. Желайте им здоровья, счастья, удачи. Вспоминайте о проблемах каждого человека и желайте их скорейшего разрешения. Каждый день посылайте любовь новому человеку. Раскрашивая мандалу старайтесь испытать нежность и признательность к нему; с каждым штрихом ваше сердце будет переполняться любовью. А чем больше любви вы отдадите, тем больше притянете – помните об этом!

Начните работать с собой прямо сейчас, и ваша жизнь тоже изменится к лучшему. Успехов вам!

Притчи для чтения всей семьей.

Родной дом.

Яков любил свой дом, что стоял на самом краю поселка, но еще больше любил Яков бродить по окрестностям. Летом не было для Якова большего счастья, чем гулять по лесу, слушать пение птиц. А как прекрасно было выйти к реке в рассветный час! Разве что-то может сравниться с тем, когда природа спит еще, но уже готова проснуться? Солнце еще не взошло, но вот-вот взойдет. А на поверхности воды – пар. Вода такая теплая, что когда заходишь в нее, то даже и не замечаешь разницы с воздухом. Еще такую воду предрассветного часа называют у нас «парное молоко». И пока купался Яков, всходило солнце, – и сразу весь мир озарялся оранжевыми и желтыми бликами. И на душе становилось тепло и спокойно, и хотелось жить! Потом обыкновенно Яков уходил в лес и уже там наслаждался наступлением нового дня. Ближе к осени Яков уже не просто гулял по лесу, а гулял с корзинкой – нравилось Якову собирать грибы: боровики, подосиновики, подберезовики; впрочем, и сыроежки, опята и лисички тоже собирал Яков. Когда наступала зима, то Яков доставал из сарая лыжи, становился на них и на несколько часов удалялся в поля бескрайние. Снег искрился на солнце, а Якову очень нравилась такая погода, когда яркий свет сопутствует небольшому морозцу. И зиму любил Яков, и лето любил, и весну с осенью тоже любил. Любил Яков природу. Но любил Яков и свой родной дом, куда всегда с радостью возвращался после своих прогулок. Даже, чего уж тут скрывать, уже уходя на прогулку, начинал по дому скучать – скучал по стенам дома, по забору, по крыше даже – и то скучал. И так радостно было вечером после прогулки возвращаться домой! Летом в доме ждала такая милая сердцу прохлада, что хотелось окунуться в нее как в реку, а зимой ждало тепло от печки.

Всегда-всегда в доме Якову было хорошо. Признаться, Якову было хорошо везде – может быть, потому, что он просто любил жизнь, но может, и оттого, что ни разу не приходилось Якову еще попадать в такие места, где бы могло быть плохо. Ведь и бывал-то Яков пока что только в доме своем, в полях бескрайних, в чаще лесной, на реке да на дороге. Больше нигде бывать ему не приходилось. Потому-то Яков, может быть, и радовался жизни.

Но однажды случилось так, что гуляя летом по лесу, Яков вдруг оступился на кротовой норке, которая по обыкновению своему песчаным холмиком торчала на пути; но оступившись, не упал, а провалился вниз. Сначала Якова укрыла темнота, однако тут же понял он, что летит – летит куда-то под землю. Куда? Для чего? Как долго лететь? На эти вопросы Яков ответить не мог, а раз так, то просто смирился со своей участью и стал спокойно предаваться полету. Сколько по времени пришлось лететь Якову, он не знал, поскольку, как и всякий счастливый человек, часов не носил. Однако летел так долго, что даже захотел поспать. И не преминул сделать это – подложил ладошку под щеку, склонил голову, поджал коленки к животу, как делал обыкновенно в своей кровати, и уснул. И приснилось Якову, что стоит он на лугу, а луг этот весь покрыт цветами – красными, синими, желтыми… И за всем этим разноцветьем Яков разглядел свой родной дом, и сразу так захотелось туда! Чего проще – взять и прошагать к дому. Яков так и делает, однако сколько ни шагает по цветистому лугу, а дом его ближе не становится; кажется даже, что наоборот – делается все дальше. Яков уже чувствует, как оставляют его силы, как не может он больше идти… И тут просыпается, пребольно стукнувшись обо что-то.

Яков открыл глаза и увидел вокруг себя склизкие стены пещеры. Так вот куда его занесло! Не иначе это какое-то подземное царство! Глаза стали привыкать к пещерному сумраку, и Яков стал всматриваться внимательнее в то, что окружало его здесь. Теперь были видны уже не только стены пещеры, но и каменный пол, об который ударился Яков при падении, и украшавшие пещеру цепи, сделанные из золота. Цепи эти висели по всем стенам и приятно поблескивали в непонятно откуда падающем сюда мутном свете. Однако взор Якова не радовался этому драгоценному сверканью – все еще оказывались сильны, как часто это бывает, впечатления от сна. И поэтому Якову еще пуще хотелось домой. Но как попасть в дом? Этого Яков не знал. Не знал он, и как выбраться из пещеры. Тем более что пещера эта находилась очень глубоко под землей, может, даже в самом центре Земли – ведь не случайно же Яков так долго в нее летел. Кругом было тихо, лишь где-то, стукаясь о камень, капала вода.

Однако тут эта тишина вдруг нарушилась – Яков отчетливо услыхал доносящиеся из самой глубины пещеры шаркающие и неспешные шаги. К месту, где находился Яков, явно кто-то приближался. И понять по шагам, друг это или же враг, было ну никак нельзя. Яков замер. Даже прижался к склизкой стене, ощущая спиной довольно-таки противное прикосновение застоявшейся влаги. Шаги приблизились, и в круге синего света, что можно было видеть посреди пещеры, появилась маленькая старушонка. Она подняла голову и сразу же устремила взгляд своих пытливых крохотных глазок на Якове.

– Что делаешь здесь? В моем царстве? – прошамкала старушка. Яков сначала растерялся, поскольку искренне не знал, что он здесь делает, однако потом все же взял себя в руки и честно рассказал старушонке и про норку кротовую, и про то, как падал. Только почему-то (Яков и сам не знал, почему) решил умолчать про сон о недостижимом родном доме. Старушка выслушала Якова и снова зашамкала:

– И хорошо, сынок, что пришел сюда. Будешь теперь тут жить, будешь жизни радоваться, потому что золота у меня столько, что и не счесть. Посмотри, цепи золотые по всем стенам развешаны. А радость жизни она ведь в золоте, так ведь?

Яков не разделял такого подхода к радости жизни, но все же предусмотрительно решил не возражать, а только робко спросил:

– А нельзя ли мне попасть домой? Я по дому скучаю очень.

Тут старушка рассердилась на Якова, ногой топнула даже. Да как закричит что есть мочи:

– Дракон! Дракон! Дракон!

И тотчас на крик этот откуда-то из глубины пещеры явился самый настоящий дракон, огнедышащий даже – вырывающееся изо рта оранжевое пламя недвусмысленно на это указывало.

– Ты, дракон мой, – продолжала шуметь старушка, – охраняй нашего гостя, а то, видишь ли, домой надумал. Никаких ему домой! Будет жить здесь! А если противиться затеет, так ты, дракон, можешь съесть его.

Сказав это, старушка развернулась и пошла шаркающей своей походкой восвояси. Дракон же посмотрел на Якова, дыхнул для острастки оранжевым пламенем и промолвил:

– Даже не пытайся бежать отсюда. Если же будешь убегать, то я тебя догоню, поймаю и съем.

Это замечательно, что дракон оказался говорящим. Яков сразу понял, что сможет, по крайней мере, сделать попытку переманить дракона на свою сторону. Золото Якову было не интересно, а больше всего хотелось домой. И Яков сказал дракону:

– Знаешь, я очень скучаю по родному дому. Вот твой родной дом, наверное, здесь, в пещере. Ты дома, а я на чужбине и очень хочу к себе домой. Отпусти меня, дракон.

Дракон задумался и отвечал Якову так:

– Нет, не здесь мой дом. Когда я был совсем маленький, то летал где попало, родителей не слушался. И вот однажды полетел в какую-то нору. Долго летел и оказался здесь. Тут пришла старуха и строго-настрого запретила мне возвращаться домой, повелела отныне всегда жить здесь, в этой сырой и хмурой пещере. И вот уже целый год я тут, служу старухе и любуюсь золотом, камнями драгоценными, которых здесь много. Дом же мой на самой вершине самой высокой горы…

– И что же, нравится тебе, дракон, такая жизнь? – спросил Яков.

– Нет, не нравится. Нет радости в золоте и в камнях драгоценных, если нельзя попасть домой.

– Так почему же ты не улетишь от старухи? Почему служишь ей? Ты же большой и сильный! А на вершине горы тебя уже верно заждались твои родители. Ну, почему ты не улетаешь отсюда?

– А разве можно улететь?

Тут Яков искренне удивился. Пришлось Якову объяснять бедняге дракону, что вообще-то раз как-то он умудрился сюда добраться, то и выбраться отсюда не должно составить труда. Дракон слушал и, как кажется, понимал. К исходу ночи стало ясно, что Яков и дракон подружились. Потому только заслышав доносящиеся из глубины пещеры шаркающие шаги старушонки, Яков вскочил на спину дракона, тот взмахнул крыльями – благо был драконом не только огнедышащим, но и летающим, – и взмыл под самый свод подземелья. Старушонка не успела еще войти, как дракон, ведомый Яковом, устремился в дыру, что зияла на самом верху. Вслед неслись проклятия хозяйки подземного царства, но поделать с беглецами она уже ничего не могла.

Долго летели Яков и дракон, но старания их были вознаграждены – показался свет. И свет этот был самым настоящим солнечным, а не мутным пещерным. Еще до наступления ночи Яков вернулся в свой родной дом. Какое же это счастье – возвращаться домой! А что дракон? И дракон к радости родителей и к своей собственной радости взмыл на самую вершину горы – в свой родной дом. В этом ведь и есть радость жизни – в родном доме, в возможности вернуться туда.

Малиновая Птица.

Королевский замок стоял на самой вершине горы. Просто когда-то очень давно прапрапрадедушка нынешнего короля почему-то решил, что чем выше будет расположен его замок, тем удобнее будет ему наблюдать за жизнью своего королевства и своих подданных. Замок по приказу короля построили на самой вершине горы, и поначалу действительно было все так, как и задумывал король, – он поднимался на высокую башню, с которой открывался вид на всю округу, и наблюдал, как и планировал, за жизнью своего королевства и своих подданных. Но так не могло долго продолжаться, потому что королевство стараниями королей, сменявших друг друга в свой час, разрасталось, а стало быть, уже нельзя было видеть все его даже с высокой башни. Вот и получилось, что замок, расположенный на самой вершине горы, ко времени правления нынешнего короля оказался так высоко над страной, что нынешнему королю пришлось построить для себя другой замок – на равнине. Там он и проводил большую часть времени, мудро и справедливо управляя своим королевством.

А тот старый замок на самой вершине горы полюбился принцессе – дочери нынешнего короля. Она – принцесса – очень любила мечтать. И лучшего места для того, чтобы предаваться мечтам, было просто не придумать. Каждое утро возле раскрытого окна встречала принцесса рассвет, и вместе с принцессой каждое утро прилетала встречать рассвет Малиновая Птица.

Малиновая Птица садилась на растущую прямо подле окна большую липу и начинала петь. И пела так прекрасно, так чарующе и так завораживающе, что все вокруг замирало и слушало эту песню. Замирала и принцесса возле окна. Кажется, не было ничего лучше, чем вот так вот просто смотреть на восходящее солнце и слушать волшебное пение Малиновой Птицы. С чем сравнить это пение? Можно сравнить с журчанием родника в теплый летний день, с шелестом листьев под ногами в осеннем лесу, с выступлением старого скрипача на рыночной площади большого города вечером трудного дня… Все эти сравнения будут по-своему хороши, но ни одно из них не сможет в полной мере передать всю прелесть той песни, которую вместе с рассветом исполняла Малиновая Птица. И принцесса с наслаждением слушала. И мечтала…

Но однажды утром, когда принцесса по обыкновению распахнула окно, она не увидела среди листьев и веток большой липы своей любимицы. Малиновой Птицы не было, а вместо нее сидела хмурая Серая Сова. Сидела и хлопала глазами-блюдцами. Принцесса испугалась Серой Совы – просто никогда раньше не видела она такой птицы и решила почему-то, что это и не птица вовсе, а какое-то чудище лесное. Однако голос у Серой Совы оказался таким добрым, что сразу же немного принцессу успокоил.

– Послушай, принцесса, – сказала Серая Сова, – прилетела я с Дальнего Севера не пугать тебя, а прилетела с известием о том, что подруга твоя – Малиновая Птица – захворала. Не сможет, стало быть, прилетать она к тебе, принцесса, каждое утро, как было прежде. Но ты, принцесса, Малиновую Птицу спасти в состоянии.

– Как? – воскликнула принцесса. Ради спасения своей подруги она, казалось, была готова на все.

– Садись ко мне на спину, – отвечала Серая Сова. – Я отвезу тебя на Дальний Север, где я живу и где сейчас находится Малиновая Птица. Там ты попробуешь исцелить ее. У тебя получится!

И принцесса, недолго думая, а руководствуясь исключительно желанием прийти на помощь своей доброй подруге, Малиновой Птице, сделала так, как велела ей Серая Сова. Принцесса села на спину Серой Совы, которая к тому времени перебралась на окно. А Серая Сова взмахнула крыльями, и они полетели. И хоть быстро летела Серая Сова, однако полет продолжался до самого вечера. Видела принцесса, как внизу мелькали леса и села, города и реки, горы и моря.

Большое расстояние преодолели за тот день Серая Сова и добрая принцесса. И обе – и птица, и девушка – очень переживали за судьбу Малиновой Птицы, которая тем временем хворала на Дальнем Севере, на самом что ни на есть краю земли. Но Серая Сова летела так быстро, что еще до того, как успела наступить темнота, увидала принцесса бесконечные льды, какие раньше видела только в книжках на картинках. Принцесса знала, что льды такие бывают только на Дальнем Севере. А значит, они долетели. Серая Сова стала снижаться. И вскоре принцесса увидела прекрасный дворец, весь построенный изо льда.

– Здесь, – проговорила Серая Сова, – и находится сейчас Малиновая Птица. Иди же в этот дворец, принцесса!

И принцесса последовала наказу Серой Совы – пошла к блестящим и искрящимся в северном сиянии воротам прекрасного дворца. Ворота распахнулись сами собой, и принцесса оказалась в устланных снегом покоях. Серой Совы рядом не было – она осталась ждать снаружи. Но принцесса не испугалась, а смело прошагала туда, откуда лился какой-то небывалый оранжевый свет. Вскоре принцесса поняла, что это свет восходящей луны, преломленный странной и непонятной человеку структурой льда. В этом свете и увидала принцесса свою милую подругу – увидала Малиновую Птицу, которая, печально свесив клюв и нахохлившись, сидела, прижимаясь сложенными крыльями к почти нетающим льдинкам.

Обычно малиновый окрас птицы побледнел и превратился в почти что розовый, а некогда яркие глазки-бусинки стали вдруг такими блеклыми, что принцесса готова была заплакать. Ведь никогда прежде в таком вот виде свою подругу она не видела. И что было делать бедной принцессе? Каким образом она могла исцелить от хвори Малиновую Птицу? Серая Сова об этом ничего не сказала. Руки принцессы опустились от осознания безнадежности того положения, в котором оказалась несчастная девушка. И правда, прилететь на этот край земли, увидеть подругу свою страдающей и не понимать при этом, как и чем можно ей помочь, – это ли не наказание?

И тут принцесса, не выдержав всех этих мыслей, горько заплакала. И слезы принцессы, как знак жалости, стали капать на Малиновую Птицу… Вскоре та встрепенулась, подняла голову, щелкнула клювом и расправила крылья. Глазки-бусинки сверкнули знакомым блеском, а окрас перьев стал стремительно темнеть, превращаясь из розового в такой родной и знакомый малиновый. Так жалость принцессы исцелила Малиновую Птицу от хвори. И чтобы высушить девушкины слезы Малиновая Птица запела. Никогда, пожалуй, песня ее не звучала так прекрасно! Это была благодарность Малиновой Птицы своей подруге – доброй принцессе. Но самой принцессе пора уже было возвращаться домой, в замок, что расположился на вершине горы. Как и прежде, принцесса села на спину Серой Совы, и та понесла ее обратно на юг. И всю дорогу рядом была Малиновая Птица, поэтому, вероятно, и дорога домой показалась гораздо короче нежели дорога на Север. Когда прощались, то принцесса предложила и Малиновой Птице, и Серой Сове остаться с ней навсегда в королевском замке, но обе птицы, поблагодарив, отказались: Серая Сова сказала, что предпочитает Дальний Север, а Малиновая Птица призналась, что жить не может без соседнего леса.

Однако обе обещали принцессе прилетать к ней. Серая Сова дала клятву гостить в королевском замке раз в месяц, ну а Малиновая Птица сказала, что, как и раньше, будет прилетать на липу, что растет у окна покоев принцессы, и радовать и свою подругу, и весь замок, и всю округу своим пением. И обе птицы исполнили свое обещание. А однажды утром принцесса распахнула окно, услыхав любимую свою песню, и увидела, что Малиновая Птица прилетела не одна – рядком на ветке липы подле нее сидели семь славных малиновых птенчиков.

Заблудившаяся пчелка.

Пчелку звали несколько странным даже для пчелок двойным именем Агата-Магда. Вообще-то пчелок часто называют двойными именами, равно как часто называют Агатами или Магдами. Но вот двойным именем Агата-Магда звали только эту пчелку. И, надо сказать, Агата-Магда этим именем гордилась. Нравилось ее, когда она была маленькая, как мама звала ее из улья: «Агата-Магда, скорей домой! Пора ужинать и спать!» Тогда малышке Агате-Магде казалось, что все вокруг сразу обращают на нее внимание, поскольку хотят посмотреть, кому же это принадлежит такое необычное и такое красивое имя. В какой-то степени так оно и было – многие начинали с любопытством и с интересом смотреть на пчелку. Когда Агата-Магда подросла, то имя это стало нравиться ей еще больше. «Агата-Магда», – обращались к ней подруги. «Агата-Магда», – называли ее друзья. «Агата-Магда!» – кричали пчелке малыши-пчелята. И Агате-Магде всегда было радостно и приятно слышать свое имя. Казалось ей, будто в имени этом какая-то легкая музыка – музыка самого лучшего и самого любимого в жизни. А что для пчелы самое любимое? Вы думаете, мед? Отнюдь нет. В жизни пчелы есть несколько самых любимых вещей. И среди них мед далеко не на первом месте. А что же тогда на первом? На первом месте в жизни большинства пчел стоит их родной дом. Дупло в дереве, если пчелы дикие, лесные; улей, если пчелы обитают на пасеке и служат человеку.

Наша Агата-Магда родилась и жила в улье. Другого дома никогда для себя не мыслила. И если случалось улетать куда-нибудь далеко за нектаром, то очень скоро Агата-Магда начинала грустить по дому. Имя же пчелы – Агата-Магда – напоминало ей (да, пожалуй, и многим другим пчелам), то как жужжит в июльский полдень улей: Агата-Магда, Агата-Магда, Агата-Магда. И слаще музыки не было во всем мире, потому что это жужжала родина нашей пчелки, куда всегда хочется возвращаться и которую так не хочется покидать надолго.

Однако труд пчелы далеко не во всякий день позволяет оставаться в улье. Пчела должна собирать нектар, пока позволяет ей делать это природа. То есть летние дни пчела обязана проводить на лугу. Перелетая с цветка на цветок и держа в изящных лапках маленькое восковое ведерко, пчела порхает с цветка на цветок. С каждым новым цветком ведерко заполняется сладким нектаром все больше. А как только ведерко наполнится до краев, летит пчела обратно в улей и там выливает содержимое своего ведерка в общие соты, в которых потом старые пчелы будут делать самый сладкий в мире, самый вкусный и самый полезный мед. Мед этот пчелы будут есть зимой, будут кормить им малышей-пчелят. И с людьми поделятся – с теми людьми, которые хорошие и добрые, которые построили для пчел улей и которые за пчелами ухаживали, не боясь пчелиного яда. Ведь пчела, хоть и добра по натуре, может пребольно ужалить того, кто попытается ее обидеть. Да, тогда пчела простится с жизнью, ибо навсегда потеряет жало, а без жала жить не сможет. Но и врага накажет. Обо всем этом знала пчелка Агата-Магда, однако пока что в жизни ее не было повода, чтобы применить свое страшное оружие – выпустить во врага пчелиный яд. Пчелка Агата-Магда в летние месяцы, как и все ее подруги, целыми днями только и делала, что летала с восковым ведерком по лугу да собирала сладкий нектар. И только с наступлением темноты забиралась в свою ячейку в улье и спала до самого утра. И так было в тот год и в июне, и в июле, и в августе. И только под самый конец августа однажды приключилось с Агатой-Магдой, что не со всякой пчелой случается.

Был уже час, когда вот-вот на землю ляжет темнота. Агата-Магда заметила это, равно как и заметила, что ведерко ее восковое наполнено только наполовину. Надо было поспешить, чтобы до прихода ночи все-таки собрать нужное количество нектара. А для этого предстояло слетать на другой край большого луга. Какие же дивные цветы растут там! Тамошние ромашки гораздо больше здешних, а тамошние васильки гораздо синее. Колокольчики же на том конце луга звенят куда как звонче тех, что растут на этой стороне. Во всяком случае, так казалось пчелке Агате-Магде. И вот она полетела туда, где самые большие в мире ромашки, самые синие в мире васильки, самые звонкие в мире колокольчики. Но где же они? Кажется, бедная Агата-Магда сбилась с пути. И тут еще, как назло, стало стремительно темнеть – вечер в августе имеет обыкновение очень быстро превращаться в ночь. Небо стало черным буквально в один миг. И Агата-Магда поняла, что она не на лугу совсем, а в дремучем лесу. И как же только ее сюда занесло? Этого Агата-Магда понять не могла. Поняла только, что случилось с ней, чего прежде не случалось, – бедная пчелка заблудилась. Агата-Магда сообразила: голод ей не грозит, ведь при ней полведерка цветочного нектара. Однако же в лесу – пчелка знала это по рассказам – подстерегают и иные опасности. Чего же несчастной заблудившейся Агате-Магде ждать от леса? Прежде всего надо прекратить полет и где-нибудь притулиться. В темном лесу почти ничего не видно, однако вот – какой-то листочек. Пчелка села на маленький листик, сложила крылышки, поставила рядом восковое ведерко с нектаром и хотела уже было задремать, но тут откуда-то донесся неприятный шелест, потом еще и еще. Вскоре шелест этот сделался непрекращающимся, а вслед затем стал стремительно приближаться к листику, на котором притаилась Агата-Магда. Пчелка вся вжалась в лист, чтобы избежать опасности. И даже несмотря на темноту, Агата-Магда смогла разглядеть стремительно летящий в ее сторону источник этой опасности – громадная ночная птица, сверкая глазами, надвигалась на пчелку. Ужалить? Выпустить яд? Но тогда погибнуть самой! Что же делать? Агата-Магда, однако, приготовилась к бою. И на счастье, ночная птица, взмахнув крылом, улетела.

Вновь в лесной чаще наступила тишина, продержавшаяся, впрочем, недолго: с реки подул ветер, от ветра стали шуршать листья на деревьях, стали скрипеть ветки; а когда ветер усилился, то пчелке пришлось всеми лапками вцепиться в свои листики, чтобы только не быть унесенной ветром. Восковое же ведерко ветер унес, оставив Агату-Магду без нектара. Только стих ветер, как пошел дождь. Сначала маленький, потому все больше и больше. И вот уже струи воды заливают лес, а бедняга пчелка с намокшими крылышками вынуждена прятаться уже на листике, а под ним. Если дождь случается на лугу днем, то там обыкновенно успеваешь долететь до улья. Но там ведь улей родимый рядом, а здесь… Наконец, дождь перестал, а вместе с этим стало светать. Солнце еще не собиралось всходить из-за горизонта, не спешило покидать свой улей. И хотя Агате-Магде больше всего на свете хотелось домой, она продолжала сидеть на все том же листке, который в ночи служил ей и постелькой, и укрытием во время дождя. А тут еще и туман пал – ничего не видно, куда ни глянь. И снова пчелка затаилась, прижав лапки к животику. Темнота, ночная птица, ветер с реки, дождь, туман… Сколько же опасностей таится в этом мире! Однако как только первые лучи солнца показались с востока, туман куда-то исчез. Крылышки Агаты-Магды к тому времени уже высохли и можно было лететь домой – пчелка с появлением солнца поняла, где ее дом, сообразила, куда следует направить полет.

Но тут еще одна опасность встала перед Агатой-Магдой. Откуда-то прямо перед ней буквально выросла крысиная мордочка. Глазки-бусинки нервно забегали, носик задергался. Пчелка поняла, что вот это как раз то самое испытание в пчелиной жизни, которого все так боятся: выпустить яд и погибнуть либо погибнуть, не выпустив яда. Агата-Магда не задумываясь выбрала первое и уже изготовилась навсегда расстаться со своим драгоценным жалом, как крыса ни с того ни с сего противно фыркнула, взмахнула перед самым пчелиным жалом голым хвостом своим и скрылась в лесной чаще. Агата-Магда так толком и не поняла, что это было. Однако обрадовалась. А обрадовавшись, полетела к дому, к родному своему улью, где ее уже заждались родня, подруги и друзья. Все ужасно волновались, но все прекрасно знали, что пчела Агата-Магда из тех пчел, которые всегда возвращаются в свой родной дом, в свой улей. И понимали, что не пришлось ей вступить в схватку, ибо для пчелы расставание с жалом означает расставание с жизнью. Как же все были рады, что не пришлось пчелке сделать это. Хотя еще великий римский поэт Вергилий писал, что пчела не только знает и любит свой дом, но и способна жизнь отдать за цветы и за труд. Многому и люди у пчел могут поучиться.

Музыка Филиппа.

Юноша Филипп, сколько помнил себя, жил музыкой. Едва научился он ходить и говорить, как дедушка стал обучать его игре на таком не простом музыкальном инструменте, как клавесин. И у Филиппа почти сразу же стало все получаться просто превосходно. Почему? Да потому что, во-первых, Филипп обладал феноменальным музыкальным слухом, а во-вторых, руки у мальчика были самые что ни на есть золотые – и не только могли смастерить что-то, но и блистательно работали на музыкальных инструментах и особенно на клавесине. Была и третья причина, по которой Филипп еще в детстве стал прекрасным музыкантом – Филипп не был лентяем, как многие его сверстники, а старался как можно больше заниматься, трудиться. Вот потому-то и вышел из Филиппа музыкант ну просто замечательный, просто превосходный. Филипп рос, выступал с концертами, просто по просьбам друзей играл на клавесине – никому никогда не отказывал. И не отказывал не только из вежливости, но еще и потому, что сам получал неизбывное и ни с чем несравнимое наслаждение от своей же собственной игры и от реакции публики на нее. И чем старше становился Филипп, тем легче выходило у него буквально с первого раза воспроизводить на клавесине любую мелодию, какую он только слышал. Именно любую, даже самую сложную. Не было такой композиции, которую не мог бы исполнить на клавесине Филипп. Юноше нравилось играть на клавесине, нравилось слушать, как играют другие, нравилось запоминать музыку и потом исполнять ее без изменения.

И слушателям нравилось то, как звучит клавесин в умелых руках Филиппа, нравились те мелодии, которые так волшебно исполнял Филипп. И все бы было хорошо, если бы только не было у Филиппа одной мечты, которой он не без основания считал неисполнимой. Что это была за мечта? Так получилось, что еще в детстве, еще только обучаясь у дедушки игре на клавесине, Филипп решил попробовать не только перенимать чужие мелодии, но и создавать что-то свое. Однако как ни был старателен мальчик, сколько ни напрягался, пытаясь создать хотя бы относительную гармонию собственного сочинения, ничего ровным счетом у него не выходило. Пока играл чужие композиции, все было прекрасно; стоило начать придумывать, как тут же клавесин переставал слушаться рук Филиппа и выдавал вместо музыки какой-то сумбур, называемый в мире музыкантов какофонией. Дедушка Филиппа и его же главный наставник по совместительству не сильно переживал по этому поводу по двум причинам. Во-первых, искренне полагал, что дар композитора приходит с годами, а стало быть, у Филиппа в этом плане еще все впереди. Во-вторых, искренне считал, что главное – мастерское умение играть на музыкальных инструментах, а уж сочинять музыку, так это уж как получится. И Филипп рад бы был разделить точку зрения любимого деда и учителя, но постоянно ощущал в себе непреодолимую потребность не только исполнять, но и сочинять музыку. И надеялся Филипп, что с возрастом придет к нему умение творить. И тогда он станет столь же прекрасным композитором, каким сейчас является музыкантом. А впрочем, было бы не совсем верно сказать, что от неумения сочинять музыку Филипп впадал во вселенскую грусть и скорбь – совсем нет.

Да, он переживал, но стоило только взять в руки клавесин и начать играть какую-нибудь известную или еще совсем неизвестную, но от этого не менее прекрасную музыкальную пьесу, как сразу на душе становилось легко, печали и горести забывались, грусть и тоска отступали. И это была волшебная сила музыкального искусства, которым с такой виртуозностью владел Филипп.

Между тем шли годы, а Филипп, постоянно совершенствуясь как музыкант, так и не мог ничего сочинить сам. И надо сказать, что если для мальчика Филиппа такое вот неумение сочинять проблемой не было, то для юноши Филиппа отсутствие композиторского дара стало источником пусть не частых, но все же случающихся депрессий. Что было делать юноше?

Конечно, и любой скажет это, смириться и продолжать быть прекрасным музыкантом, не будучи композитором. Однако Филипп не желал с этим мириться, а чуть ли не каждый день пытался не только играть, но и творить. Правда, в творчестве по-прежнему успехов Филипп не знал. И вот как-то раз до самого вечера сидел Филипп у себя в комнате над партитурами. За окном смеркалось, и Филиппа стало клонить в сон. Признаться, так и не понял Филипп, было все, потом случившееся сном или же это случилось наяву. Но так или иначе, а вскоре Филипп увидел на подоконнике своей комнаты маленького бородатого гномика в оранжевом колпаке. Гномик слез с подоконника и приблизился к Филиппу. Потом внимательно посмотрел на юношу и сказал смешным тоненьким голоском:

– Я знаю, Филипп, о том, что тебя печалит, ведаю причину грусти твоей. И пришел я помочь тебе, юноша. Только сразу же скажу тебе, что если нет у тебя дара сочинять музыку, то никогда, поверь мне, никто тебя этому не научит и сам ты никогда не сможешь сочинить ни одной хоть сколько-нибудь осмысленной музыкальной строчки. Никогда, Филипп, сколько ни пытайся и ни старайся. И тут вынужден тебя сразу разочаровать: у тебя нет дара быть сочинителем музыки.

Филипп готов был заплакать, услышав это. Однако все же спросил:

– Так зачем тогда ты пришел ко мне? И чем ты можешь помочь?

– Я не научу тебя сочинять музыку, – продолжал гномик. – Но я научу тебя, как можно использовать твой дар еще больше, чем ты его используешь сейчас. А даром твоим я называю редчайшую способность слушать, слышать и запоминать гармонию звуков для того, чтобы потом ее воспроизводить на клавесине. В этом нет тебе равных. А потому постарайся слушать не только музыку, которую выдают инструменты, но и прочие звуки этого мира. Весь мир звучит мелодиями, поверь мне! А потому завтра же отправляйся слушать музыку мира, запоминай ее, играй ее на своем чудесном клавесине. Это не будет твое творение, но это будет такая музыка, которую никто, кроме тебя, Филипп, не способен извлечь из мира и не способен воспроизвести ни на каком инструменте.

– Но где же я услышу эту музыку?! – воскликнул юноша.

– Она во всем, Филипп. Надо только уметь ее услышать, а ты это умеешь. Поэтому слушай и запоминай ту музыку, что дарит мир: она в полевых цветах и травах, она в беге речной воды, она в гальке на берегу моря, она на рыночной площади, она в кафедральном соборе… Повсюду нас окружает музыка. Только слушай и запоминай.

И на следующее утро, едва взошло солнце, Филипп отправился прочь из дома, отправился в город, потом вышел на дорогу и пошел к лесу, посидел на берегу реки, забрался на красивый холм… И всюду, где только не побывал Филипп в тот день, слышал юноша прекрасную гармонию звуков, слышал и запоминал. А вечером, вернувшись в свою комнату и взяв клавесин, стал услышанное за день воспроизводить. И какие же чудесные, никому прежде не знакомые мелодии получались в результате!

Вскоре за Филиппом закрепилась слава композитора, и как ни убеждал юноша своих слушателей, что всю эту музыку он не сочинил, а услышал в мире, никто ему не верил. Тем более в каждой мелодии публика слышала не всегда именно то, что слушал сам Филипп. Публика, пусть это не покажется странным, часто слышала гораздо больше, чем Филипп мог себе представить. А впрочем, так оно ведь всегда и бывает: художник стремится передать что-то в картине, писатель – в романе, композитор – в симфонии, а тот, кто видит картину, читает роман, слушает симфонию, улавливает в итоге безграничное множество смыслов, про большинство из которых автор даже и не догадывался, но которые все равно есть. Так же было и с музыкой Филиппа, но самое главное, что все были счастливы – и сам Филипп, и те, кто слушал его музыку.

О людях и животных.

У старого и мудрого Елеазара было пятеро молодых и сильных сыновей. И каждый из сыновей Елеазара был чем-нибудь славен. И даже, прямо скажу не имел себе равных в том деле, которым был славен. Так, например, самый старший сын Елеазара, носивший имя Сильвестр, на весь мир был прославлен умением быстро бегать. И никто не мог сравниться с Сильвестром в беге. Второй сын старого и мудрого Елеазара, звавшийся Иоахимом, лучше всех и быстрее всех плавал. Иоахим мог плыть так долго, что наступал новый день, а юноша и не думал уставать; к тому же Иоахим плавал так быстро, что даже горная река, известная своим стремительным течением, не успевала за ним. Третий Елеазаров сын – Леопольд – не знал себе равных в метании камней. Причем с одинаковым успехом Леопольд метал камни и на дальность, и в цель. Бывало, кстати, и такое, что цель, куда надлежало камнем попасть, находилась так далеко, что ее не было даже и видно, а и тут Леопольд примерялся и бросал камень одновременно и сильно, и метко. Четвертый же сын Елеазара, звавшийся Арчибальдом, был подлинным и непревзойденным мастером прыжков. Арчибальд мог прыгнуть так высоко, как еще никому до него не удавалось; мог прыгнуть дальше всех без всякого, как казалось, труда; а ко всему прочему, еще и прыжки получались у Арчибальда ну просто на загляденье – очень уж красивыми. Хотя и у других братьев, у других детей старого и мудрого Елеазара все то, что они делали, получалось в итоге очень красиво: красиво бегал Сильвестр, красиво плавал Иоахим, красиво метал камни Леопольд. И точно так же и умело, и красиво умел самый младший из пяти братьев Максимилиан делать свое дело. Какое? – спросите вы. А я конечно же отвечу: Максимилиан был самым лучшим лазальщиком; не было такого дерева, на которое бы пятый сын старого и мудрого Елеазара не смог бы вскарабкаться.

Вот какие славные сыновья выросли у Елеазара. Отец, конечно, ими гордился. Да и как, скажите на милость, не гордиться таким бегуном, как Сильвестр, таким пловцом, как Иоахим, таким метателем камней, как Леопольд, таким прыгуном, как Арчибальд, таким лазальщиком, как Максимилиан! А уж как братья собой гордились, так про то и говорить нечего. И вот как-то раз отец их, старый и мудрый Елеазар, заметил, что гордость в братьях сделалась очень похожа на зазнайство. Елеазар не любил зазнаек, а потому решил немножко проучить своих сыновей. И как-то за завтраком сказал им:

– Сыновья вы мои любезные, горжусь я вами, радуюсь успехам вашим. Да только вот не верится что-то, что никто в мире не может вас в этих успехах превзойти. Вот, например, ты, Сильвестр, быстро бегаешь. А я готов поспорить, что нынче же найдется такой, кто окажется быстрее тебя.

Сильвестр аж закипел весь внутри, но смолчал, уважительно относясь к своему отцу. Другие же сыновья Елеазара только усмехнулись. Однако же предсказания отца сбылись в тот же день. Вышло так, что мудростью своей Елеазар пригласил из далекой Африки Гепарда. И что же получилось? А то, что Гепард без всякого труда взял да и обогнал на состязании старшего из Елеазаровых сыновей и никогда прежде в беге никому не проигравшего Сильвестра.

Сошла с Сильвестра спесь, загрустил юноша. К тому же и бежал Гепард куда как красивее, чем Сильвестр. А другие сыновья Елеазара, приходящиеся бегуну Сильвестру младшими братьями, смеялись над ним, делая грусть еще большей. Однако отец решил не останавливаться на том, чтобы проучить только одного Сильвестра. Следующее утро началось в семействе с того, что Елеазар предложил пловцу Иоахиму, второму сыну своему, поплавать на перегонки с… Дельфином. Словом, постарался Елеазар – нашел соперника нешуточного. И что же в итоге? Да то, что и вчера – поражение человека, который сразу же отстал от Дельфина.

И уж конечно, Дельфин оказался в воде и изящнее, и грациознее бедняги Иоахима. Тут уже и другие сыновья не смеялись над братом – понимали, что и их ждет в очень скором будущем нечто похожее. Так оно и случилось. Вместе с приходом нового дня пришло и новое испытание, устроенное вновь старым и мудрым Елеазаром. На этот раз состязаться предстояло знаменитому на весь мир метателю камней на дальность и в цель, третьему сыну Елеазара Леопольду. Надо сказать, что руководствуясь опытом двух старших братьев, Леопольд всю ночь тренировался. И прежде все пятеро братьев тренировались активно (а как иначе достигнешь успехов?), но сейчас, после испытаний, устроенных отцом, нагрузки на тренировках пришлось, естественно, усилить в разы.

Тренировался Леопольд и думал только, кого же, интересно знать, выберет ему отец в качестве соперника этим утром. Гордость взыграла в Леопольде, когда увидел он противника – был это рыжий Орангутанг, мудростью Елеазара приглашенный на состязание по метанию камней. Цель поставили на приличном расстоянии, но оба – и Леопольд, и Орангутанг попали в нее.

Только вот бросалось в глаза, что Орангутанг метает камень гораздо красивее своего соперника. Тогда отодвинули цель чуть дальше – и опять оба были метки. Однако на третий раз, когда цель оказалась отодвинута очень далеко, Орангутанг попал, а Леопольд промахнулся и посрамленный пошел восвояси с места состязания. На четвертый день испытание ожидало четвертого сына Елеазара – прыгуна Арчибальда. Признаться, Арчибальд не сразу разглядел своего соперника, приглашенного все той же мудростью отца, что прежде Гепард, Дельфин и Орангутанг. «Где же он?» – воскликнул Арчибальд. И тогда Елеазар показал сыну на что-то, копошащееся в траве. Всмотрелся Арчибальд и увидал маленького Кузнечика. Рассмеялся наш прыгун в голос. Но мудрый Елеазар так строго посмотрел на Арчибальда, что тот сразу ж смолк. Ну а как стали прыгать в длину, так сразу стало ясно, кто из двух соревнующихся дальше прыгать умеет: Кузнечик хоть и мал, а прыгал на такие расстояния, что Арчибальду и не снилось. Может, прыжки в высоту исправят ситуацию? Не тут-то было. Оказалось, что и в высоту кузнечик прыгает лучше Арчибальда – и выше (даже специально измерять не надо, чтобы понять это), и в прыжке Кузнечик смотрится лучше своего соперника. Когда же состязание завершилось, то едва не заплакал Арчибальд. Однако сдержался – старшие же братья проиграли тоже, но ведь не плакали.

Теперь всем четверым старшим сыновьям старого и мудрого Елеазара предстояло на завтра наблюдать соревнование с участием пятого брата, лазалыцика Максимилиана. Завтра очень скоро превратилось в сегодня, и все увидели, что соперником Максимилиана является большой взъерошенный Медведь. Какой неуклюжий! Две сосны росли рядом, и по высоте были одинаковы. По команде полезли на эти сосны Медведь и человек. И как ни старался лазалыцик Максимилиан, а Медведь превзошел его в скорости лазания. И, как это ни странно, в грациозности выполнения этого упражнения тоже превзошел. Вот тебе и неуклюжий!

Так после пяти дней состязаний людям пришлось признать, что животные превзошли их во всем. Гордости прежней, высокомерия, напыщенности как не бывало. Скромны все пятеро сыновей Елеазара, даже в глаза отцу посмотреть боятся. А впрочем, надо сказать, что и сам Елеазар несколько взволновался – не переборщил ли он в воспитании сыновей за эти дни? не возникнет ли в них комплекс неполноценности?

Но Елеазар был мудр, он уж точно знал, что сказать пятерым сыновьям своим, чтобы они не возгордились, как прежде, и в то же время не посыпали головы свои пеплом всю оставшуюся жизнь. Вот, что сказал старый и мудрый Елеазар пятерым сыновьям своим:

– Дорогие мои сыновья, все вы убедились за эти дни, что есть на нашей Земле те, кто быстрее, сильнее и изящнее вас. Но вы, сыновья мои, вы люди, тогда как состязались с вами животные. И никто из них – ни Гепард, ни Дельфин, ни Орангутанг, ни Кузнечик, ни Медведь – никто не обладает в отличие от нас с вами разумом. Не могут они и любить так, как можем мы. И еще есть у нас один повод гордиться тем, что мы люди. Мы можем творить. Ты, Сильвестр, пишешь стихи. Поверь мне, Гепард этого сделать не смог бы при всем желании. Ты, Иоахим, отличаешься от Дельфина тем, что создаешь чудесную музыку. Ты, Леопольд, рисуешь, тогда как Орангутанг даже карандаш в руке удержать не сможет. Ты, Арчибальд, хоть и уступил Кузнечику в прыжках, явно превосходишь его в том, что можешь делать чудесные скульптуры. Ну а ты, малыш Максимилиан, замечательный архитектор – вон какой собор выстроил на площади. Где Медведю в этом с тобой тягаться.

И пошли утешенные братья размышлять, любить, творить, то есть делать все то, что могут делать только люди. Но и не забывали бегать, плавать, метать, прыгать, лазать. Они же – люди, а потому должны уметь делать все.

В ювелирном магазине.

Это нам только кажется, что мир драгоценных металлов и камней являет собой мир без души, без характера, без чувства. Но придите в ювелирный магазин – не за покупкой, нет – придите просто посмотреть и послушать. Встаньте возле какой-нибудь витрины, сосредоточьтесь и тогда, может быть, вы увидите и услышите то, что порою удается услышать и увидеть мне – завсегдатаю ювелирных распродаж и выставок-ярмарок. И оказывается, что мир драгоценных камней и металлов очень похож на мир людей. В нем, как и в мире людей, может быть дружба, а может случиться ненависть; может возникнуть любовь, а может вражда. Кипят там порою такие страсти, что человеческому миру могут быть явлены только в книгах, в жизни же такого и не бывает даже. А еще мир камней от людского мира отличает прямодушие – камни, в отличие от людей, почти что не могут лицемерить; вернее, они еще не научились этого делать. Но если будут и дальше вести себя так, как ведут, то уверю вас, очень скоро научатся. И тогда во всем станут похожи на людей – это и не удивительно, ведь вещь всегда в итоге становится похожа на своего владельца. И камни с металлами здесь не исключение.

Вот потому-то и люблю я послушать разговоры тех драгоценных камней и тех украшений из серебра и золота, которые еще не обрели себе хозяев, а лежат в витрине ювелирного магазина – эти драгоценности еще не испорчены владельцами, но кое-что из мира человеческого уже переняли. Например, любовь к хвастовству. Давайте послушаем, что про меж себя говорят лежащие под пуленепробиваемым стеклом перстни, браслеты, броши, цепочки, кулоны. Итак…

Тишину торгового зала первым нарушает подвеска с бриллиантами – страшно, безумно дорогая. Вряд ли в ближайший год в нашем городе найдется на эту бриллиантовую подвеску покупатель. Однако при этом спеси у нее хоть отбавляй. И, возможно, не будь ее в витрине, не было бы и этого спора. Подвеска с бриллиантами сказала:

– Нечего и спорить…

Вообще-то пока что никто еще ни о чем и не спорил.

– Нечего и спорить, а мои камни – самые красивые в этой витрине и в этом ювелирном магазине.

– Это почему же? – удивился кулон с изумрудом такому началу разговора и потому неспособный удержаться от вопроса к бриллиантовой подвеске.

– Да потому, – с гордостью отвечала подвеска, – что нет камня среди нас, который был бы прозрачнее бриллианта. Сквозь бриллиант видно все вокруг.

– Тогда, – вторгся в разговор перстень, украшенный тремя рубинами, – самым красивым должно быть пуленепробиваемое стекло, защищающее нашу витрину. Ведь оно так прозрачно, что любого из нас можно разглядеть сквозь него, не так ли?

Пуленепробиваемое стекло ничего не сказало, а только усмехнулось. Подвеска же немного рассердилась на перстень, украшенный тремя рубинами, но будучи самой дорогой в ювелирном магазине, постаралась не показать этого, а твердо сказала:

– На мой взгляд, дамы и господа, цена тоже имеет значение. Люди бы не стали платить такие большие деньги за стекло, какие платят за меня. А значит, я и есть самая красивая.

– Только вот что-то тебя никто не покупает, – саркастически заметил кулон с изумрудом.

В ответ подвеска с бриллиантами надулась и решила гордо промолчать. Спор, однако, был уже начат и прекращать его было пока что рано. Другие изделия тоже решили порассуждать на заданную подвеской с бриллиантами тему.

– Я, друзья, искренне считаю, – обратились ко всем присутствующим бусы из аметиста, – что самым красивым является мой камень, то есть аметист.

– Почему это вдруг? – не выдержала своего же молчания подвеска с бриллиантами. – Вот я так не считаю.

– Подождите ссориться, – вмешалось колье с топазом. – Давайте выслушаем всех, а не только самую дорогую из нас.

– Я, – продолжили бусы, – полагаю, что аметист так красив, поскольку отражает в себе синеву неба. А что может быть прекраснее небосвода?

– Ну уж нет! – возмутился уже имевший слово кулон с изумрудом. – Почему это вдруг небо следует считать самым красивым? Я с этим при всем желании согласиться не могу.

– Но что же тогда вы, почтенный кулон, считаете красивейшим? – спросили бусы из аметиста. – Полагаю, – отвечал кулон с изумрудом, – что самое красивое, чего только в мире нашем можно представить, это трава в начале лета. Такая трава, которая еще не успела покрыться пылью, не засорилась, не намокла. Нежно-зеленая. Ну… как изумруд на мне.

– А, понятно, – усмехнулись бусы из аметиста, – вы, любезный кулон, тем самым хотите уверить всех нас в том, что самый красивый из всех камней это сидящий в вас изумруд.

– Ну, – несколько замялся кулон. – Ну… почему бы и нет. Пожалуй, что даже и да…

– Ах так! – вскрикнул перстень, украшенный тремя рубинами. – Вы, брат кулон, считаете изумруд самым красивым из всех камней только потому, что изумруд похож на траву в начале лета. Вы, любезные бусы, склонны видеть красивейшим камнем украшающий вас аметист, причем склонны на основании весьма отдаленного сходства с небесами, весьма отдаленного. Я уж не говорю про довольно-таки убогие доводы подвески за свои бриллианты, а между тем…

– Между чем и чем? – иронично встряла в речь перстня подвеска с бриллиантами.

Однако перстень с тремя рубинами не заметил (или сделал вид, что не заметил) иронии, а продолжил:

– И никто из вас, коллеги по витрине, не может похвастаться реальной связью с миром природы. Вы только видите сходства между своими камнями и теми или иными предметами в окружающем мире, тогда как камни, украшающие меня – мои замечательные и прелестные три рубина, – не просто похожи на заходящее солнце. Мои камни впитали в себя всю краску, а вслед за тем и всю красоту заката. Когда-то они были просто серыми, но однажды увидев, как солнце покидает небеса и заходит за горизонт, мои камни не смогли больше оставаться собой, а буквально впитали в себя этот ярко-красный цвет. Потому теперь именно рубин следует признать самым красивым в ювелирном магазине.

– Ну уж нет! – в один голос сказали два браслета, золотой и серебряный.

Кстати говоря, браслеты эти не были друзьями, скорее даже – наоборот. Потому сказав одновременно одну и ту же фразу, браслеты посмотрели друг на друга так, как смотрят друг на друга две собаки, нашедшие один кусок мяса и вцепившиеся в него с разных сторон.

– В таком случае, – заметил золотой браслет, – уверяю всех присутствующих, что для подлинной красоты и не нужно никаких камней…

Серебряный браслет кивнул, поддерживая такое начало разговора.

– Если уж, – продолжал золотой браслет, – измерять красоту по тому, кто чего отразил, то самым красивым будет золото, созданное отражением того солнца, которое находится в зените…

– Ничего подобного, – перебил золотого браслета его серебряный коллега. – Самым красивым на данном основании не только может, но и должно быть признано серебро. Ибо серебро впитало в себя свет луны. А всякий скажет вам, что луна прекраснее солнца. И не важно, какого солнца – закатного или зенитного. Что-то вон влюбленные предпочитают сидеть при луне, а не при солнце. Да и кто будет на солнце смотреть – ослепнуть же можно, а на луну смотри сколько хочешь и ничего дурного не будет…

Тут уже в спор стали встревать и все прочие изделия, лежащие в витрине, а я стоял и смотрел на эти творения природы и рук человеческих, смотрел и думал, сколь все-таки мелки бывают предметы споров – мелки перед величием Вселенной. Вон, мрамор, из которого сделана витрина, не вмешивается в спор, молчит себе, размышляет о чем-то. А знаете, почему молчит мрамор? Потому, что знает одну вещь: все эти ювелирные изделия бахвалятся мнимой красотой, красотой искусственной, тогда как он, только он, только мрамор – подлинный, настоящий. Ибо он, мрамор, плоть от плоти земля. Но разве вслух об этом говорят?

Потери.

Доводилось ли вам что-нибудь терять? Уверен, что доводилось, и не раз. И, согласитесь, ощущение не из приятных. Ладно еще, когда что-то свое теряешь – погорюешь, посетуешь, да утешишься по совету классика: дескать, как же повезло тому, кто найдет. Но это если теряешь свое. А если случается так, что теряешь чужое? Тут уж не до шуток и не до утешений самого себя мыслями классика. А только тогда и делаешь, что размышляешь, как же сказать о потере, как загладить вину, как извиниться… Сам я, видимо, так устроен, что никаких предметов мне доверять нельзя – ни ценных, ни неценных, ни дорогих, ни дешевых, ни больших, ни маленьких, ни круглых, ни квадратных, ни красных, ни зеленых, ни простых, ни сложных – никаких предметов доверять мне нельзя. Те же товарищи мои или родственники, которые все-таки имеют неосторожность попросить меня сохранить для них хоть что-нибудь, те сами в итоге раскаиваются. Почему?

Я думал, что вы уже поняли. Но для тех, кто не понял, поясню: доверенные мне предметы теряются; одни теряются тут же, другие через час, третьи через день, некоторые выдерживают три дня, но в итоге все равно теряются. И чего я только не делал, чтобы предметы – особенно чужие, особенно доверенные мне кем-то – не терялись: и привязывал их к себе веревкой, и не спускал с них глаз, и запирал в бабушкин сундук, а ключ сжимал в кулаке… Но все было бесполезно, потому что, несмотря на все мои старания, предметы все равно терялись. И самое ужасное – даже не думали находиться. Дело в том, что когда я понял собственную беспомощность в сохранении и своих собственных вещей, и тех вещей, что с завидным упорством доверялись мне родней, я решил избрать иной путь борьбы с утратами, нежели безуспешно применяемые до этого попытки сохранения предметов. Я решил большее внимание сосредотачивать не на сбережении, а на поисках уже потерянного. Вещь потерялась, но руки опускать не стоит – она где-то здесь, где-то близко. И просто надо внимательно изучить все внутренности дома нашего, например, – это тогда, когда утраченную вещь видели в последний раз в доме. Или же, если вещь видели в саду, исследовать пространство сада. Это тоже нетрудно.

Сложнее, если надобно искать в поле, в лесу, на лугу, возле речки. Но и тут, как думал я, нет ничего невозможного. Я искренне полагал, что потери и утраты могут стать находками и обретеньями. Для этого достаточно просто быть внимательным при поисках и знать те места, куда стоит заглядывать в первую очередь. К примеру, если поиски ведутся внутри нашего дома, то к таким местам с полным правом можно отнести пустое пространство за шкафом, место под диваном и нижние ящики письменного стола. Если что-то потерялось в саду, то тут обязательно надо заглянуть в старый высохший колодец, на дне коего среди печальных лягушек можно обнаружить искомое; в дровяник, который в зависимости от времени года то пуст, то заполнен ровненькими поленьями; в сарайчик возле самого забора – в этом сарайчике хранится инструмент, но и туда потеря с утратою могут затесаться.

Опять-таки сложнее с определением такого рода мест в поле, в лесу, на лугу и возле речки. Однако и там кое-что имеется. В лесу, скажем, это трухлявые пни, изобилующие дырками, и дупла в старых деревьях; в поле и на лугу – кротовые норки; а возле речки очень удобны для поисков гнезда стрижей и ласточек – тех птиц, что так любят селиться по отвесным песчаным берегам наших рек, речек и речушек. И вот вооружившись такого рода теорией, принялся я реализовывать ее на практике – благо поводов для такой реализации сразу же почти возникло более чем достаточно. В доме потерял я книгу – дорогую и старинную, данную мне дядюшкой со строгими наставлениями о том, как следует заворачивать обложку книги в бумагу, чтобы обложка не истрепалась. В саду куда-то задевал перстень, данный мне на хранение моим старшим братом, – брат уехал в путешествие и не нашел ничего лучшего, как оставить свой именной перстень у меня.

Наконец, в поле каким-то, прямо скажу, таинственным образом исчезла тетрадь, куда я привык записывать все, случившееся со мной за день. И что бы вы думали? Книгу искал я за шкафом, под диваном и в нижних ящиках письменного стола, но нигде дядюшкиной книги так и не нашел. Перстень брата искал на дне старого высохшего колодца, в дровянике и в сарайчике, однако успеха мои поиски не дали. В надежде увидеть тетрадь облазил все кротовые норки на поле, и ни в одной из них не было даже следов того, что тетрадь могла туда попасть.

Теория совершенно не желала быть поддержанной практикой; вещи – чужие и мои – находиться не желали. Но не может же быть такого, чтобы потерянное исчезало навсегда – так просто не бывает в нашем мире, где, как учили древние, изменяется все, но не гибнет ничто. Это закон сохранения вещества. Так стало быть, и мои вещи, и вещи моих близких где-то хранятся! Но где? Ответ на этот вопрос я получил совсем неожиданно. Довелось мне читать одну итальянскую поэму из позднего Средневековья. Там речь шла о знаменитом на весь мир рыцаре по имени Роланд. Все, конечно, знают о его подвигах. Но тут сюжет был несколько неожиданным – Роланд в итальянской поэме потерял разум. Где же его найти?

Оказывается, разум рыцаря преспокойно пребывает на Луне. Почему? И вот тут прошу внимания: дело в том, что если верить автору поэмы, имени которого я не знал, ибо обложка у книги была давно потеряна, так вот, если верить автору поэмы, все то, что потеряно на Земле, попадает на Луну и там хранится до востребования. И не только вещи, не только предметы. На Луне можно найти потерянный страх, потерянную совесть, потерянное лицо, потерянное здоровье. Ну, это ладно. Меня все-таки интересовала по большей части предметная сторона вопроса. Значит, все утраченное можно найти там. Для этого надо слетать на Луну – задача не из легких, но разве мы ищем легких путей? Конечно нет. Теперь мне нужен повод для полета – что там потерялось недавно? И к ужасу своему, я заметил, что несколько дней уже ничего не терял. Вот так всегда бывает: находишь панацею, а применить ее некуда. Можно было бы поискать и что-то из потерянного старого, но в той поэме было сказано, что найдется на Луне только то, что потеряно недавно. А тут, как назло недавно ничего не терялось, ну ровным счетом ничего. И ведь специально невозможно что-то потерять – это будет нечестно.

Может, кто из родни моей что-то утратил? И тут все в полном порядке – все вещи на местах. Так и проходил я весь вечер из угла в угол в поисках того, что даже еще и не потерялось, а только могло бы быть потеряно. И наутро мне улыбнулась удача! Мой любимый дедушка не мог найти очки! Ура! Немедленно нынче же отправляюсь на Луну, где дедовы очки еще не заросли лунной пылью, а ждут не дождутся моего прилета. Я их найду! Каково же было мое разочарование, когда дедушка нашел свои очки без всякого моего вмешательства – конечно, как и положено по закону жанра, очки были все это время на дедушкином лбу.

Но тут снова судьба решила дать мне шанс – бабушка не находила своего вязания. Скорее на Луну! Оно там! Я знаю это доподлинно и готов все силы потратить на перелет. Однако, как это ни грустно, а силы мои не понадобились – бабушка нашла вязание свое и без моего вмешательства. И где бы вы думали? Не за шкафом, не под диваном, не в нижних ящиках стола, а просто-напросто на табуретке возле кровати. И все же надежда вскоре дала знать о себе в виде горько плачущей младшей сестренки – куколку она, видите ли, потеряла. Потеряла? Найдем без проблем! Сейчас, малышка, слетаю только на Луну и привезу твою куколку. Посиди пока вот тут, на кресле. Подожди, а это что в кресле? Не твоя ли куколка? Вот глупая! А я опять без шанса побывать на Луне, найти там потерянное…

С той поры так и повелось: как только я что-то теряю или теряет что-то кто-то из моих близких, я сразу же собираюсь на Луну. И что же думаете? Ни разу еще мне слетать на Луну так и не пришлось – все потерянное находится тут же, стоит мне только заикнуться о грядущем полете. Но все же я не оставляю надежду побывать на Луне, так что, друзья, если у вас какой предмет пропал, то обращайтесь – я всегда готов к полету, Луна, уверен, ждет меня.

Маленькая искорка в темном коридоре…

Маленькая искорка в темном коридоре – это признак призрака. Горе, горе, горе…» Очень любил Призрак, живущий в Старом Замке, эти детские стихи. «Маленькая искорка. Страх, страх, страх. Жди явленья призрака со свечкою в руках…» Дальше Призрак стишок не помнил, но и этих нескольких строчек было достаточно, чтобы поверить в собственные силы – силы Призрака, данные ему от отца, а отцу данные от его отца, то есть от деда нынешнего Призрака Старого Замка. Так и повелось испокон веку, что силы призраков передавались из поколения в поколение. И при этом не только не уменьшались, но даже и увеличивались, переходя от отца к сыну. В чем же сила Призрака?

А сила в том, чтобы страшно выть, гулко кашлять и звонко громыхать цепями. Призраки, они ведь обыкновенно закованы в цепи. Потому когда идут, то цепи эти громыхают. И вот чем звонче они громыхают, тем сильнее считается Призрак в мире своих собратьев. Впрочем, в мире призраков отношения отнюдь добросердечны. Призраки предпочитают не видеть друг друга столетьями и больше всего на свете любят отсутствие себе подобных в обозримом окружающем пространстве. Призрак Старого Замка и тут не был исключением – лет двести уже, а то и больше не видел никого из своих собратьев. И нельзя сказать, что сильно переживал по этому поводу или скучал. Отнюдь нет. И не только в Старом Замке, но и во всем Городе не было у Призрака конкурентов. Вот ведь раздолье, казалось бы. Однако же чем дольше жил Призрак, тем больше убеждался в одной вещи – в том, что его, некогда всеми уважаемого Призрака, перестают бояться и в Старом Замке, и в Городе. Однако несмотря на справедливость данного суждения, Призрак с завидной пунктуальностью с наступлением темноты выходил на работу – то в коридорах Старого Замка озорничал, то на узких улочках Города.

Так было и нынче. Стоило только солнцу зайти за горизонт, стоило взойти первой звездочке, зажечься первому фонарю и опуститься первой темноте, как Призрак, одетый по обыкновению в белую простыню, не стиранную как минимум лет пятьсот, вышел на свой ночной промысел. Зачем Призрак пугал? На этот вопрос, пожалуй, он бы и сам не ответил – так уж заведено в мире с давних пор: призраки пугают, люди пугаются. И Призрак еще помнил те времена, когда люди действительно не понарошку пугались его – кричали, когда слышали звонкое громыхание цепей, крестились (как будто это помогает) при гулком кашле. А уж если Призрак начинал выть, так тут бедные люди просто разбегались в разные стороны. И слава о Призраке в те времена гремела далеко за пределами и Старого Замка, и Города. О нем рассказывали истории, передавали легенды из уст в уста, даже песни сочиняли.

А один знаменитый художник даже специально приехал из своей страны в Старый Замок, чтобы на полотне увековечить портрет Призрака. Правда, в дни приезда того художника Призрак был не в духе, и потому, сколько ни взывал к нему именитый гость, так и не вышел попозировать. Теперь, конечно, Призрак жалел, что в мире нет его портретов, но что поделаешь – нынче никто уже писать его облик на полотне не хотел. Нынче не то, что в прошлом. А в прошлом… При одном только упоминании о прошлом Призрак начинал улыбаться.

А теперь… Это слово «теперь» Призрак на дух не переносил и терпеть не мог. Был Призрак поклонником прошлого, ненавидел настоящее, а про будущее если и думал, то только в свете неприязни к настоящему. Однако и в настоящем Призрак каждодневно, а вернее – еженощно исполнял свои обязанности.

Вот и сейчас выбрался он из Старого Замка, в подвале которого проспал весь день, и потащился, лениво позвякивая цепями, в сторону Рыночной площади Города – если уж пугать, полагал Призрак, то делать это на тех узеньких улочках и маленьких переулках, которые со всех сторон, словно щупальца, тянутся к Рыночной площади, самой большой и самой центральной во всем Городе. В тусклом свете фонаря увидел Призрак потенциальную жертву – с трудом бредущего куда-то пьяницу. Тот порою останавливался, поднимая к небу указательный палец и что-то бормоча себе под нос. Как раз на одной из таких остановок Призрак и материализовался перед подгулявшим горожанином. Сразу же Призрак взвыл – довольно громко. Потом громыхнул цепью. А затем снова взвыл. Пьяница так и застыл с поднятым кверху указательным пальцем. Застыл от ужаса? Да ничего подобного. Застыл от самого обыкновенного удивления – раньше ему не доводилось так близко видеть призраков. Вообще-то в прежние времена пьяница, увидевший призрака, тут же становился трезвенником. Так было заведено. Теперь же совсем не то. Теперь пьяный горожанин не испугался и даже не подумал о том, чтобы расстаться с пагубным пристрастием к алкоголю. Наоборот, пьяница попытался обнять Призрака, а когда тот в прямом смысле увильнул от объятий, затянул песню – протяжную и напевную. Однако песни пьянице показалось мало, и он исполнил, не прерывая пения, зажигательный танец. Танец этот ритмически не очень соотносился с песней, но странным образом в результате получилось забавно. Спев и сплясав, пьяница, довольный собой, махнул рукой Призраку и пошел дальше, покачиваясь из стороны в сторону.

Призрак был вне себя от злости, но понял, что преследовать гуляку и продолжать его пугать не имеет никакого смысла. Лучше уж застращать кого-нибудь другого. Кого? Новая потенциальная жертва не заставила себя ждать: ночною улицей куда-то шел романтической походкой романтический юноша с романтическим же блеском глаз. Глаза эти чуть ли не сияли в темноте – такие они были романтические. Скорее всего, юноша шел с первого свидания. В прежние времена таких вот влюбленных было пугать одно удовольствие. Призрак улыбнулся, как и всегда при воспоминании о прошлом. А улыбнувшись, звякнул цепями и начал кашлять.

Однако юноша никак не реагировал на Призрака. Возмущенный Призрак подхватил цепи и стал звякать так громко, что мог бы разбудить своего дедушку. А романтический юноша с романтическим блеском в глазах все так же шел куда-то романтической походкой, словно не слыша и не видя призрака. Со злости Призрак плюнул на мостовую, когда юноша скрылся за поворотом. А тем временем с другой стороны улицы показался воин – убеленный сединами, испещренный шрамами, заслуженный солдат. Кажется, и сейчас, несмотря на возраст, он бы мог сражаться за честь страны, за короля, за свою честь. Вот это – крепкий орешек; вот кого бы напугать! И Призрак устремился к идущему по узкой улочке старому воину. Подлетев вплотную к человеку, Призрак, как и всегда, загремел цепями, закашлял, завыл. Призрак был почти уверен, что воин испугается и станет креститься.

Но не тут-то было – уверенность Призрака в своей силе, уверенность в том, что он способен нагонять страх на ночных прохожих, улетучивалась по мере того, как мрачнело лицо старого воина, по мере того как седины его делались еще более серебристыми, а шрамы багровели от праведного гнева. И ни тени страха не было на лице солдата – только гнев на озорника. Старый воин даже не стал доставать меч, он сразу понял, что ему и без оружия еще достанет сил противостоять врагу. Воин, гордо глядя вперед, двинулся на Призрака. И тот – страшно подумать – испугался. А испугавшись кулаков солдата, бросился бежать по улице прочь. Некоторое время старый воин еще преследовал Призрака, петлявшего среди серых стен и путающегося в старой простыне и тоскливо позвякивающих цепях; но потом воин решил, что с ночного противника уже хватит, и остановился.

Призрак же не останавливался, пока не добежал до Старого Замка. Только у самых ворот, через которые обыкновенно он и проникал в Замок, Призрак замер на миг – замер, чтобы оглянуться. И даже убедившись, что погони за ним больше нет, Призрак не стал оставаться за пределами стен Старого Замка, а вошел внутрь.

Запыхавшийся и уставший, измученный и обтрепанный добрался Призрак до своего любимого подвала. Там посмотрел в зеркало; ничего там, конечно, не увидел, но от этого расстроился еще больше. Конечно, Призрак и раньше никогда не видел своего отражения – такова уж природа призраков, не могут они отражаться, – однако все равно: раньше это было раньше и было, надо сказать, хорошо. А теперь… Эх, одно слово – «теперь». И этим все сказано.

Свеча.

Сначала к празднику готовились, ждали его, мысленно приближали начало праздника. Потом праздник пришел, а придя никак не хотел уходить – так хорошо было празднику на празднике.

И всем было хорошо – все были веселы, были добры, были счастливы. До самой глубокой ночи танцевали, пели, играли. А с наступлением темноты почти не прекращались фейерверки – красные, зеленые, синие искры разлетались на полнеба, вспыхивали звездами, взрывались бликами и блестками. И гасли, даже не успев коснуться травы, что росла здесь повсюду. И все это время оркестр не умолкал ни на минуту – не переставая лилась музыка, под которую ноги сами стремились в пляс. И кушанья подавались самые изысканные, самые вкусные. Все было прекрасно! Праздник удался! Но все хорошее когда-нибудь заканчивается; закончился и этот замечательный праздник, который так всем понравился. Довольны были, казалось, все.

И лишь одна Свеча в самой глубине своей свечной души затаила маленькую обиду. На кого? Да на всех, кто принимал участие в празднике. За что? А было за что. Вот как бы вы поступили, если бы вас позвали на праздник, обещав заранее, что вы будете выступать, а на самом празднике так и не дав вам выступить. А вы готовились, старались, наконец, просто ждали, как и все, этого праздника. Вы пришли раньше всех, заняли место, с которого, как вам представлялось, и вас будет видно хорошо, и в то же время вам будет все видно в самом лучшем виде. Вы набрались терпения, чтобы только не начать праздновать раньше других. И вот все началось – началось, а на вас не обращают внимания.

Продолжилось – а вы по-прежнему не у дел. И все закончилось, а вы так и остались ни с чем. Именно такие ощущения остались после веселого праздника у бедной Свечи. Ей обещали устроители, что ее ждет незабываемый вечер, ведь в этот вечер ей предстоит сгореть! Да, именно сгореть, сгореть от начала и до конца. Так Свече обещали. И она готовилась, она ждала, она верила в то, что это случится на празднике. Однако ничего подобного так и не произошло – праздник завершился, а Свеча осталась целехонька и невредима. И где же справедливость? А нет ее в мире! Как не было никогда, так и нет. И никогда не будет. С таким настроением Свеча вернулась на свое место, где и жила до этого, – расположилась на полочке рядом со старым Стаканом, которым давно никто не пользовался, и погнутой Оловянной Ложкой. Стакан и Оловянная Ложка были не очень хорошими собеседниками. Стакан был так стар, что спал почти что все время, а Оловянная Ложка если о чем-то начинала говорить, то только хвасталась своим каким-то не то выдуманным, не то приснившимся при переплавке прошлым.

Свече с этими соседями было скучно. Но так хотелось при этом пожаловаться на свою судьбу, рассказать хотя бы кому-нибудь про то, как ее обещали сжечь на празднике, а так и не сожгли. Какие злые, какие коварные и двуличные эти люди! На счастье Свечи, были у нее друзья-приятели среди вещей и предметов, расположенных в той же комнате, что и ее полочка. Это Картина, которая висела на стене как раз напротив полочки. Это Стул, то стоявший возле окна, а порой – вплотную у дверей в комнату. И это Чаша, которая обыкновенно располагалась на столе, но иногда и на подоконнике. Впрочем, Чашу иногда куда-нибудь уносили. Пару раз случалось, что уносили Стул. И только Картина всегда висела на своем месте и никогда не покидала комнату.

Картине было труднее всех, потому что она была в конфликте сразу с двумя вещами: во-первых, со своей рамой, которая казалась картине чересчур массивной и излишне украшенной какими-то нелепыми листиками, древесную принадлежность которых не мог установить даже много повидавший на своем веку старый Стакан; во-вторых, Картина была в конфликте с тем, что было на ней изображено. А изображено на ней было нечто и правда совершенно немыслимое: зеленый фон изображал воду; никто бы и не догадался, что это вода, если бы не две стаи рыб на переднем плане; в каждой стае примерно по сотне (никогда ни у кого не хватало терпения сосчитать) рыбешек неизвестной породы; и при этом одна стая спешит наперерез другой. Этот «шедевр» знатоки называли загадочно – «типичный образчик искусства инуитов». Но Картине данный «образчик» казался полной ерундой.

Таким образом, Картине, висящей на стене все время, не нравилась ни рама, ни изображение, хотя Картина как никто другой понимала, что и рама, и рыбы в зеленой воде составляют ее, саму эту Картину. Так, поверьте на слово, тоже бывает. Чаще всего Картина ворчала. Свеча, Стул и Чаша успокаивали ее. Причем Чаша была позолоченной, чем очень гордилась. А Стул говорил о себе, что некогда он был очень модным, – и действительно, такая ярко-голубая обивка и такие гнутые ножки могли принадлежать только очень модному стулу. Поэтому, наверное, никто и не спорил, когда Стул начинал хвастаться своим положением. Не спорили, и когда Чаша хвалилась позолотой. Не пытались защищать раму и рыб на полотне, когда Картина при всех их клеймила. Но сегодня все вели себя не так, как обычно, потому что были уверены – их подруга Свеча не вернется на прежнее место, она сгорит на празднике. Свеча и сама была уверена в этом. Однако вот она, стоит, где и всегда. И как стыдно перед товарищами… Как же жить дальше? И главное – ради чего жить? Вот вопрос вопросов. Впрочем, друзья отнеслись с сочувствием, хотя… Хотя Картина все пыталась представить и не могла сделать этого, а потому только задавалась вопросом: как это можно хотеть сгореть? Ведь это же вспыхнуть, а потом все!

Картина была искренна, когда убеждала Свечу, что та должна быть счастлива, ведь ей продлили жизнь, когда не сожгли на празднике; стало быть, теперь Свеча снова может наслаждаться всеми благами бытия. Стул присоединялся к Картине, радуясь за Свечу, которая теперь будет спокойно стоять и ничего ровным счетом не делать. Не в этом ли счастье? И Чаша не могла не высказаться по поводу того, что если уж на роду написано пребывать вот так на полочке рядом со старым Стаканом и с погнутой Оловянной Ложкой, так пребывай себе и радуйся. И, конечно, и Картина, и Стул, и Чаша пытались внушить Свече, что ей сегодня крупно повезло – ей продлили жизнь! Однако Свеча, как мы с вами уже поняли, так не считала. В душе осуждая существование Картины, Стула и Чаши, Свеча все же открыто не говорила об этом, а предпочитала высказывать взгляды на жизнь только на примере самой себя.

И после всего, что сказано было Картиной, Стулом и Чашей в защиту тихого и пассивного существования, Свеча все-таки сочла нужным и возможным выразить и свою точку зрения. А точка зрения Свечи заслуживает того, чтобы и мы с вами к ней прислушались. Итак, Свеча сказала своим друзьям, что видит смысл жизни только в том, чтобы стремительно и ярко сгореть на празднике. Потому-то так обидело ее до самой глубины души, до самого фитилька то, что ее в этот раз даже не подожгли ни разу. Почему-то никому, ровным счетом никому в голову не пришло просто подойти к Свече в любой из моментов праздника, зажечь списку и поднести к торчащей сверху ниточке фитилька. И как бы тогда великолепно горела Свеча! И все бы любовались на это чудесное пламя, которому на всем празднике не было бы равных по яркости. Ведь это же красота! Настоящая и подлинная красота! Вспыхнуть пламенем, возрадоваться, восхитить всех своим горением и догореть до самого конца. Пусть такая жизнь скоротечна, но за то она несет истинную и ни с чем не соотносимую красоту. И только кажется, что от такой жизни на свете не останется ничего. Нет, останется; и еще как останется! Останется воспоминание о красоте, о которой еще долго будут говорить люди и предметы.

И Свеча, чего бы ей этого ни стоило, но дождется следующего праздника, дождется своего триумфа и непременно сгорит вся, подарив миру великую и волшебную красоту уничтожения.

Хитрая лиса.

В лесу издавна лиса слывет самым хитрым из всех животных. И Лиса об этом прекрасна знала. Вот только пока что не было случая как-то направить себе на пользу хитрость. Однако очень уж Лисе хотелось сделать это. А как известно, кто очень хочет, тот непременно добьется. И еще был один момент, согласно которому Лиса хотела свою природную хитрость показать – не давало покоя Лисе то, что она как-то раз услышала на деревне.

Вообще-то известно всем, что Лису на деревню не пускают, но порою ей туда удается пробраться. И вот как-то раз Лиса поджидала возле сарая добычу – гусенка там заблудившегося или же индюшонка потерявшегося (безуспешно, надо сказать), как услыхала разговор двух тетушек-соседок, идущих за водой к колодцу и решивших остановиться на полпути, чтобы немного почудачить. И вот, что услыхала Лиса в числе прочего.

– Нынче, Зинаида, – сказала одна из тетушек, – и зверь лесной другой стал. Вот иду третьего дня, а на околице волк. В прежние бы времена волк этот уж точно на меня бы напал да и съел. А нынче – постоял, посмотрел, развернулся и пошел в свой лес.

– В прежние времена, – отвечала Зинаида, – волк бы тебя, Клавдия, есть бы тоже не стал. Чай не хочет волк от потравы околеть.

Однако Клавдия не заметила соседкиного сарказма и продолжила:

– А лисы. Что ты думаешь, Зинаида, лиса она по правде хитрая? Да ничего подобного! Только в старых сказках лисы хитры, в жизни же глупы.

– Это почему? – удивилась Зинаида словам Клавдии.

– Да потому, что сколько живу на свете, а ни разу не видала, чтобы лиса из леса кого из наших животных бы домашних смогла утащить и съесть. Вот и говорю, что не хитра лиса нынче, а глупа, раз даже тупую курицу украсть не может…

Дальше Лиса слушать не стала – так ей сделалось обидно от этих слов тетки Клавдии, такая жалость к себе самой вдруг одолела, что решила Лиса не дожидаться заблудившегося гусенка или потерявшегося индюшонка, а решила без добычи отправиться в лес. Самое же обидное для Лисы в словах женщины было то, что в сказанном была доля правды: сколько уже жила Лиса на свете, а ни разу ей еще не доводилось хоть кого-нибудь на деревне хитростью изловить и в лес утащить. Да и сейчас, что греха таить, сидела Лиса возле сарая вроде как на охоте, а не верила, что хоть кого-нибудь изловить сможет; так только для самоуспокоения и сидела. Эх… В печали вернулась Лиса в свою норку в лесу и стала думать про житье-бытье свое лисье. И выводы были неутешительны. Впрочем, общий вывод для Лисы был ясен: надо делать что-то такое, чтобы доказать и миру вокруг себя да и себе самой, что лиса хитра не только в сказках из глубокой древности, но и в современном реальном мире.

И решила Лиса начать с малого – хитростью выманить курицу из деревни, выманить и съесть. Пусть люди, та же тетка Клавдия, будь она не ладна, знают, что лиса по-прежнему хитра и что нет никого ни в лесу, ни в деревне хитрее лисы! С такими мыслями пошла Лиса в деревню, пошла тогда, когда уже ночь настала. Нашла курятник и стала сладким голосом, как обычно делала ее родственница из сказок, выманивать курицу, рассказывая про то, какие в норке лисьей курицу поджидают зернышки, да как там в норке тепло, да как уютно… Курица возьми да и выйди – вылезла, глупая, из курятника своего, куда бы Лисе во веки веков не пробраться.

Лисе бы тут хватать Курицу да бежать в свой лес. Однако Лиса решила: уж хитрить так до конца, пойдем вместе с Курицей в лес, как подружки самые лучшие. Подумала так Лиса и сказала:

– Как же рада я, Курочка, что ты вышла ко мне! Пойдем же скорее!

– Пойдем, – согласилась Курица. – Только пойдем, Лиса, не той дорогой, что ты сюда пришла, а другой – короткой, вот этой, что проходит за моим курятником.

Лисе бы призадуматься, что что-то тут не так. Но Лиса так была уверена в себе, в своей при родной хитрости, что согласилась пойти в лес по дороге, указанной Курицей. И только вышли «подружки» за курятник, как Курица закудахтала громко-прегромко. И на это кудахтанье – откуда только взялись – выскочили злые и большие собаки. И бежала от них Лиса к лесу, и казалось бедной Лисе, что не лай собачий вслед ей несется по ночной дороге, а кудахтанье куриное, превращающееся в хохот. Еле рыжая унесла ноги свои да хвост свой пушистый от преследователей. По правде сказать, собаки и не хотели догонять Лису – больно она им нужна, все равно теперь уж точно на деревню больше не полезет. Лиса же об этом не знала, а потому посчитала спасение свое несомненной удачей. Хоть и не удалось доказать хитрость свою природную, за то удачливость удалось проявить, это уж точно. А впрочем, оказавшись в норе, отдышавшись, почистив мех свой рыжий и хвост причесав, решила Лиса, как собаки и предполагали, что на деревню она больше не пойдет. Да и зачем? Вон, курицы уже сделались умными! Пусть сами с собой тогда там и развлекаются. А она, Лиса, докажет хитрость свою не на деревне, а здесь, в лесу дремучем. Почему бы и нет?

Вот утро наступит, сразу и пойдет! Так Лиса и сделала, как задумала. Чуть настало утро, Лиса выбралась из норы и положилась на свой нюх – этого дара никто у Лисы пока не отнимал. И если с собаками равняться в нюхе Лисе не пришлось бы, то по лесу еще таких знатных нюхальщиков, как эта рыжая красавица, поискать. И нюх подсказал Лисе, что где-то не очень далеко обосновался в своей норке Заяц. «Ну, братец, – подумала Лиса, – тебя-то я уж точно перехитрю».

В этой уверенности и поспешила Лиса по тропинке, поспешила в ту сторону, откуда отчетливо чуяла запах Зайца. А, вот и норка. Эх, жаль, нельзя в нее так забраться – больно уж вход узок; так, верно, и задуман был, чтобы Лиса не могла хозяина потревожить. Однако Лиса пришла не столько нападать силою, сколько выманивать Зайца из норы хитростью. И стала Лиса, как и давеча подле курятника, рассказывать, как хорошо в ее норке, какие там запасы морковки и капусты, как там тепло и как сухо… Заяц и вышел.

Теперь Лиса, наученная опытом общения с Курицей, решила не поддаваться ни на какие уговоры Зайца, а сразу хватать его в охапку да тащить в свою нору. Но и Заяц не был, как видно, к переговорам расположен. Этот наглый зверек взял да и стукнул Лису по носу передней лапкой! Слыханное ли дело – зайчик бьет лисицу! А как стукнул, так ринулся бежать прочь. Лиса быстро пришла в себя и сразу же бросилась вдогонку за Зайцем. Ей бы оставить эту затею, поразмыслить немного, что такого быстрика ей ни в жизнь не догнать; да где уж быть хитрой, когда ярость глаза застилает. Бежит Лиса что есть духу, и кажется ей, что хвостик Зайца где-то меж деревьев мелькает. Вот еще, вот чуть-чуть, вот сейчас еще прыжок и Заяц будет настигнут… Сильный шлепок по спине останавливает Лису, и чья-то мощная лапа прижимает рыжую красотку к земле. Не сразу Лиса поняла, что произошло, а когда поняла, то не могла не ужаснуться: и зачем только побежала она за этим Зайцем? Побежала за маленьким зверьком, а попала в лапы к зверю большому – к самому Медведю.

Взял Медведь Лису за шиворот, поднял высоко над землей да как швырнул со всей своей медвежьей силы, что показалось Лисе будто летит она аж до самой Луны – так долго длился полет. Но до Луны долететь в этот раз у Лисы не вышло – плюхнулась рыжая в кучу сухих листьев, выбралась из нее, отряхнулась, хвост повесила и припустила к норке своей. Там, забравшись поглубже, призадумалась крепко: и Курица ее, бедную, перехитрила, и Заяц перехитрил; так, может, не так уж она, Лиса, и хитра, как в сказках про то в старину сказывали? И не хочется в это верить, а приходится – никуда не денешься. Видать, и взаправду, сказка-то всего лишь ложь.

Тайна старого чердака.

Лавка по торговле тканями располагалась в первом этаже двухэтажного дома. Семья же лавочника – сам лавочник, жена его и сын – жила во втором этаже. Однако над этим вторым этажом был еще чердак. Вход на чердак был завален всяким хламом еще прежними хозяевами, поэтому дверь туда лет уже этак пятьдесят, а может, и все сто пятьдесят не открывалась.

Между тем сыну лавочника, мальчику Макарке, очень хотелось хоть одним глазком взглянуть на то, что прячется за давным-давно проржавевшей железной чердачной дверью. Отец строго-настрого запрещал Макарке даже близко подходить к чердаку. И не то чтобы запрет этот был вызван какими-либо предсказаниями древними или там, скажем, снами вещими. Вовсе нет. Просто отец Макарки, всю жизнь занимавшийся делами торговыми, по натуре был рационалистом и потому полагал, что подступы к чердаку и сам чердак таят в себе для мальчика вполне осязаемые опасности: можно, например, удариться о какую-нибудь железяку головой или споткнуться и пребольно упасть на деревяшки.

Макарка же ничего такого не боялся, но был мальчиком весьма послушным и потому хоть и мечтал побывать на чердаке, а против воли отца своего пойти не мог. Так бы, верно, Макарка и вырос, не узнав, что же скрывается за железной дверью, если бы однажды Макарке не приснился странный сон. В этом сне Макарка шел по цветущему лугу – было так хорошо, так спокойно, так тепло. Но вдруг откуда-то навстречу Макарке вышел тощий измученный кабан; шерсть на нем свалялась клоками, а глаза так и бегали, так и бегали.

Макарка не испугался, а решил сражаться с кабаном. Однако намерения кабана, как выяснилось, не носили агрессивный характер. Наоборот: очень даже миролюбивым голосом кабан промолвил: «Ты, Макарка, должен будешь нынче же пойти на чердак. Как откроешь железную дверь, так и иди прямо на свет из маленького окошка. Там увидишь сундук. Открой крышку этого сундука, и тогда все сам поймешь».

Только хотел Макарка поподробней расспросить кабана про чердак, про дверь и про сундук, как неожиданно для самого себя мальчик проснулся. «Значит, это был сон, всего лишь сон», – с грустью подумал Макарка. Почему с грустью? А потому, что отец приучил мальчика не верить в разного рода мистику, к коей относил и сновиденья. Мальчик и не верил, хотя в этот сон поверить уж очень хотелось; так хотелось последовать совету кабана, что Макарка чуть не заплакал от сожаления. И только уже слезки подбежали к глазам Макарки, как наяву услыхал он уже знакомый по сну кабаний голос – словно сверху откуда-то до Макарки донеслось то, что он уже слышал: «Ты, Макарка, должен будешь нынче же пойти на чердак. Как откроешь железную дверь, так и иди прямо на свет из маленького окошка. Там увидишь сундук. Открой крышку этого сундука, и тогда все сам поймешь». Но где кабан? Откуда ему взяться в доме? Макарка облазил все углы своей комнаты в поисках говорящего кабана, но нашел только потерянную вчера тетрадку по арифметике. Еще более опечаленный, чем сразу после сна, Макарка оделся и направился в гимназию.

Уроки никак не шли на ум – думал мальчик о сне своем и еще больше думал о том голосе, что услыхал наяву. Тут уж никаких сомнений в реальности происходящего не было. Но от этого мало что менялось. С таким мыслями Макарка сидел на занятиях, с такими же мыслями шел из гимназии домой. И уже на самом подходе к дому отчетливо услыхал: «Ты, Макарка, должен будешь нынче же пойти на чердак. Как откроешь железную дверь, так и иди прямо на свет из маленького окошка. Там увидишь сундук. Открой крышку этого сундука, и тогда все сам поймешь».

Оглянулся мальчик и увидел, как по улице от него убегает – да-да, тот самый кабан из давешнего сна. Так значит все происходившее – не мистика? Как же радостно было Макарке от осознания этого – просто теперь Макарка решил, что во что бы то ни стало, а запрет отца он нарушит, нарушит ради исполнения кабаньего завета. Вы скажете: как же так – для мальчика какой-то кабан важнее родного папы! Скажете, и будете правы. Однако в жизни нередки случаи, когда нам приходится следовать не наказам старших, а велениям собственного сердца.

И тут был как раз случай такого рода – сердце, именно сердце велело Макарке делать так, как сказал кабан. Сердцем чуял мальчик, что все это не просто так, что от этого как-то зависит его будущее. Потому, дождавшись пока в доме все уснут, Макарка в тот же вечер, вооружившись свечкой и спичками, направился на чердак. Пробрался мальчик через залежи старой рухляди и даже не поранился и не получил занозу, как то предрекал отец. Дверь железная тоже поддалась сразу – настолько она проржавела, что даже не могла уже и скрипеть как следует. Макарка прошел на чердак – повсюду висели буквально клочья пыли, а на полу валялась рухлядь, казавшаяся в свете свечи, которую мальчик предусмотрительно зажег, такой ветхой, что только дунь на нее, и она рассыплется.

Возможно, так бы оно и случилось, но Макарка так волновался, что не то что дунуть, а даже выдохнуть посильнее и то боялся. Вдалеке увидел мальчик чердачное окошко и, как и велел кабан, пошел туда. Под самым окошком действительно оказался сундук, который был как минимум в два раза старше дома – такой он был древний. Макарка поднял крышку и вдруг оттуда выскочила свинка. Она хрюкнула и удобно уселась на подоконнике. Только после этого посмотрела на опешившего Макарку и проговорила довольно приятным голосом, напоминающим голос маминой сестры, приезжающей в гости из деревни примерно раз в месяц: «Спасибо тебе, добрый мальчик, что ты освободил меня из плена. Теперь смогу я вновь вернуться к мужу моему – славному кабану, который уже истосковался без меня. За это, Макарка, получишь ты в награду счастье великое!».

И только свинка так сказала, как что-то вдруг подняло мальчика в воздух, и через миг сидел Макарка уже на серебряном троне в красной мантии, а голову мальчика украшала золотая корона. «Так вот какова награда свинки!» – с гордостью подумал Макарка. И стал королем – самым настоящим, а не игрушечным.

Сначала Макарке королем быть понравилось: знай себе приказы да указы издавай, казни да милуй, верши суд и считай поступления в казну. Но чем дольше состоял мальчик в должности короля, тем больше должностью он этой тяготился. С какого-то момента и вовсе стало Макарке казаться, что от его правления всем в королевстве делается только хуже: издал указ казнить преступника, а тот, как выяснилось уже после казни, оказался не виновен; велел помиловать другого преступника, а он, очутившись на свободе, сразу принялся за воровство вновь; сосед пошел войной на королевство Макарки – пришлось отдать соседу часть земли, ведь оказалась армия соседа сильнее армии Макарки; мор случился – и тоже Макарка поделать ничего не мог.

Очень печалился мальчик-король, а когда вдруг однажды открыл казну и увидел, что денег там больше нет, то понял окончательно и бесповоротно: пора от короны и от всех привилегий, что корона дает, отказываться. Пора возвращаться домой, учить уроки, помогать отцу в лавке. Но как это сделать? Как найти кабана или жену его свинку? Ничего этого Макарка сделать не мог и очень горевал. Дела же в королевстве между тем шли все хуже и хуже. И как-то раз Макарка, взойдя на трон, не увидел своей короны. Лакей же сказал мальчику-королю: «Страна бедствует, пришлось корону продать». А потом добавил каким-то не своим голосом: «Вставай, Макарка, пора в гимназию». И тут Макарка проснулся – проснулся дома в своей постельке. Оказалось, все это ему приснилось: не было ни кабана, ни свинки, ни королевства, ни трона, ни короны… И опять, как и во сне, Макарка немного пожалел, что нет повода сходить на чердак вопреки отцовскому наказу.

Однако пожалев, тут же и порадовался: не бывать ему теперь королем. Как же это хорошо – быть простым мальчиком Макаркой, ходить в гимназию, помогать отцу в лавке… Радостный Макарка вышел из дома и пошел на учебу. Вдруг где-то на полпути до гимназии откуда-то сзади услыхал Макарка знакомый голос: «Ты, Макарка, должен будешь нынче же пойти на чердак. Как откроешь железную дверь, так и иди прямо на свет из маленького окошка. Там увидишь сундук. Открой крышку этого сундука, и тогда все сам поймешь». Макарка оглянулся и увидел убегавшего за угол кабана…

Про Ежика.

Красиво зимой в лесу – снег мягкий и пушистый, на голых ветках деревьев дремлет иней, тишина… И все бы хорошо, но зверю и птице в зимнем лесу холодно и голодно. Вот спешит куда-то лисица в поисках пропитания, вот стайка клестов шумно перелетает с елки на елку в поисках шишек, вот заяц пытается разметать толстый снежный покров, чтобы добраться до такого вкусного и такого желанного корешка.

Трудно животным в зимнем лесу. Хорошо лишь тем, кто еще до наступления холодов завалился спать на всю зиму. Вон, Медведь – снега, косолапый, дожидаться не стал, под старой сосной организовал себе уютную и теплую берлогу, запасся за первые осенние месяцы жиром, свернулся калачиком и захрапел. Или Ежик. Тот… Хотя что это? Куда это Ежик, которому по природе его спать зимой предписано, семенит по твердому насту. Уже ведь неделя, как снег лег, а Ежик не спит. Это возмутительно! Но почему же не спит он? Что такое произошло? Объясняется все просто – Ежику, оказывается, надоело спать зимой. И ладно бы любопытство там замучило – как, дескать, зима в лесу выглядит? – или, скажем, просто захотелось сравнить вид любимой полянки летом и вид любимой полянки по зиме. Ничего подобного! Ежик всего лишь не смог сам себе ответить на вопрос, для чего нужно ему, Ежику, спать зимой.

Так напрягся, бедняга, думая над ответом, так разволновался, что решил даже обратиться за помощью. К кому? Да вот хоть к Медведю, который хоть и больше Ежика раз в сто, а тоже спит зимой в своей норе, только называя ее почему-то не норой, а берлогой.

Помнится, дело было так. Еще лето надумало лишь заканчиваться, еще осень с ковром из желтых листьев лишь смиренно поджидала у входа в лес своей очереди, а Ежик уже прибежал к Медведю – так был озабочен вопросом необходимости сна, что пока бежал, аж запыхался весь. Стал дышать – часто-часто; Медведя разволновал. Тот даже было подумал, уж не случилось ли чего на самом деле серьезного – от этих ежиков ведь чего угодно ожидать можно. Ежик же между тем отдышался и начал нудным своим ежиным голосом:

– Вот скажи-ка, брат Медведь, на милость, объясни мне, глупому зверю…

Вежливый Медведь пропустил или сделал вид, что не заметил не очень уместного обращения «брат» к себе со стороны Ежика. Точно так же пропустил мимо ушей довольно-таки смешно выглядевшее в устах Ежика слово «зверь», сказанное по отношению к себе любимому. Ежик же, раз его никто не перебивал, продолжал нудно рассуждать:

– Разъясни мне, брат, ради чего это, для каких таких целей и задач, по каким, будь любезен, объясни, причинам, ни Лиса, ни Заяц, ни Волк, ни Рысь, ни Кабан…

Медведь слишком поздно понял, что Ежик взялся перечислять всех обитателей леса. Понял тогда, когда названия птиц лесных сменились названиями насекомых. Медведь не отличался феноменальной памятью, а потому имел неосторожность забыть, зачем Ежик взялся перечислять лесную фауну. И хоть Медведь и был вежлив, но тут решил прервать нужный монолог Ежика:

– Послушай, Ежик, к чему ты всех их называешь? Прости, я забыл, с чего ты начал. Не мог бы ты мне напомнить?

Ежик замолчал и на минуту задумался – казалось, перечисляя зверей, птиц и насекомых, он и сам забыл, для чего делал это. Однако Ежик и не забывал. Это просто вопрос Медведя сбил его немного с толку. Но только совсем немного, потому что через минуту Ежик как ни в чем не бывало продолжил свою речь:

– И все они, брат Медведь, в отличие от нас с тобой – от меня Ежика и от тебя Медведя – зимою что делают?

– Что? – не понял Медведь вопроса Ежика и потому переспросил сам.

– А зимою, в отличие от нас с тобой, брат Медведь, и Лиса, и Заяц, и Волк…

Тут терпению Медведя, едва представившего себе, что Ежик начнет вновь перечислять всех лесных жителей, пришел конец. И как закричит тогда Медведь на Ежика:

– Что?! Что они все делают?! Отвечай!!!

Ежик даже испугался немножко. Впрочем, Ежик за то время, что был знаком с «братом Медведем», успел привыкнуть к его, как казалось Ежику, непростому характеру, в котором благостное и доброе настроение могло в миг смениться вселенской злобой, взрывом нервов. При этом Ежику и в голову не приходило, что причиной таких перепадов в настроении его товарища является только и исключительно он, Ежик, с его занудными речами и нежеланием (а может, и невозможностью) сказать все быстро и толково, а разводить скучные словеса, чуть ли не часами подводя к делу. Когда Медведь сердился, то Ежик даже жалел его. Вот и сейчас Ежик с сочувствием отнесся к очередному проявлению крутого нрава своего «брата» и потому решил больше не подводить к теме, а сказать прямо и без обиняков то, что и хотел сказать:

– Да все они, кроме нас с тобой, брат Медведь, не спят зимою, понимаешь – не спят. Ни Лиса, ни Заяц, ни Волк…

– Постой, – перебил Ежика Медведь, сообразив, что если сейчас не прервать друга, то можно снова погрузиться с головой в перечень зверей, птиц и насекомых, обитающих в лесу.

Ежик остановился и глубоко вздохнул. Кажется, ему самому было несколько тягостно перечислять опять всех тех, кто не впадает в зимнюю спячку. Но тягостно было только потому, что Ежик испытывал на этот счет странные чувства – не то зависть, не то обиду, не то восхищение, а скорее всего, все это вместе взятое. Медведь же прямо спросил у Ежика:

– И что с того, что они все не спят, а мы спим?

– Так вот это я и хочу понять, – возмутился Ежик. – Представь только, брат Медведь, что все они наслаждаются жизнью, а мы с тобой дрыхнем. И все прелести матушки-зимы проходят мимо нас.

– И что ты предлагаешь? – «брат Медведь» не отличался быстротой ума и стремительностью мысли.

– Как что? Предлагаю не спать зимой!

– Вообще не спать?

– Да нет, вообще спать. В смысле, спать, но не всю зиму, а только тогда, когда летом спим. Вот, скажем, днем гуляем, ночью спим. Или, как я предпочитаю, наоборот: ночью гуляем, днем спим. Но все равно не на всю зиму. Это же так замечательно! Мне Рысь рассказывала, как здорово бежать по снегу, или еще лучше с дерева, на котором нет листьев, в снег прыгать…

– Нет уж, Ежик, я не хочу вопреки природе идти. Рыси не положено зимой впадать в спячку, она пусть и бегает, и прыгает. Мне, Медведю, положено спать всю зиму, так я и буду спать. А ты, Ежик, поступай так, как тебе хочется.

Ежик, признаться, немного обиделся на то, что Медведь не разделил его энтузиазма относительно того, как можно провести зиму. Но был Ежиком зверьком незлопамятным, побежал себе прочь от упрямого Медведя – побежал с явным намерением не впадать в будущую зиму в спячку.

К наступлению зимы Медведь и Ежик подготовились по-разному. Медведь, как и всегда, построил себе берлогу и при первом же морозе забрался туда, свернулся калачиком, а как только прошел первый снег, то тут же и уснул. То есть Медведь целиком и полностью выдержал закон природы. А что же Ежик? Ежик и не думал готовить норку к зиме.

С первым морозом побежал он смотреть, как застывает лед на озере, а по первому снегу до самой ночи носился как угорелый. Медведь уже крепко спал в своей берлоге под большим слоем выпавшего снега, а Ежик никак не мог насладиться красотой зимы, никак не мог вдоволь набегаться и напрыгаться. Минуло два дня. Только теперь Ежик начал ощущать холод. Вслед за этим ощущением пришел и голод. А есть в лесу Ежику было нечего. Стал он бродить по знакомым: то Белочка угостит орешком, то Филин Игорь Васильевич чайком напоит.

Однако стыдно было Ежику пользоваться добротой других животных, самому при этом ничего не делая. Да и от холода друзья не спасали. Так минуло несколько дней, за которые Ежик, будучи животным неглупым, понял, что не надо было ему экспериментировать с природой, а надо было ложиться и спать до весны, как сделал это Медведь. И побежал Ежик к Медвежьей берлоге – свою-то норку он к зиме не подготовил – и прибежал, и Медведя разбудил, и был немногословен:

– Брат Медведь, пусти меня до весны к себе на спячку.

Сначала Медведь рассердился, но гневаться не стал – впустил Ежика. И до самого марта снилось Ежику жаркое лето.

Митрофан, который леса боялся.

Жил юноша Митрофан возле самого леса, буквально, без преувеличения, на опушке его; проще сказать, хутор родителей Митрофана стоял как раз там, где проселочная дорога превращается в лесную тропу и где луг уступает место густо растущим елям, осинам и березам. Целыми днями и целыми ночами видел Митрофан лес, но при этом, как ни покажется сие странным, леса-то и боялся юноша больше всего на свете. А вернее, ничего Митрофан не боялся, кроме леса. В находящейся неподалеку от хутора родителей Митрофана деревне про юношу так и говорили: «Это какой такой Митрофан?» «Да это тот Митрофан, который леса боится». От страшного леса можно было спрятаться в избе, в сарае, за колодцем – да везде, где только заблагорассудится, благо хутор у родителей Митрофана был большой и весь его до мелочей знал Митрофан от самого своего младенчества. Отец да мать радовались тому, что Митрофан их такой работящий, такой заботливый, такой умный. Но при этом очень огорчались родители, в очередной раз убеждаясь в том, что сын их как боялся леса в раннем детстве, так боится и теперь – став почти что уже и взрослым.

И сам Митрофан понимал, что даже немного и глупо ему – такому сильному и умному – бояться леса, рядом с которым он живет; понимал, но поделать ничего с собой не мог. На хуторе ему хорошо, спокойно, с утра до вечера кипит работа. Однако стоит только даже глянуть в сторону леса, как тут уже непременно душа уходит в пятки, а в сердце поселяется страх. Да даже и смотреть на лес не обязательно – иногда до ушей такое донесется от леса, что кровь аж стынет в жилах. Не то вой, не то рев, не то плач…

По правде сказать, в лесу действительно было не радостно. Но ведь на то он и лес, чтобы быть не таким, как дом, и не таким, как сад. Митрофан, однако, безрадостность леса воспринимал как-то преувеличенно. Бывало, дело идет к вечеру, Митрофан с отцом заняты работой – крышу, к примеру, перекрывают или стену сарая ремонтируют. И вроде в работе Митрофан забудется, молоточком стук да стук, все мысли только о деле… Да тут вдруг взор сам собой возьмет да и упадет туда, где лес начинается. И только случится это, только глаза посмотрят на густые деревья, так тут же страх пробежит по всему телу Митрофана. И уже кажется ему, что на опушке лесной сидит сама Кикимора, что рядом с ней примостился Леший, а неподалеку на ветку вскарабкалась Русалка. А может, и не кажется это вовсе, а так и есть на самом деле – кто ж его знает.

А прислушается Митрофан, так уже кажется (а может, и не кажется), что и Кикимора, и Леший, и Русалка вдруг хором и слаженно начинают выть и рыдать. Да так это у них выходит, что Митрофану совсем уж жутко делается. И тогда бросает он работу недоделанной и спешит куда-нибудь в укрытие – только чтобы подальше от леса. Но от леса убежать не получается, ведь хутор родителей Митрофана на самой его опушке стоит… Так и жил Митрофан: днем леса боится, а уж что делается вечером, так о том и подумать даже страшно. Ночью уже не только Кикимора, Леший и Русалка появлялись в лесу – этих, по крайней мере, можно было узнать. С наступлением ночи на лесной опушке появлялись такие существа, про которых еще ни один сказочник ничего не поведал и которых ни один художник – даже самый талантливый – не изобразил. И сколько раз себе говорил Митрофан: «Не смотри на ночной лес. Смотри в другую сторону или вовсе никуда не смотри». Однако ничего не получалось у юношу: и страшно, и в то же время глаза так и тянутся, так и тянутся к тому, чтобы только взглянуть на лесную опушку. А как взглянут глаза, так уж тут страхи и начинаются – с Кикиморой, с Лешим, с Русалкой, со всеми прочими обитателями леса, которых, может, и нет на самом деле, но Митрофану-то от этого не легче – он-то видит их всех и днем, и вечером, и ночью. Да всегда видит, когда только не посмотрит на лес.

Так было и в тот вечер – уже становилось темно, работа дня минувшего была завершена. Оставалось только собрать инструмент и идти ужинать и спать. И Митрофан направился было уже к дому, прихватив молоток и топор, как глаза сами собой потянулись в сторону леса. Митрофан знал, что сопротивляться глазам бессмысленно, и потому посмотрел на лес. И достаточно было одного этого взгляда, чтобы тут же стало Митрофану страшно. Да, Митрофан опять, как, впрочем, и всегда, испугался леса. А что же лес?

А лес сегодня был как-то по-особенному изощрен в том, что открыл он взору Митрофана. Конечно, по доброй традиции была здесь вся старая гвардия в полном составе: и Кикимора, и Леший, и Русалка. Как ни боялся их Митрофан, а в то же время по-своему даже уже и привык к этой лесной нечисти. Были, как уж водится в ночное время, и те, кого Митрофан хоть и видел неоднократно, а описать бы ни словами, ни рисунком не смог – настолько эти существа были причудливы и в причудливости этой страшны, ужасны даже… Весь этот кошмарный мир леса таил в себе что-то таинственное; казалось, еще миг, и мир леса взорвется громоподобными звуками, вся округа сотрясется от них, а он, бедняга Митрофан, только и сможет, что свалиться на траву и лежать ничком до той поры, пока звуки не прекратятся. А прекратятся они не раньше, чем наступит рассвет. И вместе с тем, как это не покажется странным, Митрофан не отводил взгляда от леса – словно что-то заставляло юношу смотреть на весь этот ужас. И делалось Митрофану разом и страшно, и как-то по-своему хорошо, ведь взгляда отвести он не мог. И тут вдруг в этом ужасе леса отчетливо стало различаться светлое пятно. Это пятно прямо на глазах увеличивалось. И вот уже Митрофан стал отчетливо различать контуры этого пятна – пятно прямо на глазах Митрофана становилось девушкой. И теперь уже как-то вдруг сами собой отступили Митрофановы страхи, уступив месте только любопытству, которое, как известно, не знает преград – даже таких преград, как врожденный ужас перед, например, лесной чащей. И по правде сказать, вся нечисть – знакомая и незнакомая – вдруг как-то затерялась, потускнела и – о, чудо! – исчезла. Митрофан стоял как вкопанный, и как давеча не мог глаз отвести от Кикиморы, Лешего и Русалки, так теперь пристально смотрел на девушку, а девушка между тем приближалась и приближалась. И когда она подошла совсем близко к Митрофану, то юноша рассмотрел, как она, эта девушка, прекрасна! И, конечно, Митрофан сразу же влюбился. Прежде, надо сказать, никогда еще Митрофану влюбляться не доводилось, но тут…

Оказалось, что девушку зовут Пелагея и что живет она в избушке на другом краю леса. Когда-то давно отец Пелагеи был здесь лесником, но потом случилось так, что отца не стало, Пелагея осиротела и некоторое время одна жила в избушке. Очень Пелагея любила лес. А однажды зашедшие на огонек охотники рассказали девушке, что на другом краю леса, на хуторе живет юноша, который боится леса. Вот и захотела Пелагея посмотреть сама – бывают ли такие люди, что леса боятся. Когда рассказывала Пелагея обо всем этом, то Митрофану стало вдруг так стыдно своих страхов, что он покраснел даже.

И хотя на улице уже почти окончательно стемнело, Пелагея заметила, что Митрофан покраснел. И тут девушка поняла, что не зря она совершила весь этот путь через лес – просто когда Пелагея увидела покрасневшего Митрофана, она вдруг осознала, что тоже влюбилась в юношу… Чем же все-таки завершилась эта история? Понятное дело, завершилась свадьбою. Но не только. Почти сразу же после знакомства с Пелагеей Митрофан раз и навсегда перестал бояться леса. Во многом Пелагея этому способствовала – водила Митрофана в лес, показывала то, что знала сама с детства. Несколько лет минуло с той поры. У Митрофана и Пелагеи подрастают дети, а сам Митрофан работает – кем бы вы думали? – лесником. Вот ведь как бывает.

Куколка.

Жила-была девочка. Больше всего на свете любила она играть с игрушками. А игрушек было у нее много-премного. К примеру, была лошадка красная, на которой можно было сидеть и даже кататься, потому что лошадка была на колесиках. Или вот, скажем, был у девочки зайчик плюшевый – рожица у него, у зайчика этого, была такая смешная, что всякий, кто только зайчика видел, хохотал обязательно. А уж кукол было у девочки столько, что даже и не сосчитаешь. Были куклы большие, куклы маленькие и куклы средние. Были куклы с лицами веселыми, а были с грустными. Были те, у которых глаза закрывались, и были с всегда глазами открытыми. Были с волосами белыми, с волосами черными, с волосами рыжими, с волосами зелеными, с волосами синими… Да проще сказать, с какими волосами не было куклы у девочки – не было только с волосами цвета морской волны; как-то так сложилось, что не было.

Впрочем, девочка по этому поводу не грустила. Подумаешь, нет куклы с волосами цвета морской волны. Зато есть кукла в платье цвета морской волны, есть кукла в шляпке цвета морской волны, есть кукла в брюках цвета морской волны. А одна кукла – только представьте себе – с глазами цвета морской волны! И все же хотя у девочки было много кукол, у которых было что-то цвета морской волны, все же в душе она каждый праздник мечтала, что ей подарят куклу с волосами цвета морской волны, то есть с такими волосами, каких еще среди кукол девочки ни у кого не бывало.

И вот как-то раз случился у девочки очередной День Рождения. Вообще-то игрушек у девочки было так много отчасти потому, что Дни Рождения ее справлялись не раз в год, как у большинства людей, а раз в месяц. Дело в том, что девочка родилась на свет шестнадцатого июля. Родителям было немного обидно, что первый же День Рождения пришлось отмечать в середине лета, когда большинство друзей и знакомых находятся в отъезде. Вот и решили родители отмечать День Рождения дочери шестнадцатого сентября. Отпраздновали и так им понравилось, что следующий День Рождения был назначен на шестнадцатое октября. Хотели потом сделать перерыв на год, но не удержались и весело гуляли ровно через месяц – шестнадцатого ноября – на очередном Дне Рождения дочери. И стали сменять друг друга шестнадцатые числа декабря, января, февраля, марта, апреля, мая… И каждое шестнадцатое число был праздник в доме – День Рождения девочки. Так и повелось с той поры, что каждое шестнадцатое число девочка получала подарки на День Рождения – потому и игрушек было у нее так много. Ведь что дарят девочке на День Рождения дедушки и бабушки, дядюшки и тетушки, да даже мама с папой – игрушки конечно же.

А какая самая популярная игрушка в девочкином мире? Естественно, кукла. Вот и было кукол у девочки так много, как, пожалуй, ни у кого и никогда не было. И вот на один из Дней Рождения девочки, на шестнадцатое, кажется, марта из другого города приехала родная сестра бабушки. И привезла… Вы уже догадались – привезла куклу, о которой девочка всегда мечтала, куклу с волосами цвета морской волны. Весь вечер девочка не выпускала свою новую любимицу из рук, несколько раздражая этим всех других кукол. Впрочем, другие куклы уже изучили нрав своей хозяйки, а потому раздражались не очень сильно – знали, что это на первых порах девочка так играет с новой куклой, а потом она перестанет быть новой и займет свое место среди прочих кукол. Но пока, в этот вечер своего Дня Рождения девочка только и делала, что играла с куклой с волосами цвета морской волны. И когда легла спать в свою постельку, то и куколку новую, конечно, уложила с собой. И уснула. А как только утром проснулась, то хотела сразу же новую куколку обнять. Да не тут-то было – кукла с волосами цвета морской волны исчезла. Девочка, перерыв всю свою постельку, бросилась ее искать по комнате – может, она куда под кровать завалилась или за шкаф? Даже под ковром смотрела. Нигде куколки не было. А могло ли случиться так, что куколка каким-то странным образом выбралась из девочкиной комнаты и очутилась в другой комнате? Конечно, могло случиться всякое. И девочка направилась искать свою новую куколку куколку с волосами цвета морской волны по другим комнатам. Посмотрела в комнате родителей, поискала у дедушки в кабинете, пробралась в бабушкину комнату – ничего и нигде не находилось. Может, на кухне? Забрела девочка и туда, но и там успех не хотел ее поджидать. Не было никаких следов куколки ни в ванной, ни в коридоре, ни на лестнице.

Девочка не побоялась и по лестнице поднялась на чердак – облазила там все, но куколки с волосами цвета морской волны не было и здесь. В горе девочка вернулась в свою комнату, прилегла на постельку и задремала. И приснилось девочке, будто сидит она на скале, а скала эта буквально нависает над бурным морем. И как вдруг морская волна говорит ей голосом человеческим: «Куколку твою унес злой Коршун!» Молвила только это волна да тут же и разбилась о камни. А девочка проснулась и горько заплакала – как же теперь спасти новую куколку, куколку с волосами цвета морской волны? Этого девочка не знала.

Но был у девочки старший брат – он хоть и всего на полтора года старше, а знает куда как больше, чем сестра его. Он хоть и любит повредничать, а все же помочь постарается – это точно. Вот и пошла девочка со своей бедой к старшему брату. И все брату рассказала: и как утром не смогла найти куколку, и как уснула и видела во сне морскую волну, которая поведала про злого Коршуна. Брат на этот раз вредничать не стал, а выслушал сестренку, а потом призадумался. Какой же он умный – старший брат! Нашел решение довольно-таки быстро. Мальчик полез в ящик со своими игрушками и из самого низа этого ящика вытащил Солдатика – если и не того самого стойкого и оловянного из известной сказки, то уж очень похожего на него. «Вот, кого мы, сестренка, отправим на поиски твоей куколки», – сказал брат. И вскоре мальчик и девочка смотрели в окно, как уходит по дороге Солдатик, уходит туда, где вечером по обыкновению своему садится солнце. Впрочем, сейчас и был вечер, и солнце уходило за горизонт. Слезы застыли в глазах девочки. А брат не плакал – ведь мужчины не плачут. Солдатик же шел и шел и очень скоро оказался на берегу большой и быстрой реки. Как переправиться маленькому Солдатику через эту реку? Но мальчик не случайно выбрал из всех своих игрушек именно этого Солдатика – мальчик знал, сколько велика смекалка этого Солдатика.

И мальчик верил в своего Солдатика. И Солдатик меньше всего хотел разочаровать своего командира – мальчика. У самого берега большой и быстрой реки Солдатик нашел коробку из-под обуви; Солдатик столкнул эту коробку на воду и запрыгнул в нее. Коробка поплыла. Солдатик ловко управлял ею при помощи какой-то палочки, тоже найденной на берегу. И через несколько минут, прошедших в борьбе с быстрым течением и коварными водоворотами, коробка с Солдатиком причалила к другому берегу. Солдатик вышел из коробки и отправился дальше. Солдатик шел всю ночь, а к утру вышел к большой горе. Конечно, гору можно было обойти, но это отняло бы очень много времени.

Солдатик же понимал, что надо спешить. Однако и взобраться на гору, на вершину ее было для маленького Солдатика практически невозможно. Что было делать? И тут увидел Солдатик в небесах над ним белого Голубя. Голубь, как кажется, уже знал о том, чего хочет Солдатик, – Голубь спустился и аккуратно взял Солдатика лапками за воротник. И вот уже вместе они – белый Голубь и Солдатик – взмыли к облакам. Как же красива Земля наша, когда смотришь на нее с небес! Но недолго Солдатик наслаждался видом Земли с высоты птичьего полета.

Голубь аккуратно посадил Солдатика на другой стороне горы, и Солдатик, поблагодарив добрую птицу, отправился дальше. Дальше же его поджидал дремучий и страшный лес. Солдатик, конечно, леса не боялся. Однако боялся другого – боялся заблудиться в лесу и не успеть исполнить наказ своего командира. Как же пройти через незнакомый лес и не заблудиться? Солдатик этого не знал – никогда прежде в этом лесу бывать ему не приходилось. И только стал Солдатик думать, как же ему поступить, как тут неожиданно из леса вышла к нему сама Куница. Куница и пришла специально, чтобы провести Солдатика через лесную чащу. Она знала в лесу все тропки и потому очень быстро вывела Солдатика на другой край леса, сразу возле которого и стоял замок злого Коршуна. Коршун же поджидал Солдатика. Злой Коршун думал, что легко одолеет врага, но не тут-то было: Солдатик выхватил из ножен саблю и бросился на злого Коршуна. Коршун не успел даже сообразить, что происходит, как вынужден был в страхе улепетывать на когтистых своих лапах – летать-то он теперь не мог, Солдатик очень сильно ударил саблей своей по крылу злого Коршуна. И как-то только удрал Коршун, из замка вышла прекрасная куколка с волосами цвета морской волны. Она взяла своего спасителя за руку, и вместе они зашагали в сторону своего дома, где ждали их с нетерпением мальчик и девочка. И следующую ночь девочка вновь спала со своей куколкой, прижимая ее к себе крепко-крепко, чтобы никакой злой Коршун не смог ее похитить. А мальчик не стал убирать Солдатика далеко, а поставил на стол, за которым обычно делал уроки. И радость Солдатика от такого внимания командира просто не знала границ.

Загадка маски.

Знаете, как в песне поется? «От людей на деревне не спрятаться. Нет секретов в деревне у нас». Это, уверяю вас, про нашу деревню. Вот уж точно – все на виду и никаких ни от кого секретов. И не спрячешься от людей, даже если очень захочешь. Живут все дружно, мирно, по любви и не по лжи. Вот, может, поэтому и привлекла внимание всех та история, что однажды у нас приключилась.

Так случилось, что приехали в деревню нашу из дальних краев новые люди – муж, жена да сынишка их. Народ не стал расспрашивать, почему покинули эти люди Родину свою и как дальше жить собираются – народ у нас хоть и любопытен, а все же меру любопытству знает. Дали заброшенную избу гостям – изба хоть и старая, а после ремонта небольшого сгодится под жилье – дали инструмент огородный, даже лошадку дали, чтобы можно было огород вскопать. Гости поблагодарили, въехали в избу, стали ремонт проводить да землю на огороде распахивать. По всему видно сразу было, что люди хорошие, работящие, добрые. Только одно не давало нашим селянам покоя, только одно пусть и шепотом, но обсуждалось на деревне. Да и как, скажите на милость, можно не обратить внимание на то, что мальчик из этого семейства всегда ходит в маске? Не удивляйтесь, именно так – в самой настоящей маске, скрывающей лицо фактически полностью. Народу нашему хоть и любопытно, а ведь не спросишь так просто-запросто. Пытались как-то окольными путям вызнать, да, видно, тайна та велика есть – ничего не сказал отец мальчика, мать мальчика тоже ничего не сказала. А когда подослали к самому мальчику детей своих, чтобы те вызнали причину, по которой мальчишка носит маску всегда, то мальчик детям другим ничего не сказал, а только горько заплакал. Поняли тогда наши селяне, что раз не хотят новые соседи рассказывать про то, откуда и для чего на сынишке их маска, и раз сам сынишка помалкивает об этом, то, стало быть, есть на то причины.

И как любопытство не мучило, а пришлось с ним смириться. Однако же догадываться селянам ведь никто не запрещал. Вот и стали спорить, судить, рядить и просто болтать на деревне про то, почему это мальчик и у новых жильцов ходит завсегда в маске. Версии высказывались разные, но все эти версии так или иначе связаны были с тем, что селяне наши испокон веку считали самой веской причиной для всего – речь шла о том, что причиною ношения маски мальчиком непременно был какой-либо недуг. Какой? Этого, конечно, не знали. Важнее было понять суть. А суть понимали либо, как то, что лицо мальчика настолько искажено болезнью и в итоге никому показано быть не может, либо, как то, что мальчик предрасположен к такой болезни, которая прилипает к открытому лицу, проще говоря – маска эта защищала лицо мальчика от чего-то вредного. От чего? Ну, может быть, от вредного воздуха здешних мест; или с тем же успехом от вредных солнечных лучей; наконец, может быть, просто от дневного света или от сияния полночных звезд. Да, и такие версии высказывались.

Между тем многие селяне в глубине души все же считали, что маска скрывает не болезнь и не от болезни защищает. Что же тогда? А то, что маска эта прячет за собой лицо, которое само по себе и является тайной. Чего уж тут скрывать – судачили о мальчике в маске много; только вот проку от этого не было ровным счетом никакого. И кто знает, как оно дальше бы повернулось: так бы и шло все своим чередом или же тайна маски разрешилась бы сама собой когда-то, но только как-то раз случилось событие, подобных которому отродясь в наших краях не случалось. Мальчик в маске играл возле реки с другими детьми. И вдруг откуда-то с другой стороны реки к детям стал приближаться огромных размеров орел. Орел приближался стремительно, крылья его казались таким громадными, что вскоре уже складывалось впечатление, будто они собой закрыли если не все небо, то уже точно самую светлую его половину. Все дети растерялись, Орел же спустился вниз, когтями своими впился в мальчика в маске и вместе с ним взмыл к облакам – только его и видели. Некоторое время постояли мальчишки в недоуменье, а когда сообразили, что же все-таки произошло, то тут же что было сил ринулись к деревне, чтобы доложить родителям о случившемся. Горю родителей мальчика в маске, мальчика, унесенного орлом, не было предела. Рыдала мать, рыдал отец. И рыдая, стали они оба рассказывать о том, что мальчик этот совсем даже и не их сын. Оказывается, как-то глубокой ночью, когда жили они еще на прежнем месте, к нам в дом постучали. На пороге их бедного дома стоял сам Министр. И Министр держал за руку мальчика в маске. Велел Министр воспитывать мальчика этого, присматривать за ним, однако не потакать ни в чем и маску с него не снимать ни при каких условиях. «В ту же ночь Министр предписал нам покинуть нашу родину и направляться сюда» – так закончили свой рассказ наши новые соседи.

И все после рассказа этого глубоко задумались: что же делать теперь, когда вновь явится Министр и потребует вернуть мальчика в маске? Никто этого не знал и все горевали, предрекая что-то очень нехорошее как для унесенного орлом мальчика, так и для его приемных родителей. Министр, все об этом знали, шутить не любит. Однако долго пребывать нашим селянам наедине с горестными мыслями не довелось. Первым приближение орла к деревне увидели те дети, которые уже видели эту птицу возле реки. Дети стали кричать, испугавшись, что орел опять захочет кого-нибудь унести. Взрослые же стали хвататься за палки, за лопаты, за вилы – то есть брать в руки все то, что могло бы от орла защитить. Но когда орел приблизился, то все увидели, что когтями своими птица сжимает мальчика. Да, того самого мальчика, которого привел некогда Министр, мальчика в маске. С той лишь разницей, что теперь мальчик был без маски.

И мальчик улыбался, тем самым давая понять, что опасности никакой этот орел теперь уже не представляет. И чем ближе подлетал орел, держащий в когтях улыбающегося мальчика без маски, тем больше селяне наши узнавали этого мальчика. Да и не узнать, если уж честь по чести, было нельзя. Лицо было уж слишком знакомым, слишком известным и в нашей деревне, и в соседних деревнях, и в городах близлежащих и дальних. И было это, вне всякого сомнения, лицо самого Короля. Так вот где разгадка!

Орел между тем приземлился и отпустил мальчика из когтей. Мальчик ступил на твердую почву, улыбнулся такой широкой улыбкой, что очевидное сходство с Королем мог не увидеть только тот, кто никогда в жизни не видел нашего Короля, после этого погладил орла и знаком дал понять птице, что та может улетать. Когда орел стремительно взмыл вверх и исчез за облаками. Мальчик без маски в полной мере удовлетворил любопытство всех присутствующих – рассказал о том, что да, действительно, он сын Короля и будущий Король; что отец решил дать ему народное воспитание и тайно в маске отдал в семейство бедняков; что и мальчик, и его приемные родители свято соблюдали тайну, и что если бы не сегодняшний случай с орлом, то тайна бы еще долго тайной и оставалась. Когда же орел унес мальчика, ему достаточно было только снять маску, чтобы дать понять, кто он. Даже орел узнал сына Короля и с должным пиететом принес назад. Выслушав всю эту историю, селяне наши решили никому ничего не рассказывать, а сделать так, будто ничего и не было.

И снова мальчик надел маску, и снова стал сыном своих родителей-бедняков. И все пошло по-прежнему. Почему же, спросите вы, теперь я рассказываю эту историю? А рассказываю потому, что с той поры минули годы. И теперь тот мальчик в маске и есть наш Король. Без маски уже, конечно. Но Король очень хороший и всеми любимый. А почему – как вы думаете?

Избушка в лесу.

Мальчик Васятка был сирота. Родителей своих мальчик не помнил. Помнил старую бабушку, но и та год назад покинула этот мир, оставив Васятку совсем одного на всем белом свете. Вообще-то в деревне Васятке жилось хорошо – его не обижали, его жалели, добрые соседи помогали чем могли. Да и как было не помочь бедному, да еще такому сироте, который отличался от сверстников своих кротостью нрава и добротою душевной. Хоть и был Васятка пока что мал, а все же за работу любую брался с радостью, никому никогда не отказывал в помощи, если кто из соседей просил Васятку что-либо по хозяйству сделать.

Что и говорить, любили Васятку у нас на селе. И Васятка всех любил. Однако же больше всего на свете любил Васятка бродить по лесу в одиночестве. Вот ведь как оно бывает: и дома вроде бы хорошо, и соседи добрые и ласковые, а вот поди ж ты – тянет в лес и тянет. Что тут сделаешь? Васятка и не противился, а как возникало желание, так в лес уходил и пропадал там весь день от утра до вечера. Хорошо знал Васятка лес, все тропы заветные изведал-исходил, зверей лесных видел самый разных – и больших, и малых. Любил пение слушать птичье.

А больше всего любил, пусть это кому-то и покажется странным, смотреть на то, как возятся муравьи в муравейнике. Найдет Васятка в лесу муравейник, сядет подле него и часами смотрит на малышей-муравьишек. И все думает про то, как мир муравьев устроен хорошо и что вот неплохо бы было и миру людей так же быть устроенным. Но Васятка был мальчиком разумным и потому понимал, что сделать мир муравьев примером для мира людей пока что невозможно. А жаль… И вот однажды Васятка просидел у большого муравейника, почти что до самой темноты, а когда сообразил, что пора ему, мальчику Васятке, уже домой, то вдруг понял – тропку-то домой он забыл, потерял…

Что же делать? Если и найдет Васятка тропку, то только утром, а до утра еще целая ночь. Как провести ее в лесу? Горько сделалось Васятке, но унывать было не в его правилах. Решил мальчик, сколько сил хватит и пока свет позволит все-таки двигаться по лесу в ту сторону, где, как казалось Васятке, и был его дом. Так мальчик и сделал. Долго ли коротко ли шел, а случилось так, что вывела лесная тропинка его на поляну освещенную. Что освещало эту поляну, Васятка так и не понял, ведь луны в ту ночь на небе не было. Зато увидел Васятка посреди поляны избушку. Нет, не на курьих ножках – в такую бы Васятка и не поверил: ну разве может избушка удержаться на курьих ножках? – самую обычную избушку увидел Васятка, таких и в деревне много у них, да и Васяткина изба похожа на эту, хотя, пожалуй что, Васяткина поменьше будет.

Подошел мальчик к лесной избушке, а как только подошел, так тут же дверь распахнулась и на пороге появилась старушка. Васятка, как смышленый мальчик, сразу же рассмотрел, что старушка слепая. Увидев это, Васятка даже заволновался – чем он может помочь этой несчастной лесной жительнице? Старушка же, хоть и была слепая, а будто видела Васятку – тут же сказала ему:

– Ты, Васятка, проходи в мою избу лесную, ложись спать на кроватку в уголке. А утром как проснешься, так поможешь мне по хозяйству.

Васятка послушался хозяйку, прошел в избу и лег спать. Проснулся мальчик с первым лучами солнца, которые проникли в окошко лесной избы. Проснулся и сразу же вскочил, чтобы начать исполнять наказы слепой старушки – очень уж хотелось Васятке помочь той, что приютила его на ночь. Но как? Хозяйка же не замедлила явиться и объяснила Васятке, что тому сделать надлежит нынче же:

– Ты, Васятка, первым делом наноси воды. За избой колодец есть с холодной водой ключевой. А носить будешь в баню – котел там внутри, сам увидишь. Как полный котел наносишь, так принимайся дрова колоть. Сложены поленья возле самой бани, ты бери колун в сенях и наколи ровно столько, сколько нужно под котел сложить. Справишься, Васятка, как сам считаешь-то, а?

Васятка кивнул, а старушка продолжила:

– Ну а как дров ты наколешь да как сложишь полную печь под котлом дровами, так начинай баню топить. Умеешь ли баню топить, Васятка?

Васятка опять кивнул. И только тут мальчик сообразил, что ведь кивков его старушка-то не видит. Слепая ведь она. А старушка, словно прочитав мысли Васяткины, улыбнулась и сказала:

– Я, Васятка, хоть и слепая, а могу, знаешь ли, душой и сердцем понимать то, что ты хочешь сказать даже и без слов. Вот и сейчас поняла я кивки твои как знак согласия, так ведь?

Васятка опять хотел кивнуть да решил все-таки сказать словами в этот раз и ответил:

– Да.

– Тогда к делу! – скомандовала хозяйка своим добрым голосом.

И Васятка бросился прочь из избы, чтобы как можно скорее начать носить воду. И Васятка наносил воду – такой холодной воды никогда ему прежде носить не приходилось; казалось, действительно, внутри колодца бил ключ. А как наносил Васятка полный котел воды, то сразу же без передышки приступил к колке дров: брал чурки, ставил их на большой пень и со всей силы ударял по ним колуном. Колун оказался тяжелым, но тем и лучше, ведь только тяжелый колун способен сделать из чурбака поленья, которые только и влезут под котел и будут исправно гореть, нагревая воду.

Довольно быстро Васятка наполнил печку под котлом дровами. Теперь можно было начинать топить баньку. Баня топилась по-черному, и Васятке это очень нравилось – нравилось, как пахнет дым, летающий по всей бане и по всей округе. Вот уже дрова прогорели, Васятка знал, когда баню можно закрывать – когда остаются только угли. Так мальчик и сделал. Теперь бане надо дать выстояться, а потом можно и мыться идти. Все сделал Васятка и пошел звать старушку. Старушка улыбнулась, как только Васятка вошел – опять почувствовала сердцем, что мальчик рядом. Сказала же Васятке так:

– Я, Васятка, пойду мыться, париться буду веником березовым. Ты же пока что иди к лесу и найди там для меня корень папоротника. Выкопай его аккуратно и принеси сюда. А как принесешь, так положи на порог бани. Потом ступай в избу и жди там меня.

Слепая хозяйка пошла в баню, а Васятка направился к лесу – знал он, как выглядит папоротник, и потому сразу же почти нашел это чудесное растение, про которое чего только не рассказывают. Однако сейчас Васятка и не вспоминал про все эти истории. Важнее было аккуратно выкопать корень папоротника. Васятка так и сделал, благо заранее запасся лопаткой. Подхватил корень папоротника и понес к бане, где тем временем парилась старушка. Как и велено было, положил Васятка корень на порог бани, а сам пошел в избу – ждать, что же будет дальше. Долго ли коротко ли, а скоро услыхал Васятка шаги – знать, помылась хозяйка. Тут дверь распахнулась и в избу вошла красивая женщина. Впрочем, в ней без труда Васятка узнал старушку-хозяйку. Только теперь была она не старая и не слепая, а молодая и зрячая.

– Долго же ждала я тебя, Васятка, – проговорила женщина. – Только ты мог снять с меня злые чары, потому что ты, Васятка, мой сын.

Удивлению мальчика не было предела. Женщина же продолжала:

– Ты, Васятка, был еще очень маленьким, когда злой колдун унес меня в лес. Зачаровал меня колдун, заточил в камень. И частично чары оказались сняты тогда, когда не стало твоей бабушки. Силы колдуна утратились, и тогда я смогла, пусть и в облике слепой старушки, жить здесь, в лесной избе. Жила и смиренно ждала тебя. Потому что, Васятка, было предсказание – я вернусь к тебе, если ты принесешь мне корень папоротника. Так оно и случилось.

От радости Васятка не знал что и сказать. Восторг переполнял его. И тогда мальчик просто взял и обнял свою маму, а та обняла Васятку. Обняла и сказала:

– Теперь, сынок, можем идти домой, в деревню. Теперь уж точно будем жить счастливо!

И пошли мама и Васятка по лесной тропинке туда, где кончался лес и начиналась деревня. Только прежде чем выйти из леса, посидели некоторое время возле муравейника да подумали не сговариваясь о том, как хорошо мир муравьев устроен. А впрочем, и мир людей не так уж и плох.

Плетется старенький трамвай…

Вот уже сто лет, как в нашем городе ходят трамваи. Они красного цвета и у них почему-то очень грустные фары-глаза. Почему грустные? Может быть, потому что некоторые из горожан обижают трамваи? Я, признаться, не знаю. Но вместе с тем, предполагаю, отчего трамваи могли бы обидеться. Вот мальчик-озорник ножичком режет обшивку кресла; вот дяденька, рассердившись на что-то, со всей силы бьет ногой по дверям; вот какие-то девушки грызут семечки и очистки… правильно: бросают на пол трамвая… Целый день трамвай ездит по своему маршруту, и за день в нем, в трамвае, произойдет столько всего дурного, что фары-глаза к вечеру невольно делаются грустными. А потом остаются такими навсегда, ведь мы неисправимы – мы по-прежнему режем кресла, бьем ногами по дверям, бросаем мусор прямо на пол. А между тем каждый день приходим на остановку и возмущаемся, если трамвая долго нет, потом возмущаемся, если трамвай медленно едем; а кто-то возмутится, что в трамвае шумно, или пыльно, или холодно, или жарко, или окна настежь и может продуть… Приятно ли трамваю, везущему нас, слышать все это? Ответ очевиден. И потому каждый день, стоя на трамвайной остановке, я вижу появляющееся из-за поворота грустное лицо трамвая, заплаканные, даже когда нет дождя глаза-фары; и облик его навевает и на меня печаль. Однако все равно трамвай идет, идет, идет…

И лишь однажды в городе случилось действительно страшное событие: городское начальство почему-то решило ликвидировать трамваи с городских улиц. Почему? Сами власти говорили о том, что трамваи ездят очень шумно и очень изнашивает своим ходом близлежащие дома; народ же судачил о том, что городскому начальству за уничтожение трамваев заплатили владельцы маленьких желтых автобусов, в последние годы заполонивших наши улицы и желающих размножаться и впредь.

Возможно, что-то из этого и было правдой. Но от принятого властями города решения больше всего расстроились старики, ведь именно трамваи, а не маленькие желтые автобусы возили их, когда возникала необходимость им, старикам, куда-нибудь ехать. Однако не столько личные проблемы расстроили стариков, в большей степени расстроило их то, что трамваи могут обидеться. У трамвая ведь есть душа! Ну, поверьте, нельзя, никак нельзя их обижать. Нельзя наносить обиду тому, кто верой и правдой служил тебе все эти годы и вдруг по каким-то причинам теперь в его услугах не нуждаются.

Но градоначальнику и его помощникам не было до этого никакого дела. Раз утром градоначальник издает приказ: трамваям оставаться в трамвайном парке, а рельсы по всем городу снять. Когда рельсы были уже сняты, то рабочие пришли в трамвайный парк: велено было рабочим пустить все трамваи, находящиеся в парке, пустить под пресс и отправить на переплавку, чтобы потом из полученного металла можно было наделать много маленьких желтых автобусов. Те рабочие, что были помоложе, просто отказались выполнять этот приказ и немедленно уволились; более же старшие боялись начальства – так уж были они воспитаны – и потому стали приводить приговор несчастным трамваям в исполнение; сами рабочие плакали при этом, но начальников ослушаться не могли, рассуждая так: молодым хорошо, они найдут себе без труда работу, а кто возьмет на работу нас, стариков? Нет, терять эту работу нам никак нельзя…

Так рассуждали старики. И хоть и были с начальственным указом не согласны, а дело свое делали. И к вечеру того же дня все трамваи из парка были отправлены под пресс и на переплавку. Все, да не все. Когда стали сверять по описи, то не досчитались одного трамвая. Согласно всем реестрам он был в трамвайном парке вместе со всеми другим трамваями, но под пресс его не посылали и в депо его тоже не обнаружили. Словно крылья у трамвая этого выросли и улетел он, чтобы избежать пресса и переплавки. Ведь вряд ли трамвайная душа сможет жить в маленьком желтом автобусе, который получится из переплавленного металла. Когда одного трамвая не досчитались, то не на шутку испугались старые рабочие, страх этот оказался даже сильнее страха перед начальством, воспитанного в рабочих десятилетиями. Побросали старые рабочие инструменты и убежали из трамвайного парка прочь, даже ничего не сказав своему начальнику.

Признаться, и сам начальник рабочих испугался по-настоящему. Но он дождался конца смены и только после этого пошел домой. В городе уже почти наступила ночь, на улицах горели редкие фонари, но даже в их тусклом свете было хорошо заметно отсутствие рельсов на асфальте. У начальника рабочих на душе от этого стало совсем скверно. Он всю жизнь от самого рождения живет в городе, он настолько привык к рельсам, что теперь стало ему казаться, будто вместе с рельсами лишился он чего-то родного, привычного, близкого. В таких печальных мыслях шел он по городу в сторону дома, как вдруг услыхал за спиной у себя приближающийся стук трамвайных колес. «Как хорошо, – подумал начальник рабочих, – час поздний, а трамвай еще ходит. Значит, не придется мне идти пешком до дома». И только тут до начальника рабочих дошло, что не может сегодня нигде в городе быть никакого стука трамвайных колес, потому что, во-первых, колесам не по чему стучать – рельсов-то нет; а во-вторых, и стучать, собственно, об эти рельсы тоже нечему – все колеса вместе с трамваями ушли нынче в переплавку. Все ли? И вот тут по спине начальника рабочих заспешила куда-то горстка мурашек, и холодок побежал по всему телу, и сердце забилось так громко, что, казалось, готово заглушить стук трамвайных колес. Между тем стук этот приближался и делался все отчетливей – ни с чем нельзя перепутать шаги трамвая, даже если очень захочется.

Однако не может же трамвай, пусть даже и выживший в катастрофе, избежавший пресса и плавильной печи, ехать без рельсов! В страхе и трепете стал медленно начальник рабочих поворачивать голову в ту сторону, откуда был слышен стук трамвайных колес; когда же, наконец, голову он повернул, то к ужасу своему, увидел самый настоящий красный трамвай с грустными глазами-фарами. Сомнений не могло оставаться – это был тот самый старенький трамвай, который куда-то исчез сегодня из парка. Только теперь ему были не нужны рельсы – трамвай летел по воздуху. Но при этом строго следовал маршруту. Не было в нем ни вагоновожатого, ни кондуктора, ни пассажиров, однако трамвай все равно шел в сторону конечной остановки, так называемого кольца. Открыв рот, так и стоял начальник рабочих, пока трамвай не спеша следовал мимо него к кольцу. И не один начальник рабочих в ту ночь видел этот трамвай – многие горожане, едва заслышав стук трамвайных колес, выходили на городские улицы и кто с восторгом, а кто со страхом смотрели на плывущий по воздуху старенький трамвай. Наутро же маленькие желтые автобусы по сущностной трусости своей испугались выходить на свои маршруты – они решили, что призрак трамвая (так окрестили маленькие желтые автобусы ночного гостя) захочет отомстить им. Когда же на остановках стали скапливаться горожане, желающие вовремя попасть на работу, заволновалось и городское начальство – ну как народ начнет возмущаться, что нынче нет транспорта? Пытались, используя весь свой начальственный авторитет, уговорить маленькие желтые автобусы выйти на маршруты, но те не поддавались ни обещанным наградам, ни довольно-таки жестким угрозам: не пойдем, и все тут.

И вообще-то эти маленькие желтые автобусы можно было понять – будто и сейчас в воздухе звенел стук колес ночного призрака трамвая. И народ, хоть по натуре был мирный, начал роптать, обвиняя городские власти, что те уничтожили в городе трамваи. Здесь уже испугался сам градоначальник, а вслед за ним испугались и все его многочисленные заместители. И тут уже ничего не оставалось властям города, как срочно издать новый указ: сегодня же восстановить рельсы, а из металла, наплавленного вчера, наделать трамваев. Но кто будет этим заниматься, рабочие же уволились? Так взять их, упросить, уговорить, извиниться наконец. Власти наши умеют извиняться, если им чего-то нужно. А тут было нужно – избежать народного гнева.

Рабочие же – народ отходчивый. Уже к вечеру рельсы лежали на всех маршрутах, а парк был заполнен новенькими трамваями, ожидающими выхода в город. И их фары-глаза были сегодня не столь печальны, как обычно. Но самое любопытное, что когда трамваи посчитали, то их количество совпало с изначальным. Получается, что и трамвай-призрак, счастливым образом избежавший пресса и переплавки, тоже здесь? А может, и не было никакого призрака? Теперь уже никто не ответит на этот вопрос. Важно другое: трамваи вернулись в наш город. И кстати сказать, горожане теперь уже трамваи обижают ну гораздо реже.

Ганс и чудесное стеклышко.

Много чему научился юноша Ганс, пока учился в школе: арифметике, географии, физике, химии, родному языку и истории мировой культуры. Как раз на уроке мировой культуры при изучении темы «Мифология» услышал как-то раз Ганс о том, что в далеком океане, где вода такая соленая, как будто ее специально посолили, есть остров – такой зеленый, что зеленее его просто в мире ничего ровным счетом и не найти: ни трава весной, ни листья на дереве возле пруда, ни сукно игрового стола не могут сравниться по насыщенности зеленого цвета с этим островом, что стоит посреди соленого океана.

На том зеленом острове есть сад. Сад этот столь чудесен, что даже легендарный Эдем не сравнится с ним. Говорят даже, что Эдем и исчез с лица земли, узнав о существовании сада еще более прекрасного, чем он. А прекрасным тем садом и был сад на зеленом острове в соленом океане. И чего только в этом саду не росло! И вот в этом саду есть одно дерево, у которого листья совсем круглые. Причем настолько круглые, что круглей ничего придумать даже и нельзя. Приходилось даже слышать такую историю, что когда один мудрый человек прибыл на этот зеленый остров и взглянул на это дерево, то, подивившись абсолютно правильной округлости листьев на нем, он почти тут же придумал колесо.

Колесо, правда, оказалось, пятым, но ведь колесом оно от этого быть не перестало. Но Ганса дерево это заинтересовало не круглыми листьями, послужившими прототипом колеса, а тем, что находится на самой макушке дерева. А на самой макушке этого зеленого дерева находится красный мешок. Этот мешок в своей красноте краснее заката, краснее огня и краснее Красного моря. Впрочем, не краснота мешка привлекла Ганса, привлекло Ганса содержимое этого красного мешка. В мешке же том красном, висящем на макушке дерева с идеально круглыми листьями, растущего на зеленом острове, стоящем посреди самого соленого в мире океана, находится шкатулка. Шкатулка эта сделана из чистого золота, украшают крышку ее изумруды, а внутри отделана шкатулка рубинами.

Считается, что эта шкатулка – самая дорогостоящая из всех шкатулок, существующих в мире. Но цена шкатулки Ганса интересовала не так, как ее содержимое. Согласно услышанному на уроке, в той шкатулке из чистого золота, под крышкой с изумрудами и среди рубинов лежит бриллиантовое яйцо, величиной никак не меньше яйца гусиного. Внутри этого бриллиантового яйца легко умещалась платиновая коробочка. Внутри же платиновой коробочки лежит самое обыкновенное на первый взгляд прозрачное стеклышко. Но если взять это стеклышко и в полнолуние посмотреть правым глазом сквозь него на луну, то тогда можно будет увидеть живущего там человека.

И вот с той поры, как Ганс, будучи еще школьником, узнал, что на земле есть очень соленый океан, в котором есть очень зеленый остров, на коем среди множества растений есть дерево с очень круглыми листьями, на вершине этого дерева расположился очень красный мешок, внутри которого находится шкатулка из чистого золота, а в той шкатулке – бриллиантовое яйцо, в яйце же коробочка из платины, и в коробочке обычное стеклышко, сквозь которое можно увидеть лунного человечка.

Как узнал об этом Ганс, так появилась у него мечта – найти это стеклышко и посмотреть через него в полнолуние на луну правым глазом, чтобы увидеть человечка с луны.

До самого окончания школы Ганс мечтал, а когда школьные годы прошли и Ганс стал юношей, то почти сразу же и решил отправиться на встречу со своей мечтой, то есть на поиски этого чудесного стеклышка. Вышел из дома юноша Ганс ранним утром, а к обеду уже стоял на берегу океана. Достаточно было лизнуть океанскую волну, чтобы понять: это действительно самый соленый океан в мире. Весь остаток дня и всю ночь плыл Ганс по бурному соленому океану, плыл на лодке, которую одолжил у старого лодочника. Лодка оказалась крепкой, и ранним утром, когда солнце еще только начинало простирать к небу первые лучи свои, добрался Ганс до острова.

Не узнать остров было просто невозможно: ничего более зеленого не только Ганс, но и вообще никто никогда в жизни не видел. Ганс ступил на долгожданную землю своей мечты. Сколько же вокруг было всяких растений – и деревьев, и кустарника, и трав, и цветов! Ничего более прекрасного Ганс в своей жизни не видел. А вскоре увидел он и дерево. Ганс сразу понял, что это именно оно – ни у какого дерева во всем мире нет таких абсолютно круглых листьев. Дерево оказался весьма ветвистым и Гансу – юноше физически развитому – не составило труда в считаные минуты забраться на самую макушку этого дерева. Конечно, там поджидал Ганса тот самый мешок – ну очень красный. «Да, – подумал Ганс, – Марс и в августовскую полночь не столь красен, как этот мешок».

Когда же Ганс прямо на макушке дерева раскрыл мешок, то нашел внутри него, как и предполагал, шкатулку – ту самую, из чистого золота. С крышки смотрели на Ганса изумруды, а когда Ганс открыл крышку, то смотрели на юношу уже рубины. И те и другие понравились Гансу, но взял он то, ради чего пришел сюда – бриллиантовое яйцо. Яйцо очень просто открывалось, разделяясь на две половинки. И там, между этих половинок, на самом деле была платиновая коробочка – маленькая, но при этом тяжеленькая.

Ганс нашел крышку, надавил на нее, и коробочка открылась. Там лежало заветное стеклышко, о котором так мечтал Ганс все эти годы, то есть наполовину мечта его сбылась – стеклышко было у него в руках. Теперь предстояло только осуществить вторую половину мечты: дождаться полнолуния и посмотреть правым глазом через это стеклышко на луну.

Ганс положил платиновую коробочку в бриллиантовое яйцо, бриллиантовое яйцо в золотую шкатулку золотую шкатулку в красный мешок. Красный мешок повесил Ганс на его исконное место на макушке дерева с круглыми листьями. И только после этого стал юноша спускаться.

С благодарностью покинул он прекрасный зеленый остров, на той же лодке переправился через очень соленый океан и через день был у себя дома. А еще через день наступило самое настоящее полнолуние. Ганс очень волновался, ведь его самой давней и заветной мечте нынче предстояло перестать быть мечтой. И вот Ганс видит полную луну. Сколько раз видел он уже полнолуние за свою жизнь! Но это было самым долгожданным. Ганс аккуратно берет стеклышко, прикладывает к правому глазу и смотрит на луну только через это стеклышко. Да, на луне действительно есть человечек. Что же он делает? Чем сейчас этот лунный человечек занят? Ганс всматривается и пытается понять. А когда понимает, то удивлению Ганса нет предела – лунный человечек сквозь свое стеклышко смотрит сюда, на Землю.

И видит Ганса, смотрящего с Земли на него. И тогда Ганс помахал лунному человечку рукой. А лунный человечек помахал своей рукой в ответ Гансу. И оба они улыбнулись, озарив своими улыбками и всю Землю, и всю Луну. И пусть пока только на миг, но вся Вселенная сделалась от этих улыбок краше.

Притчи для долголетия.

Алая роза.

Давным-давно жил в городе Риге на еврейском подворье ребе Исаак, и была у него дочка Рахиль. Жили они вдвоем, потому что мать Рахили умерла, когда девочке не было и года, а ребе снова так и не женился. Исаак пуще глаза берег любимую дочку, пылинки с нее сдувал и дрожал над ней, как будто бы была она хрустальной. Да и было чего бояться ребе Исааку: жизнь еврейского подворья в Риге в те времена была непростой и не всегда безопасной, чем, впрочем, Рига не отличалась от большинства городов старой Европы.

Бюргеры Риги охотно торговали с еврейскими купцами, но неохотно позволяли жить евреям в городе, и если изгоняли евреев из Риги относительно редко, то громили еврейское подворье по несколько раз в год, а оскорбить еврейскую девушку не считалось зазорным. Так что ребе Исаак старался не отпускать Рахиль из дома. Рахиль же томилась за высокими стенами – больше всего любила она сидеть на берегу Даугавы, вдыхать свежий запах речной воды и любоваться отражением стройных башен и красных черепичных крыш красавицы Риги в серебристых водах реки.

Рахиль была красива станом и лицом, и многие юноши мечтали сделать ее своей женой, а один ливонский юноша, Якобс, увидел как-то Рахиль на берегу Даугавы и полюбил ее всем сердцем. Тогда Якобс проследил за девушкой и с тех пор часто наблюдал за тем, как она любовно поливает алые розы по утрам в своем садике, как срезает одну, чтобы украсить густую черную косу, а когда девушка выходила из дома, то Якобс шел за ней тайком, оберегая ее. Ах, если бы ребе Исаак знал, что кто-то оберегает его возлюбленную дочь и готов защитить ее, не так бы болело его сердце!

Рахиль была не только красивой, она была еще и очень гордой девушкой. Она глубоко презирала горожан, из-за которых вынуждена была тайком выбираться из дома и пробираться по улицам Риги, чтобы оказаться на берегу Даугавы и вдохнуть свежий запах речной воды, увидеть отражение стройных башен и красных черепичных крыш красавицы Риги в серебристых водах реки. Почему она должна бояться рижских бюргеров, ведь она не сделала им ничего плохого! А ее отец! Как может он терпеть бесконечные оскорбления!

Рахиль любила своего отца и почитала его как благородного человека. Девушка уважала и других жителей еврейского подворья – никто из них никогда не позволял себе напиться до свинского состояния, как частенько это случалось со славными бюргерами Риги, оскорбить женщину, ударить ребенка, разгромить дом… Рахиль нисколько не сомневалась в том, что ее народ избран Господом – весь ее опыт говорил об этом, и только одного не понимала Рихиль: почему никто на еврейском подворье никогда не оказывал отпора тем, кто нападал на них. «Ты же сам учил меня мудрости праведного Баала Шем Това, – говорила с укором девушка отцу своему, – что не надо никого бояться, потому что с нами Бог», – но ребе Исаак все равно боялся, он смертельно боялся за дочь.

А здесь надо сказать, что ребе Исаак был давним почитателем праведного ребе Баала Шем Това и учил евреев своей общины, в том числе и Рахиль, согласно мудрости старца из Меджибоша. Рахиль с самого раннего детства слушала рассказы о жизни праведного целителя, мудреца, возлюбившего простых людей и несущего им здоровье и радость жизни. Больше всего восхищало девушку, что никого не боялся великий каббалист и целитель, что мог он защитить евреев от погромщиков, что учил их быть счастливыми и улыбаться миру. Грустно было Рахили в стенах своего дома, где кроме алых роз в ее садике не было больше у нее радостей, видела девушка страх отца своего и других жителей еврейского подворья и понимала, как важно дать людям радость в это тяжелое время.

Особенно любила Рахиль историю, как Баал Шем Тов, будучи двенадцатилетним мальчиком, помогая учителю, вел детишек в синагогу, а дорога проходила через лес. И вдруг прямо перед ними из леса вышел огромный волк. Волк зарычал на детей и, верно, бросился бы, если бы не мужество Баала Шем Това. Мальчик, крича во всю силу своего голоса молитву, с голым руками бросился на зверя, и волк скрылся в чаще. Двенадцатилетний мальчик не испугался лютого зверя, а взрослые мужчины из еврейского подворья в Риге боятся всего на свете!

Еще ребе Исаак рассказывал Рахили, что, когда праведный Баал Шем Тов перебрался из местечка, расположенного недалеко от города Броды, в Меджибош, он в том местечке вместо себя оставил своего ученика. И когда дошли в местечко вести о том, что спешат сюда казаки, что хорошо бы спасти свою жизнь, а сохранить дома и ценности нечего и мечтать, вспомнил ученик праведного Баала Шем Това, что делал в таких случаях его учитель.

А Баал Шем Тов, когда нависала угроза над его общиной, шел в лес, всегда на одно и то же место, читал заклинание из Каббалы, молился, и Господь отводил опасность. Вот и пошел его ученик на то самое место, и взмолился он Господу, прося спасти общину. Ученик не знал заклинания из Каббалы, знал он только молитву и место в лесу, но Господь тогда уберег общину от погрома. Вскоре и ученик перебрался из этого местечка в Меджибош, так как хотел быть поближе к своему учителю, а вместо себя оставил он своего ученика. И снова нависла над общиной опасность погрома. Пошел тогда ученик ученика праведного Баала Шем Това в лес, на то самое место, где молился Господу сам праведник.

Но ученик ученика не знал ни заклинания из Каббалы, ни молитвы, знал он только место в лесу, и на этом месте просил Господа защитить общину. Господь услышал просьбу Своего слуги, и охранил общину от погрома. Вскоре же и этот ученик перебрался в Меджибош, оставя вместо себя своего ученика. И снова нависла над общиной опасность погрома. А этот ученик не знал не только заклинания из Каббалы и молитвы, он и места того, на котором молился праведный Баал Шем Тов, не смог найти в лесу. Заливаясь горькими слезами, просил он Господа спасти общину, потому что он же помнит, как просил Господа об этом сам праведный Баал Шем Тов. Господь и на этот раз спас общину именем праведника. Впрочем, вскоре все евреи перебрались в Меджибош под защиту крепостных стен и, что намного важнее, молитвы праведного Баал Шем Това. Воистину нечего бояться тому, с кем рядом Господь.

И вот как-то раз сидела Рахиль на берегу Даугавы, наслаждалась свежим запахом речной воды, любовалась отражением стройных башен и красных черепичных крыш в серебристых водах реки и размышляла над словами праведного Баала Шем Това о том, что вся земля наполнена Богом – так прекрасна была Рига, отражающаяся в водах Даугавы, что открылась девушке истинность слов праведника. А за Рахилью наблюдал влюбленный в нее Якобс. Юноше и в голову не приходило познакомиться с девушкой – он считал себя недостойным ее, как часто бывает с влюбленными. Но это и к лучшему – Рахиль ни за что бы не стала разговаривать с Якобсом, она не доверяла горожанам.

Якобс никогда не слышал о праведном Баале Шем Тове, но думал он примерно о том же, о чем и Рахиль, только смотрел юноша не на серебристые воды Даугавы, а на алую розу в черных волосах возлюбленной. И так он был очарован этим дивным зрелищем, что не заметил свою подружку, синеглазую Лайму. Лайма и Якобс выросли вместе – они были соседями, и Якобс даже не догадывался, что Лайма влюблена в него.

Якобе смотрел на алую розу в волосах Рахили, а Лайма – на Якобса, и восторженное лицо юноши ей совсем не нравилось. Рахиль, наконец, собралась домой, в еврейское подворье, Якобс, как всегда, поспешил за ней, а за ним – Лайма, наверное, для того, чтобы окончательно убедиться в своем горе. Проводив Рахиль, Якобс отправился на берег Даугавы, чтобы побыть там, где так любит проводить время прекрасная еврейка, а Лайма – к старой Беатрисе. А вся Рига знала старую Беатрису как ведьму, и многие жители Риги ходили к ней, кто для того, чтобы любимого приворожить, кто – от порчи избавиться, а кто и для того, чтобы порчу навести. Вот за этим, последним, и пришла синеглазая Лайма к старой ведьме Беатрисе. А почему бы девушке не попробовать приворожить Якобса? Плохо, конечно, да все не так, как испортить человека.

Дело в том, что Лайма до этих самых пор нисколько не сомневалась в его любви, хотя то, что она принимала за любовь, было лишь проявлением дружеской привязанности и теплого характера юноши. Лайма же считала иначе и была уверена, что еврейка как раз и приворожила Якобса – девушка, как и многие жители Риги, не сомневалась в том, что каждый еврей находится в теснейших отношениях с самим сатаной, так что никому из них ничего не стоит охмурить простодушного парня, разумеется, чтобы потом погубить его душу на радость своему покровителю и приятелю сатане. Поэтому Лайма решила первым делом извести соперницу, а уж потом вплотную заняться Якобсом.

Старая Беатриса была ведьмой сильной и злой – порчу наводить она особенно любила, и особенно приятно ей было испортить еврейку – Беатриса, как и Лайма, верила, что евреи – друзья сатаны, и видела в каждом из них конкурента в колдовском мастерстве. Поэтому Беатриса с удовольствием взялась выполнить заказ Лаймы.

Глубокой ночью Рахиль проснулась от невыносимой боли. Болели руки, пальцы сводила судорога. И разогнуть их было невозможно. В ужасе девушка бросилась из своей спальни к отцу, как всегда, с самого раннего детства бежала к нему за помощью и утешением. Но смогла несчастная девушка только пару шагов сделать – ноги тоже скрутила судорога, и Рахиль упала, плача от боли и ужаса.

Ребе Исаак был человеком мудрым и знающим – он облегчил боль дочери, но беда была не только в боли. Руки Рахили так и остались скрюченными, как птичьи лапки, колени – опухшими и синими, а стопы – с торчащими у больших пальцев костями, да настолько сильно торчащими, что не лезла девушке на ноги никакая обувь. Уснула бедняжка вся в слезах, а пробуждение не принесло ей облегчения – огромный горб изуродовал еще вчера прекрасную девичью фигурку.

Не ходит больше Рахиль на берег Даугавы, не наслаждается свежим запахом речных волн, не любуется отражением стройных башен и красных черепичных крыш в серебристых водах реки. Она сидит в своем садике среди алых роз, и слезы часто падают из черных глаз на нежные лепестки любимых цветов девушки.

А что же Якобс? У Якобса было верное сердце, и внезапная хворь, поразившая его возлюбленную Рахиль, лишь принесла ему боль, но не изгнала любовь. Юноша по-прежнему наблюдал за Рахилью в ее садике, и она казалась ему все такой же прекрасной, ведь что такое горб в глазах влюбленного, если на ангельски прекрасном лице возлюбленной печалью светятся черные глаза, а алая роза горит огоньком в густых волосах!

Узнала синеглазая Лайма, что по-прежнему пропадает Якобс в еврейском подворье и не спускает глаз с дома ребе Исаака, и снова поспешила к старой Беатрисе. Лайма не собиралась довести соперницу до смерти, она хотела изуродовать ее так, чтобы Якобс сам отказался от своей любви, а это вполне было по силам злой ведьме.

Этой ночью не мучили Рахиль боли, которые, к слову, частенько теперь скручивали руки и ноги несчастной и терзали горбатую спину, и лишь ребе Исаак только и мог облегчать их целебными снадобьями. Рахиль спала спокойно этой ночью, но утром… Утром горькие рыдания разбудили ребе Исаака, в ужасе побежал он в спальню любимой дочери, и увидел Рахиль, рыдающую над разбитым зеркалом. Лицо и шею девушки избороздили глубокие морщины, черные глаза окружали старческие лучики, а кожу на скрюченных руках во множестве покрывали пигментные пятна. Только черные глаза на старушечьем лице блестели от слез и роскошные черные волосы не тронула жестокая старость, в одну ночь пришедшая к юной девушке.

Рахиль по-прежнему сидит в своем садике среди алых роз, только нет уже яркого цветка в роскошных черных волосах – не смотрится роза над старушечьим лицом. А юный Якобс, как и раньше, смотрит издалека на свою возлюбленную, и любовь не вянет в его сердце, ведь печальные черные глаза Рахили все так же прекрасны. Впрочем, верно, если бы в довершение всего Рахиль ослепла, Якобс бы продолжал любить ее – у него было верное сердце.

Мечтал Якобе об одном: снова увидеть алую розу в роскошных волосах Рахили, мечтал, наверное, даже больше, чем о своем счастье с возлюбленной. А ребе Исаак думал, как помочь своей несчастной дочери. И решился он оставить свой дом и еврейское подворье, оставить Ригу и отправиться в Подолье, в город Меджибош, где живет праведник Баал Шем Тов. Праведник Баал Шем Тов – великий каббалист и чудотворный врачеватель, о чем знают все евреи, и никому он никогда не отказывал в помощи. Тысячи и тысячи евреев со всех концов земли собираются в Меджибош, чтобы получить радость совместной молитвы с праведником Баалом Шем Товом, исцелиться от недугов и петь и танцевать вместе с другими евреями, которые не знают страха в Меджибоше, а потому любят и умеют веселиться.

И ребе Исаак решил присоединиться к тысячам и тысячам своих соплеменников в Меджибоше, тем более что и сам мечтал увидеть праведника Баала Шем Това и услышать его мудрые речи, но лишь одно смущало ребе: боялся он, что не дойдет с больной дочерью в Подолье, что сгинут они в пути, ведь ребе уже не молод, Рахиль тяжко больна, а земли, через которые им предстоит пройти, враждебны к несчастным евреям. Если бы был кто-то молодой и сильный, кто мог бы поддержать их в пути! Но не знал ребе такого человека, потому что все еврейские юноши, мечтавшие взять Рахиль в жены, когда она была красива, отвернулись от нее.

Однако делать нечего, стал ребе Исаак готовиться к дальнему пути – если и сгинут они с дочкой в дороге, так и дома ей все одно пропадать, а без дочери ребе жизнь не мила. А Якобс как увидел, что собираются ребе и Рахиль оставить дом свой, так испугался ужасно – не видеть свою Рахиль было для юноши смерти подобно. Не осталось у Якобса другого выхода, пришлось ему войти в дом ребе Исаака и рассказать о своей любви. Рахиль не поверила юноше – она вообще не доверяла горожанам, да и не представляла, как кто-то может любить ее такую, зато ребе Исаак поверил Якобсу сразу – ребе хорошо разбирался в людях. И отправились в город Меджибош к праведнику Баалу Шем Тову ребе Исаак, Рахиль и Якобс втроем.

Долго ли, коротко ли шли странники, про то неведомо, но видно, долго тянулся их путь – был он неблизким и нелегким. Да только дошли они живыми и невредимыми, в чем большая заслуга была юного Якобса. К слову, за время пути многое открылось глазам Рахили, то, что знал ребе Исаак, но о чем не ведала его дочь. Поняла Рахиль, что все люди, и евреи, и неевреи, могут быть жестокими и добрыми, жадными и щедрыми, мудрыми и глупыми. И что нет на земле человека с более верным сердцем и светлым характером, чем юный Якобс.

Всей душой полюбила Рахиль юношу, и только болезнь мешала им пожениться еще в пути – Якобс был бы счастлив, да Рахиль не хотела стать обузой любимому на всю жизнь. Алый восход окрасил крепостные стены Меджибоша, когда путники подошли к городу. Они были тепло приняты еврейской общиной и нашли приют в щедром, гостеприимном доме одного из учеников праведного Баала Шем Това. В этот же день сам праведный Баал Шем Тов пришел в приютивший их дом. Он сорвал алую розу в саду и украсил цветком волосы Рахили. И тут же морщины исчезли с лица девушки, и шея снова стала гладкой и нежной. И велел тогда праведный Баал Шем Тов играть свадьбу, а что за свадьба без песни и пляски!

Как ни отказывалась Рахиль плясать – она ходила-то с трудом своими больными ногами, да и горб не способствовал изяществу движений, – вытащил ее в круг танцующих веселый праведник Баал Шем Тов, и тут произошло еще одно чудо: распрямилась спина Рахили, пустились в пляс снова ставшие легкими ноги, разогнулись суставы, и стала девушка еще прекраснее прежнего!

Ребе Исаак, прекрасная Рахиль и ее муж Якобс долгое время прожили в Меджибоше, они подолгу беседовали с праведным Баалом Шем Товом, и не осталось страха в сердце ребе Исаака и гордыни в сердце Рахили. Тогда вернулись они в родную Ригу на берега серебристой Даугавы и зажили счастливо всей семьей.

А что же случилось с синеглазой Лаймой? Когда Якобс исчез из города, она благополучно забыла и о нем, и об искалеченной ее стараниями еврейке, а вскоре вышла замуж, раздобрела и стала одной из самых знаменитых сплетниц Риги, прославившись дурным языком да склочным нравом.

Алое солнце.

Растопит снега.

С алым восходом.

Отступит беда.

Алая роза.

К утру расцветает,

Ночь все болезни.

С собой забирает.

Кавказский пленник.

Около двух веков назад пришли мои предки в этот город, носящий имя Нальчик, что значит «Подковка», под защиту крепостных стен и скалистых гор, подковой огибающих город. Нальчик приютил странников, и не было им здесь горя, и не знали они страха, и никто не убивал и не гнал сынов Израилевых, и в самые страшные для моего народа и для всех людей тяжкие 1940-е годы здесь выжили они.

Жил в еврейской общине Нальчика, а может быть, и сейчас живет, да вот только, где, про то я вам не скажу, да и никто в моей общине не скажет, старый Лазарь. Не подумайте, Лазарь не всегда был старым, но все его знают как старого, кроме, конечно, его молодой жены Ребекки, а она, как всем известно, о нем совсем иного мнения.

Родился Лазарь в семье знатной и богатой, почитающей закон. Закон уважал отец Лазаря Авраам, и дед его Исаак, и прадед Иосиф, и прапрадед, имя которого ведомо, верно, лишь самому старому Лазарю, а может быть, и сыновьям его, и внукам, и правнукам, да только где их сыскать, я не знаю.

Закон, который почитали предки старого Лазаря, был уважаем не только в его семье, но и среди тех, кого лучше не встречать на шумных базарах, чьи руки нежны, шаги бесшумны, а лица не помнит никто, кроме… Впрочем, я никогда никому не назову тех, кто помнит их истинные лица. И Лазарь, и отец его, и дед, и прадед, и прапрадед, и прочие предки, как и люди, тайком под покровом черной ночи и горных утесов приходящие в его дом, промышляли воровством. Все они чтили воровской закон и не мыслили отойти от него.

В то время, когда началась моя повесть, старому Лазарю минуло шестьдесят лет, и все знали его как старого Лазаря, да и был он человеком почтенным, уважаемым всеми, кто не знал о его старой воровской жизни. И особенно теми, кто о ней знал.

Лазарь к тому времени уже отошел от своих тайных воровских дел, жил в покое и довольствии, и всего хватало ему для счастья, кроме одного – мечтал он, чтобы была с ним рядом возлюбленная жена, да детишки смеялись и радовали его своим смехом. Воры в законе если и заводят семью, то поздно, когда уже оставляют навсегда воровские дела свои, чтобы не бросить, если что, супругу с детьми пустой коркой хлеба пробиваться. Вот и Лазарь жил один, бобылем, и не радовалось его сердце покою и богатству. А почему бы не жениться Лазарю? Человек он видный, в общине (как еврейской городской общине, так и в тайной, воровской) уважаемый, да и нищим Лазаря вряд ли мог бы назвать самый богатый человек Нальчика. Так почему бы не жениться Лазарю?

Да беда в том, что полюбил Лазарь юную Ребекку, дочку ребе Давида, красавицу огненноволосую да черноглазую, глядя на которую вздыхали о минувшем старики и мужали юноши. И красавица Ребекка не отрывала от вора своих прекрасных черных глаз, и радовалась, когда заговаривал с ней Лазарь, намного больше, чем вниманию своих ровесников – Ребекка любила Лазаря, и не казался он ей стариком, потому что видела она красоту его, которую, впрочем, видели многие женщины и даже совсем юные девушки. И ничего не помешало бы Лазарю жениться на Ребекке, если бы не былая воровская жизнь, о которой не знали ни юная Ребекка, ни семья ее, семья праведного ребе Давида.

И мог бы утаить Лазарь правду о своей бурной воровской жизни, да все равно не смог бы взять в жены прекрасную Ребекку: годы истощили его мужскую силу. А годы Лазарь прожил бурные. О его похождениях в тайной воровской общине ходили легенды. Ходили легенды о Лазаре и в еврейской общине города Нальчика, да только не знали люди, что живет легендарный Лазарь рядом с ними и улыбается в усы, слушая о том, чего никогда не было. Я вместе с Лазарем слушал и легенды еврейской общины, и те, что произносятся тихим шепотом под шелест падающих звезд.

Рассказывают люди, что много лет назад была большая облава, и взяли чекисты тогда всех, кроме Лазаря, которого в те давние времена знали как Лазку-вора. Как ушел от облавы Лазка-вор, не знает никто, да только все видели, что парил над городом орел, и говорили люди, что это Лазка, обернувшись орлом, ушел от чекистов. Не все так было гладко в прошлой воровской жизни Лазаря, как хотелось бы, и не всегда он орлом парил в поднебесье, насмехаясь над людьми с автоматами. Были и невольные ходки в места не столь отдаленные, как думают те, кто никогда не бывал там. Да и не был бы Лазарь вором в законе, если бы не побывал в землях Сибирских и не похлебал бы казенной баланды.

Старый Лазарь не любил, когда его жалели, а и правда, жалеть его было незачем, потому что хоть и плохо было Лазке-вору в лагере, как и тому, кто грабежом промышлял, и тому, кто, страшно сказать, за смертоубийство наказание нес, да не так плохо, как тому, кто за веру страдал. Все легче было ворам да грабителям, чем людям честным, а таких в те времена немало горе мыкало в Сибирской земле.

Жалел таких Лазка-вор, и особенно жалел он ребе Израэля, который за веру народа Израилева муки нес в Сибирской земле. Жалел его Лазка-вор, делился с ним тем, что на душе наболело, и слушал мудрые речи ребе. А ребе Израэль учил Лазку-вора Закону, да не тому закону, который тот и сам знал и почитал, а тому, по которому должно жить народу Израилеву, Закону, данному Господом. «Ты вспомнишь Закон, – говорил Лазке-вору ребе Израэль, – и воскреснешь духом, потому что не умерла душа твоя». Только недолго слушал Лазка-вор мудрые речи ребе Израэля – недолго смог прожить праведник в земле Сибирской. Проводил ребе Израэля Лазка в последний путь, да и сам ушел из лагеря – не было здесь больше ничего для души его, а вертухаи с овчарками не могли удержать орла южных гор.

Зайцем быстроногим бежал Лазка-вор от вертухаев, голодным волком пробирался через тайгу, рысью крался и птицей вольной парил в поднебесье. Черные холодные ночи и белые, но такие же холодные дни истощили тело и истомили душу странника, и думал Лазка-вор, что смерть пришла за ним, но, когда силы были на исходе, расступились высокие сосны и открылась ему в тайге вырубка. Черная изба, хлев да баня, – больше ничего, но и это показалось Лазке-вору небесным Иерусалимом. Когда Лазка стучался в избу, верил он, что сам ребе Израэль привел его сюда, а значит, и корки хлеба нельзя взять, не спросив хозяев. Жили в той избе люди старой русской веры, и приютили они путника. Пропал бы без их помощи бескорыстной Лазка-вор, и забыл бы о нем город Нальчик, но не было на то воли Господней.

А может быть, и не было ребе Израэля, не было таежной избы в жизни кавказского вора, да только, годы спустя, вернулся Лазка в Нальчик и всегда привечал путников в доме своем и не брал у них ни рубля ни тайно, ни явно, что, впрочем, у нас в горах по закону положено.

Но вернусь к тому времени, когда Лазка-вор стал почтенным Лазарем. Жил он и горя не знал, лишь любовь к огненноволосой да черноглазой Ребекке лишила его покоя. А я уже говорил, что старый Лазарь был богат. Слухи о его богатстве, верно, преувеличили люди, а может быть, и нет, но только дошли эти слухи туда, куда доходить им не надо было.

Черной ночью, когда лишь глаз лесного разбойника различает смутные очертания скал и провалы пропастей между ними, пришли в дом Лазаря черные люди. Лица их закрывали маски, только черные глаза горели огнем да черные ружья поблескивали в смуглых руках. Пошел с ними Лазарь, молча пошел, слова не сказав, даже дышать старался тише. А что было делать бедному еврею, когда сыны гор пришли за ним и его деньгами? Народ Израилев не умеет сражаться, да и о каком сражении может идти речь, если их много и с ружьями, а ты – один и без ружья!

Сакля в горном ауле, где пришлось жить Лазарю, ничем не напоминала его роскошный дом в Нальчике, да выбирать ему никто не предлагал, и выбирать, честно говоря, было не из чего – роскошью жители аула похвастать не могли. Тихие кареглазые женщины, вечно орущие дети, седобородые старцы, скрипящие старухи и сурово-молчаливые воины не нуждались в роскоши. Но где наша не пропадала, да и каждый знает, что нет на свете никого умнее старого еврея. Было, в общем, Лазарю и в ауле неплохо.

Плохо было одно: никто не собирался платить выкуп за Лазаря. Забыло закон воровское сообщество, и отошедший от дел старик привлекал сыновей и внуков тех, кто помнил его в деле, только сказками о нем, а за сказки платить молодежи не интересно. Еврейская же община… евреи Нальчика, возможно, не забыли закон, а может быть, и забыли, не знаю, да уж больно большим показался им выкуп, который потребовали за Лазаря сыны гор. Эти самые сыны гор обиделись и решили прикончить Лазаря, и закончилась бы так бесславно жизнь вора в законе, если бы не был он старым евреем, который, как известно, хитрее черноглазых воинов с огненными сердцами и черными ружьями.

Живя в ауле, Лазарь даром времени не терял. Пока рядились доблестные сыны гор с еврейской общиной Нальчика, он проведал, где у них в ауле хранится оружие и деньги, а когда пришли за ним, его уже и след простыл. Оружия Лазарь не взял – зачем брать чужое, если оно никогда не пригодится? Зачем еврею оружие? Разве что продать, да тащить через горы тяжело. А вот деньги – дело другое. Теперь Лазарь сам бы мог выкупить себя из плена.

Путь по горам был короче, чем тот путь, которым прошел в молодости Лазка-вор, и вот уже огненно-оранжевое солнце окрасило лучами город Нальчик, с вершин гор открывшийся старику во всей своей красоте. Горы подковой окружают город, и путь к нему короток для того, кто прошел путь длиною в сибирскую тайгу. Спустился Лазарь в город, вошел в свой дом, и радоваться бы ему, да только не было радости в сердце, и уют роскошного дома не принес легкости душе его.

Теперь Лазарь был богат вдвое против прежнего, и не боялся он сынов гор, но одна мысль не давала покоя старому еврею: почему забыло закон воровское сообщество? Почему оставили его без помощи? Сам Лазарь закон помнил и уважал, сам бы он всегда выкупил бы своего, но сейчас – время людей с холодными сердцами. А может быть, не тот закон чтит старый Лазарь?

А община? И она не нашла тех денег, что требовали за него сыны гор. Вспоминал Лазарь рассказ ребе Израэля о том, как продали Иосифа его родные братья, и горько было у него на душе. Так и его продали те, кого он считал своей семьей. Все можно продать? А как же закон?

Люди отводили глаза свои, когда встречали старого Лазаря на улицах Нальчика, им было стыдно перед ним. А Лазарь видел их стыд, и ему тоже было стыдно. Почему? Да, Лазарь никогда не продавал людей, но он за деньги продал закон. Тот самый закон, которому учил его ребе Израэль, тот самый, который дал Господь народу Израилеву. Он всю жизнь воровал, он брал у богатых, брал и у бедных, и не было жалости в сердце его. А если он забирал последнюю копейку у нищего? Лазка-вор никогда не задумывался над тем, у кого он берет – брал, как учили отец его, и дед, и прадед. Почему тогда ему больно от того, что продали его? Чем он лучше?

И вспомнил Лазарь закон, как предсказывал ему ребе Израэль, и наполнилась светом душа его. И солнце в тот миг окрасило оранжевым светом снега на горных вершинах, и старец-мученик, ребе Израэль, улыбнулся Лазке-вору и почувствовал старый Лазарь те силы в себе, которые нужны, чтобы взять в жены юную огненноволосую и черноглазую Ребекку.

Поведал Лазарь ребе Давиду, отцу огненноволосой и черноглазой Ребекки, о своем воровском прошлом, и простил его ребе. Поведал он о своем прошлом и юной Ребекке, да девушка лишь рассмеялась – ей так мил был Лазарь, что ни годы его, ни грехи, нажитые за эти годы, не смутили ее. Была свадьба, а после свадьбы… Пусть вам лучше Ребекка об этом расскажет.

Рассказал ребе Давид всей общине о Лазке-воре, и никто не осудил Лазаря за его прошлое, но стыд растаял в сердцах людей, как тают горные снега под огненными лучами солнца. Снега не тают на самых вершинах Кавказских гор, и капля стыда осталась в сердцах людей, ведь нет забвения предательству. И многие из общины оставили горы и уехали в страну, где море омывает золотые пески, по которым ходили их далекие предки.

А Лазарь с Ребеккой не уехали, они ушли пешком, и не так далеко, а всего лишь на другую сторону Кавказских гор, где море омывает белую гальку. Они там счастливы, на другой стороне Кавсказских гор, ведь эти горы – их родина, и море стало им родным. У них растут дети, а вскоре появится внук или внучка. Может быть, когда он или она вырастет, перестанут сыны гор сжимать черные ружья в смуглых руках, и в той стране, куда уехали люди из общины Нальчика, тоже никому не нужны станут ружья. И уедет он или она в ту страну, и положит камень в основание Храма, потому что чтит закон, как учил его или ее дед.

Да, у старого Лазаря и его молодой жены Ребекки скоро будет внук или внучка, но ведь не так много времени прошло с тех пор, как началась моя история. И не так уж и стар старый Лазарь. Кстати, они с Ребеккой ждут не только внука или внучку, но еще и сына или дочку. Да-да, не удивляйтесь. А чему вы удивляетесь? Вспомните, сколько лет жили их предки, о которых вы читали в Книге, в той самой единственной Книге. Так почему бы и Лазарю, чтящему закон, и его жене Ребекке не жить счастливо под оранжевыми лучами солнца?

Мы стареем за наши грехи,

Мы теряем способность любить,

Сердце ноет от горькой тоски,

Разум память не в силах убить.

Но парит над горами орел,

Солнце золотом красит снега,

И оранжевым цветом пылает костер,

Возвращая нам юные наши года.

Клад для батюшки.

Я вам расскажу, что за чудо вышло у нас в Лопатнях. А в Лопатнях у нас много чудес случается, всех и не рассказать, потому что Лопатни наши – село необычное. Да вы, верно, ничего и не знаете про наши Лопатни? Сам Ермак Тимофеевич родом из села Лопатни, вот какое наше село! Ермак Тимофеевич земли Сибирские открыл, так что не стой в наших краях село Лопатни, не родись в нем славный казак Ермак Тимофеевич, не было бы в России земель Сибирских, и была бы Россия вполовину меньше.

Стоит наше село на холме, который еще наши предки Бараньим прозвали, потому что там давным-давно круторогий баран пятерых волков победил. Не верите? Зря. Так оно и было, когда здесь еще не стояло наше село. Отбился один баран от стада, и волки его погнали. Загнали барана на этот холм, а он рога выставил – и на волков! Волки хвосты поджали, да и в лес убежали, а наши предки на этом холме поселились, холм Бараньим прозвали, а село – Лопатнями, потому что люди здесь поговорить любят – лопочут, значит, много.

Но славятся наши Лопатни не круторогим бараном, и даже не тем, что сам казак Ермак Тимофеевич отсюда родом, а теми чудесами, что у нас в Лопатнях случаются чуть не каждый божий день. Обо всех чудесах я вам не расскажу – язык отсохнет, а вы лучше приходите к нам в Лопатни на Николу Вешнего, когда мы пиво варить начинаем, да и идите сразу к Ваське Шевцову, его избу вам каждый покажет. У Васьки Шевцова мы собираемся на наши мужицкие братчины и в Николин день, когда пиво варить начинаем, и всегда, когда работа к земле не гнет, бабы пряжу прядут да песни поют, а мужику в своей избе вроде как и делать нечего. Да вы не подумайте, что мы у Васьки-то пивом допьяна напиваемся. Как в старинной песне поется:

Нам не дорого, братья, пиво пить,

Пиво пьяное,

А нам дорога, братья, беседушка смиренная,

Как во той беседушке сидит мужье.

Все честное,

Говорят они речь-пословицу старинную…

Вот-вот, старинные песни – правильные, слов из такой песни не выкинешь, так что приходите к нам в Лопатни, да сразу и к Ваське Шевцову, если на Николыцину попадете, то про все наши лопатинские чудеса услышите. Но про одно чудо-чудное да диво-дивное я вам сейчас расскажу. Было это не так давно, да и не сказать, чтобы намедни приключилось. У Васьки Шевцова на Никольской братчине вы и про стародавние времена услышите, а я – не рассказчик, говорю только то, что своими глазами видел.

Так вот, было это, когда я пешком под стол ходил, да все примечал, потому что был я мальцом смышленым, не обидел Господь разумом, грех жаловаться. Когда я еще мальцом был, служил у нас в нашей церкви Святого Николы, Угодника милостивого и Чудотворца батюшка. Батюшку отцом Владимиром звали, и был наш батюшка особенным. Да у нас в Лопатнях все не как у людей, а по-особенному но такого, как отец Владимир, батюшки и у нас никогда не было.

Отец Владимир приехал к нам в Лопатни из самого Петербурга. В Петербурге, он нам рассказывал, есть Монастырский остров, так наш батюшка на этом острове жил да поповскому делу учился. Этот остров потому и называется монастырским, что живут на нем одни монахи и те, кто поповскому делу учатся. Там и церква есть большая, и еще есть церкви поменьше. Я было задумался, зачем так много церквей, неужто все люди на этом острове в большую церкву не помещаются? У нас в Лопатнях одна церква Николы Угодника, и не сказать, чтобы очень большая была, а мы всем селом в ней Богу молимся, а по престольным праздникам и с окрестных деревень народ собирается – в тесноте, да не в обиде. Но батюшка мне объяснил, что молиться на Монастырский остров со всего Петербурга люди собираются, и их намного больше, чем и в Лопатнях, и в окрестных деревнях, и из других городов люди специально приезжают помолиться на Монастырском острове, и даже из-за границы, вот и нужно много церквей, чтобы люди не давили друг друга, а спокойно Богу молились. Я тогда совсем мальцом был – не мог и вообразить себе так много людей сразу, что в одну церкву им не влезть.

Сейчас-то я понимаю, что есть на земле города, где живет народу намного больше, чем у нас в Лопатнях, и даже больше, чем в Лопатнях и во всех окрестных деревнях, вместе взятых, хотя и наши Лопатни – село немаленькое. Жил наш батюшка со своей попадьей матушкой Натальей в домике при церкви. Хозяйство они вели небогатое – одна корова, одна лошадь, одна свинья, птицы немерено, пес да кошка. У нас в Лопатнях дворы крепкие, так что жил наш батюшка едва ли не беднее всех на селе. Мы-то понимали, что нехорошо это, когда поп на селе беднее прочего народу живет, вот мы всей общиной и решили выделить отцу Владимиру с матушкой Натальей телочку, да еще свинку их к кабану свести, чтобы был у них к Рождеству поросеночек. Поросята – дело хорошее, и мясо к осени, и, если хороший приплод, продать в ярмарочный день можно, или оставить, чтобы в хозяйстве свиньи велись. Мы уже и телочку подобрали, ладненькую такую, рыженькую, с белым пятнышком на лбу, да батюшка – ни в какую.

Говорит, что и так матушка день-деньской за скотиной ходит да в огороде пропадает, да и ему хлопот полон рот – и сена накосить, да и то хлев починить, то огород забориком обнести… А он здесь, в Лопатнях, не для этого. Ему надо и службы божественные служить, и с людьми разговаривать – наставлять народ на путь истинный. Да и у матушки попадьи дел полно – и хор церковный на ней, и воскресная школа. Мы сказали, что поможет батюшке община с хозяйством управиться – если всем миром взяться, то и труд невелик, да отказался наш батюшка: у нас, мол, и без него в страдную пору работы хватает, а они с матушкой попадьей не бедствуют.

Таким вот особенным был наш батюшка из Петербурга, до него, да и после ни один поп не отказался ни от телочки, ни от помощи в хозяйстве, ни от какой иной общинной поддержки. Вот сейчас у нас, после того как отец Владимир с матушкой Натальей на Север подались тамошних жителей в веру христианскую обращать, служит в Никольской церкви отец Сергий, так он и телочку от общины принял, и работой ему помогаем.

А еще наш батюшка отец Владимир бывал к нам, простым людям, строг и порой так сильно нас ругал, что самым отчаянным невмоготу становилось. Ругал за то, что в Святки наши парни, да мужики, да вдовицы в разных чудищ наряжаются, козу по дворам водят да матерные песни поют. Говорил батюшка, что грех это, да где ж нам его слушать – испокон веку все предки наши на Святки в чудищ наряжались да песни матерные пели. А пуще того девок отец Владимир ругал за то, что гадают они в Святки. Говорил, что так мы с чертями заодно становимся и Богу это не по нраву. А что черти нашим играм святочным радуются, знаем мы.

Вот в Забродье, что в трех верстах от наших Лопатней, собрались как-то в Святки девки на посиделки в баню. Гадать хотели, да к ним парни незнакомые на огонек заглянули. Стол накрыли прямо в бане, да и пошло гулянье. Парни девкам нравятся – красивые да вежливые, а откуда они, не говорят, да девкам не больно-то и надо – спасибо, гулянье на славу идет. Одна ложку под стол уронила, а малая девочка, сестренка ее, седьмой годок тогда девке шел, за ложкой-то и полезла. И видит, что у парней тех вместо ног – копыта! Ребенок – до семи лет ангел, вот и увидела малая то, что от других скрыто. Стала девочка по нужде проситься, сестра вышла с ней, а малая ей и рассказала, что она увидела. Девки – бежать, а за ними – вой страшенный, пурга, буря! Как уж другие девки спаслись из той бани, я не знаю, а сама баня сквозь землю провалилась, на том месте яма и сейчас есть. Если пойдете через Забродье, спросите, где там Бесовская ямища, вам каждый покажет. Но и сами знаем мы это, и батюшка нас учил, а все равно, как канун Рождества, так уже к вечеру слышны отовсюду на селе колядки – собирается народ на веселье. И гадают наши девушки, и рядится народ в Святые вечера, потому что так делали наши предки. Отец Владимир в канун светлого праздника Крещения народ исповедовал, а тех, кто гадал и рядился, бранил крепко, но грех отпускал, а парни и мужики, кто поздоровее, в Крещение в проруби купались, где батюшка в праздник воду святил.

Ругал нас батюшка и за костры в Иваньевскую ночку, и за то, что когда жатва пройдет, последний сноп Илье на бороду оставляем, да не шибко-то и ругал, а масленичные песни вообще любил. Как бабы на холм поднимутся, чтобы Масленицу песнями проводить, а из Забродья, что за три версты, им забродские бабы песнями и ответят, так спешит наш батюшка со двора на улицу, а матушка Наталья – за ним. Стоят оба и слушают, а лица у них такие, словно солнышко весеннее светлым лучиком их озолотило.

Как ни строг был к нам отец Владимир, но и пошутить любил. Как-то раз пришла к нему Матрена наша, а тут надо сказать, что уж сильно склочная баба была эта Матрена. Мужика своего совсем забила, он уже и горелку попивать начал – от такой жены и святой бы запил. А как выйдет Матрена на улицу, так собирайтесь, люди добрые, на бесплатный цирк: враз склока да брань, а порой и до драки доходило. И вот пришла Матрена к отцу Владимиру: «Помоги, – говорит, – батюшка, чтобы не браниться мне. Знаю, грех это, а невмоготу, точно сам нечистый за язык тянет». Выслушал отец Владимир бабу да и дал ей пузырек со святой водой. Как только, значит, захочется Матрене браниться, должна она из пузырька этого святой воды в рот набрать и держать во рту, пока охота не пройдет. Послушалась баба глупая батюшкиного совета – сразу тише у нас в Лопатнях стало, а вскоре и мужик ее горелку пить забросил. Все село потешалось, глядючи, как Матрена за пузырек хватается. С полным-то ртом воды особо не побранишься, да Матрена поверила, что святая вода ее от брани вылечила, да и за святого батюшку нашего почитала.

А еще с отцом Владимиром всякие неурядицы приключались. Ни сам батюшка, ни матушка попадья хмельного в рот не брали, и не то что горелки, а и пива даже на Николу Вешнего, и только любили принять за праздничным столом в Рождество по маленькой рюмочке вишневой настойки.

Как-то готовила матушка Наталья настойку, да и выкинула пьяные вишни, а курицы их склевали. Склевав же, пошатались по двору, пошатались и заснули, только что не храпели. Матушка – в слезы: мор птицу побил. И соседки перепугались, что к ним беда перейдет. Вместе ощипали куриц – зачем перу пропадать? – и уже собирались зарыть, как те просыпаться начали. Долго еще по поповскому двору голые курицы расхаживали, народ смешили.

Да что тут говорить, любили мы нашего батюшку, хоть и строг он к нам был, и когда злая хворь на отца Владимира накинулась, всем селом его лечить пытались. И бабку Иринью, шептуху нашу, к нему приводили, и доктора из города приглашали, да только грызла хворь нашего батюшку и отступать не собиралась. Думали было к Пахому, колдуну нашему, на поклон пойти, да тут батюшка, как ни плох был, а воспротивился: «На все, – сказал, – воля Божья, а у колдуна лечиться не пристало православному человеку».

Хворь все нутро батюшкино изгрызла, высох он, с лица спал, и стал как будто старец древний, пусть и годами не стар был. И видели люди, как во время службы вдруг выступит пот на лбу батюшки, а бывало, что и сгибался он от боли. Болел у отца Владимира живот, а почему болел, о том и доктор из города сказать не смог, а я так думаю, что поселился у отца Владимира в животе червь животный, который и грыз батюшкино нутро, и изгрыз бы все, если бы не помощь Божья за наши молитвы. Мы уж и не надеялись ни на что и думали, что скоро похороним нашего батюшку, как чудо случилось. А и как не случиться было чуду, если мы всем селом за батюшку нашего молились!

Случилось чудо аккурат в Иванов день – самое время для чудес. В каждом селе свой престольный праздник: у нас в Лопатнях на Николу гуляют, в Клинищах – на Илью, а на Ивана – в Забродье. Вот и шел наш Петька-пьяница с гулянья забродского домой, в Лопатни. Петька так выпить любил, что ни одного праздника не пропускал, а уж пройти три версты, если там тебя ожидает бесплатное угощение, пьянице только в радость. Каждому известно, что с пьяными недобрики [1] пошутить любят: то водить его станут, так что он, бедолага, всю ночь вокруг родной деревни бродит, а домой попасть не может; то на печку сажают. Вы спрашиваете, как на печку сажают? Приходите к нам в Лопатни на Николу Вешнего, когда мы пиво варить начинаем, да сразу – к Ваське Шевцову в избу, а когда обратно пойдете, так и узнаете, как недобрики пьяных на печку сажают.

Вот и Петьку нашего сажали. Неподалеку от Малых Криниц, как раз как из них в Лопатни идти или из Лопатней в Криницы, Сережино озеро. Озеро красивое и рыбой богато, в нем и криничные, и лопатенские ловят, а ребятишки аж из самого Забродья летом купаться бегают, и думать не думают, что далеко это, а надо бы на огороде матери помочь или в лес по ягоды сходить – варенье то малиновое да пироги с черникой всем по нраву. Так вот, шел наш Петька из Малых Криниц домой в Лопатни, в Криницах-то свадьбу играли, вот Петьку туда и занесло. Шел пьяненький со свадьбы, а навстречу ему – дядька его покойный. «Да ты, – это дядька говорит, – племяш, на ногах не стоишь! Пойдем, провожу тебя до дома». Петька и пошел с дядькой своим, а того спьяну не вспомнил, что дядька уже год как в могиле. Пришли они в избу, – это Петьке так видится, что в избу, – Петька лапти снял, портянки размотал, да и залез на печь спать. Проснулся утром наш Петька от холода. И немудрено: спал он на Большом камне, что ровно посередине Сережина озера.

Петька, значит, на камне сидит, рядом лапти стоят и портянки аккуратненько так расстелены, а сам – сухой, и одежда сухая, точно и не посередине озера, а дома на печке спал. Рыбаки его к берегу свезли. Так что, если придете к нам в Лопатни на Николу Вешнего да и соберетесь домой затемно, может, и сами узнаете, как недобрики на печку сажают.

Шел, значит, наш Петька из Забродья в Лопатни Иваньевской ночкой, вдруг к нему под ноги – кот. Шерсть у кота желтая, и глазища желтые в темноте светятся. Трется кот о Петькины ноги да песни поет по-своему, по-кошачьи. Петька-пьяница – мужик добрый, пожалел он животину, взял кота на руки, приласкал да и понес домой в Лопатни – пропадет, решил, котяра в лесу, либо лиса задерет, либо сам сгинет. А как до Лопатней дошел, так кот с Петьки спрыгнул и прямо на батюшкин двор, только желтый хвост мелькнул. Звал его Петька, звал, да кот как сквозь землю провалился. И как только он исчез, так все черное небо на Лопатнями частыми золотыми звездочками усеялось. Петька глазам своим не поверил: то темно было, хоть глаз выколи, а тут засияло небо золотым светом. Ну да в Иваньевскую ночку и не такие чудеса случаются. Утром Иванова дня вышли во двор батюшка с матушкой попадьей, и, как и Петька ночью, глазам своим не поверили: весь двор их усыпан желтыми цветами зверобоя. Откуда ему взяться? Матушка Наталья и не думала зверобой на дворе сажать, да и кому такое в голову придет, когда его и в поле полно!

Собрала матушка Наталья желтые цветки, что-то засушила, что-то батюшке заварила. И стал батюшка наш от этого чая из зверобоя выздоравливать. Через пару недель и следа от злой хвори не осталось, так что когда Ильинскую службу служил наш батюшка, то никто не видел у него пота на лбу, а глядели мы изо всех сил – беспокоились за него.

Вы спросите, верно, что это за кот такой желтой шерсти да с желтыми глазами? А это, я вам скажу, клад был. Клады же частенько пьяным открываются, как припозднится пьяный, так ему то золотой конь привидится, то сундучок, полный золотых монет, с боку на бок переваливается, дразнится, а в руки не дается. Вот и открылся клад Петьке нашему, да не монетами золотыми обернулся, а частыми звездами да желтыми цветами – здоровьем батюшки нашего, за которого мы всем селом молились.

Иваньевская ночка,

Мала-невеличка,

Золотыми звездами.

Небо усыпает.

А Ивановым днем.

Золотым теплом.

Нас солнышко согревает,

Силу-молодость дарит.

Тайна Смольного института.

Папенька мой, Николай Андреевич Кологривов, погиб во славу Отечества, сражаясь с басурманами под Российским знаменем и под командованием самого графа Александра Васильевича Суворова. Говорят, что та победа, в которой мой батюшка смертью храбрых пал, тяжело нашим войскам далась, а Александра Васильевича за то, что не было приказа на тот бой, к казни приговорили, но сама Императрица указ издала, в котором своей белой рученькой начертала: «Победителей не судят». Да, наши победили в том бою, как всегда, побеждали и побеждать будут, и это греет мое сердце и сердце моей матушки. Просто без папеньки очень плохо…

Маменька, Екатерина Александровна, вынуждена была испросить Высочайшей милости, коея и была ей как вдове героя оказана. Так я покинула свой родной дом в селе Высоком, что в Нижегородской губернии, чтобы получить образование в Смольном институте благородных девиц.

Ах, как холодно смотрятся на бумаге эти бездушные строки! А сколько слез было пролито, когда сосед наш и друг моего папеньки Петр Иванович Новосильцев привез из дальних краев известие о гибели папеньки! Как плакала маменька, когда собирала меня в дорогу! Как страшен показался мне Петербург после солнечных сосновых лесов и звенящих песнями жаворонков полей моей милой родины! Какой холодно-серой открылась мне Нева, закованная в гранит набережных, после любимой Волги, что раздольно течет, омывая своими водами зеленые берега! И какими холодными оказались каменные своды Смольного монастыря после теплого, полного любви родного дома! Все это не в силах я выразить в бездушных строках!

Может быть, тяготы пути, а может быть, каменные своды Смольного монастыря истомили меня, не знаю, но в бытность мою в Петербурге я постоянно болела. Стоило мне только взбежать по лестнице или на уроке танцев постараться больше понравиться учителю, или резкий голос наставницы нашей Елизаветы Карловны вырывал меня из сладкого утреннего сна, как сердце начинало колотиться в груди, точно сошедшие с ума часы, и, будто котенок, царапать что-то внутри, отчего раздирал меня на части мучительный кашель, губы синели и дышать становилось очень тяжело. У наставницы нашей Елизаветы Карловны, мы ее должны были называть mаmаn, голос резкий, но доброе сердце, только она это почему-то тщательно скрывала и от нас, и от директрисы. Мы и узнали-то об этом, потому что, когда я начала болеть, она частенько зазывала меня к себе холодными осенними вечерами. Ее жарко натопленная комнатка казалась мне раем, ведь в нашем дортуаре всегда было холодно.

Мы с Леночкой Евстафьевой, подругой моей, даже и спали вместе, прижавшись друг к другу и укрывшись двумя одеялами, чтобы согреться. Елизавета Карловна наливала мне в чашку горячий кофий и сливки и разрешала есть без меры печенье с корицей, очень вкусное печенье, его на самом Невском продают, в кондитерской госпожи Шнейдерман. Я все время хотела есть, даже сразу после ужина, и все барышни, с которыми я подружилась в Смольном, тоже хотели есть, поэтому каждый раз, уходя из теплой комнаты Елизаветы Карловны, я приносила им целую горсть печенья с корицей. Вскоре я слегла. То есть Елизавета Карловна разрешила мне не вставать утром вместе с барышнями, не ходить на уроки, а на прогулки выводила меня сама и не разрешала бегать, потому что я сразу синела и задыхалась. Кофием со сливками и печеньем она меня по-прежнему угощала и смотрела на меня как-то очень нежно и грустно, верно, жалела меня.

Наш Смольный монастырь – место, едва ли не самое таинственное во всем Петербурге. Когда я только поселилась здесь, все недоумевала, почему наш собор всегда закрыт, и как это может быть, чтобы в монастыре не молились в своем соборе, а ходили на сторону. А собор наш такой красоты необыкновенной, что глаз не оторвать, и кажется, что сами ангелы небесные создали эту красоту!

А потом Дашенька Ростовцева рассказала нам, что в алтаре нашего собора наложил на себя руки его строитель, и стоять теперь собору неосвященным сто лет. Дашенька нам это перед сном рассказала, а потом я долго не могла заснуть, размышляя о судьбе собора нашего. Это же надо такому случиться, чтобы сама покойная государыня наша Елизавета Петровна монастырь построила, а теперь монастырскому собору стоять закрытым сто лет! Еще, признаюсь откровенно, уснуть мне мешал страх. Хотя я не считаю себя трусихой, но я все-таки не такая храбрая, как Мариночка Осташевская. Марина из Польши и, наверное, потому что она из Польши, она вообще никого и ничего не боится. Там, говорят, в Польше, даже вурдалаки есть. Они по ночам у людей кровь пьют, поэтому в Польше ночью никто никуда не выходит, даже в уборную, чтобы вурдалаки не поймали. И кто из Польши, тому уже ничего не страшно. А мне было страшно, что как придет этот самоубийца ночью к нам в спальню!

Мы с барышнями после того, как Елизавета Карловна желала нам спокойной ночи и уносила из нашей спальни свечи, еще долго шептались. Мы вообще никогда сразу не засыпали, рассказывали страшные истории, а в Святки гадали, и один раз Дашенька Ростовцева увидела самого сатану! О сатане здесь рассказывать неуместно. Я просто хочу показать своему читателю… Нет, не будет у меня читателя, никому никогда я не покажу эти записки, ведь в них раскрываю я душу свою! Я хочу хоть себе на память написать, как страшно было нам по ночам, а уж пойти в уборную! Нет таких слов, чтобы описать весь ужас, который охватывает тебя в темных каменных коридорах, где по ночам ходят призраки. И этот строитель, что наложил на себя руки, и замурованная монахиня, и зеленоглазые понимашки. Как-то раз Дашенька пошла ночью в уборную, когда все барышни уже спали, а обратно с таким визгом влетела, что у меня со сна сердце так заколотилось, что Елизавета Карловна накапала мне сердечных капель.

– Меsdаmеs, я видела, видела! Представляете, я их видела! – я так испугалась, проснувшись от Дашиного крика, что даже подумала было, что никого она не видела, а специально нас разбудила, потому что нравится ей, когда все слушают ее одну, рты раскрыв от ужаса. Видела она кого-то, как же! Вот не буду ее слушать, и все. Пусть другие барышни слушают, а я не буду, я же не дурочка, право слово. А все-таки ужасно интересно, кого же наша Даша увидела на этот раз… Спросить, что ли…

– Дашенька, душа моя, успокойтесь. Успокойтесь и расскажите нам, что же вы видели. – Леночка, умница наша. Леночка рассудительна, как всегда, я очень люблю Леночку. Мы с Леночкой дружим, и даже на ты друг друга называем, я ей все-все про себя рассказываю! Вот даже рассказала, как в воскресенье… Ах, а что же это Даша-то видела? Ну почему же барышни так галдят, не слышно же ничего!

– Дашенька, расскажите! Ну Дашенька, душенька наша, ну пожалуйста! Дашенька, не будьте букой, расскажите!

– Ах, mеsdаmеs, страх-то какой! Я, вы не представляете, чуть не умерла, такой страх! – Все барышни затихли. Мне тоже стало страшно, но не особенно, почти и не страшно. – Меsdаmеs, я их видела… – И Даша громким шепотом закончила:

– Понимашек.

Ух, какой визг поднялся! Все восемь барышень завизжали так громко, как только могли. Нет, не восемь, девять – я вдруг поймала себя на том, что визжу вместе со всеми. Ах, что сейчас будет!

Разумеется, Елизавета Карловна не заставила себя долго ждать, и хотя сердце у нашей наставницы доброе, сейчас она скрывала это особенно тщательно:

– В чем дело, mеsdаmеs? Извольте объяснить, что позволило вам так вести себя заполночь, когда все порядочные девицы должны сладко почивать в своих постелях? Все, у кого спокойна совесть, разумеется.

Ответом mаmаn была гробовая тишина. Понимашки – это наша тайна, мы ее никому не выдадим, даже нашей mаmаn под самой страшной пыткой. Но пытать нас Елизавета Карловна не стала. Не дождавшись ответа, она накапала мне сердечных капель и удалилась, взяв с нас слово наконец заснуть.

Как только за нашей наставницей закрылась дверь, мы все уставились на Дашу. Нам не терпелось узнать, какие они, эти понимашки, о которых все мы слышали с самых первых дней пребывания в институте. Даша на этот раз даже забыла о своем обычном кривлянии – сразу стала рассказывать.

– Ах, mеsdаmеs, я как вышла из уборной, иду по коридору, а там они! Они как погонятся за мной! Ах, я еле успела добежать до дортуара!

– Дашенька, душенька, а какие они?

– Ах, mеsdаmеs, они такие страшные! Я так испугалась! У них глаза огромные такие, и зеленые-зеленые, как трава! И они маленькие и худенькие…

– Ах, так они хорошенькие! И совсем-совсем не страшные! Почему же вы их испугались, Дашенька? – Марине нашей ничего не страшно.

– Хорошо вам, Мариночка, говорить! А вот за вами бы погнались, вы бы тоже небось так бежали бы!

Барышни еще немного пошептались и успокоились, даже Дашенька Ростовцева уютно засопела в своей постели, когда Леночка перебралась ко мне. Мы с ней крепко обнялись и попытались представить себе понимашек.

– Анюточка, а ведь они не злые, как ты думаешь?

– Ах, Леночка, страх как интересно, какие они!

– Вот бы их увидеть! – нет, честное слово, эта мысль первой пришла в благоразумную головку моей подруги! Я тут совсем ни при чем, разве что самую малость.

– Леночка, а пошли поглядим, вдруг мы их встретим!

– Что ты, Анюточка, страшно же! А то Елизавета Карловна узнает!

– А мы тихонечко, никто и не заметит.

– Ага, а если что, то скажем, что в уборную.

Мы с Леночкой выбрались из кровати, и, трясясь от страха и холода, в одних сорочках выскользнули в коридор. Было темно, единственный подсвечник, кажется, только усугублял тьму – уж больно страшно колыхались на потолке тени от его тусклых свечей. Мы, держась за руки, медленно пошли в направлении уборной. Вдруг какой-то скрип… Нет, даже, пожалуй, не скрип, а просто что-то ужасное, звук, какого и представить себе невозможно, раздался у нас за спиной. Мы с Леночкой бросились к уборной, вбежали и вдвоем вцепились в ручку двери. Изо всех сил мы тянули дверь на себя, и, конечно, ручка оторвалась. Шлепнуться на ледяной каменный пол было крайне неприятно, но страх куда-то испарился, и мы, стараясь не хихикать вслух, вернулись в наш дортуар. Заснули мы с Леночкой в моей кровати, тесно прижавшись друг к другу и даже не успев отогреться после нашей ночной вылазки. Жаль конечно, что мы не увидели понимашек, но зато просто здорово, что нас не увидела Елизавета Карловна! А утром я вспомнила, что ночью, когда мы с Леночкой вбежали в наш дортуар и забрались в мою постель, я совсем не задыхалась! Сердце билось ровно, как будто бы я и не вставала, не совсем, конечно, но почти. И после этого случая мне стало настолько легче, что Елизавета Карловна велела мне утром вставать вместе с барышнями и на все уроки ходить. И даже на уроки танцев. И гуляла я снова вместе со всеми барышнями, и мне никто не запрещал бегать. Я так думаю, что мы с Леночкой на самом деле понимашку встретили, и он мне помог, но я все равно никому не расскажу о нем, кроме этой бездушной бумаги, коей поверяю я все мысли и чувства свои.

Масленица в Петербурге празднуется широко и почти так же весело, как у меня на родине, в Нижнем. Конечно, петербургскую ярмарку не сравнить с нижегородской, ведь туда приезжают купцы из разных городов и даже стран и крестьяне из ближних и дальних сел и деревень свозят туда свой товар. А вот в Петербурге нас на ярмарку не пускали, поэтому про нее я ничего написать не могу. Зато в четверг на Масляной неделе нас повезли кататься на Неву. Барышни визжали и смеялись, сани легко скользили по рыхлому снегу. В воздухе пахло весной, скоро уже треснет лед на реке и нельзя будет прокатиться в санях, глядя на гранитные набережные. Вы не подумайте, не так уж часто мы и катаемся – хорошо, если на Масленицу вывезут, как сейчас, а обычно и этого не бывает. Но эта прогулка оказалась замечательной!

Я, кажется, впервые увидела, какая кругом красота! Наши сани пронеслись мимо Летнего сада, который тоже, как и весь город, ждал скорой весны, чуть замедлили ход у Мраморного дворца, словно давая возможность полюбоваться его совершенством. Мрамор разных оттенков как будто светится изнутри, в лучах солнца скульптуры, украшающие дворец, кажутся еще более изящными. А на другой стороне Невы сверкает золотом шпиль Петропавловской крепости… Я почувствовала настоящий восторг! Я представляла себя скользящей по залам Зимнего дворца, низко приседающей в реверансе перед самой Императрицей…

Прогулка утомила меня – я после той встречи с понимашкой, хоть и чувствовала себя намного лучше, все равно быстро уставала. И Елизавета Карловна запретила мне появляться на балу. Мне было ужасно обидно, потому что это был не просто бал, это был особенный бал, на него пригласили кавалеров! Обычно-то на наших балах в Смольном мы сами танцуем, друг с другом, а кавалеров приглашают только в самых редких случаях. Вот тут и настал этот случай, а я должна была сначала смотреть, как наши барышни наряжаются, а потом одна сидеть весь вечер в холодном дортуаре, и даже Елизавета Карловна не пригласит меня выпить кофию, потому что сама будет на балу.

Как только за барышнями затворилась дверь, я села у окошка с книгой и стала смотреть на снег, крупные хлопья которого медленно проплывали вниз. Я собиралась погрузиться в трагедию господина Сумарокова «Вышеслав» и постараться получше войти в свою роль – мы собирались в субботу на Масляной ставить эту высокую трагедию перед самой матушкой Государыней нашей. Мне предстояло играть Зениду. Какой прекрасный образ!

Я чувствовала точно так же, как моя героиня. Как и Зенида, я бы смогла отказаться ради долга от своего любимого, я была бы готова последовать за ненавистным Любочестом даже в тюрьму, ведь нет ничего выше данного слова! Тогда бы счастье восторжествовало, я уверена! Зенида обрела свое счастье с милым Вышеславом, и оно явилось наградой их добродетели. И меня часто одолевали те же сомнения, что и мою героиню: «У всех ли разумы господствуют сердцами?».

И как ни грустно мне было, но роль увлекла меня, и я забыла, что и часа не прошло, как мне хотелось быть вместе со всеми барышнями на балу. Как только я произнесла вслух слова моей Зениды, мне ответил странный и абсолютно незнакомый голосок: «Не часто ль наших дел пристрастия творцами?».

Я почему-то не испугалась, как должна была бы: наверное, если не ждать чего-то страшного, то не так страшно и бывает.

– А ты меня не боишься? Я вообще-то тебя лечить пришел, а вдруг так напугаю, что и лечить-то некого будет? – голос был тоненький и не визгливый, совсем не страшный, – когда наши барышни визжат, намного страшнее бывает.

– Ты кто такой? А на тебя можно посмотреть?

– Ох, слышала бы тебя ваша Елизавета Карловна! Так запросто разговаривать с незнакомцем! Это же абсолютно неприлично! А посмотреть можно. Я – понимашка, ну, один из понимашек, меня Гаспаром зовут, – из-за кровати Мариночки выбрался самый настоящий понимашка, как его Дашенька описывала: глаза у него огромные, и зеленые-зеленые, как трава! А сам маленький и худенький. И совсем не страшный, а, права Мариночка, очень даже хорошенький.

– А разве вас, понимашек, много?

– А как я тебя лечить буду, тебе неинтересно? Много нас, много, столько же, сколько и вас, девиц. И если кто-то из барышень умирает, то и понимашка тоже умирает, вот я и пришел тебя вылечить, потому как умирать мне совсем не хочется.

– А когда барышни уезжают из института, как же вы живете?

– Если на лето уезжают, то мы здесь остаемся, барышень ждем, а если насовсем, то понимашки уходят в свой город, что под городом Санкт-Петербургом, под землей расположен. Мы, понимашки, наверх только здесь, в Смольном, поднимаемся, место это такое особенное.

А потом понимашка начал меня лечить. Он надел мне на палец тоненькое серебряное колечко с маленьким изумрудиком и наказал никогда его не снимать, даже в бане. А потом дал выпить какой-то сонной воды зеленого цвета, так что, когда барышни вернулись в дортуар, я крепко спала.

Я никому никогда не рассказывала про моего понимашку Гаспара и не расскажу, только что и доверила эту тайну бездушной бумаге и, разумеется, барышням рассказала. Ведь понимашки – это наша общая тайна. Колечко, что мне понимашка подарил, я никогда не снимала и больше не болела, а вскоре наступило лето и я уехала домой, в наше село Высокое, в Нижегородскую губернию, к моей милой маменьке, и дома ни о каких болезнях и вовсе не вспоминала.

Если холодно, и горько,

И пустынно, и темно,

Значит, будет поздней зорька,

Заморожено окно.

Если в поле зеленеет.

Яркой зеленью трава,

Значит, на сердце теплеет,

Согревается душа.

Лунный цветок.

Было это давным-давно, когда еще не было на небе звезд, и ночью можно было бы заблудиться путнику в полной темноте, если бы не луна. А луна в те стародавние времена была без единого пятнышка, потому что никто тогда на луне не жил.

Сейчас-то на небе ночами много звезд, а на луне много пятен, потому что сейчас на ней живут люди, и звери, и птицы. Я же вам расскажу о том, кто первым на луне поселился, и как на небе появилась первая звездочка.

Жила-была девушка, и звали ее Айгуль, что значит «Лунный цветок», да и была девушка такой тоненькой да нежной, что и впрямь на цветок, лунным светом рожденный, походила. Матери у Айгуль не было, а отец ее, старый Асфат, души в своей дочери не чаял, холил ее и лелеял, подарки дорогие дарил и старался, как мог, чтобы его драгоценная Айгуль ни в чем не нуждалась. И Айгуль любила своего старого отца, потому что не только лицом, но и сердцем была она нежна, как цветок, рожденный лунным светом. И подарки, которые дарил Айгуль отец ее, радовали девушку, ведь подарены они были с любовью.

Особенно же обрадовалась нежная Айгуль, когда подарил ей ее отец маленького котенка. Котенок был необычным и очень красивым: шерсть у него была серебристая, голубым цветом отливающая, как волны реки Свияги, недалеко от которой жили Айгуль и Асфат, а глаза – ярко-голубыми, как небо весной. Айгуль назвала своего котенка Маликом, он всюду ходил за девушкой хвостом, и так они подружились, что и не расставались ни на минуту.

И жили бы втроем Асфат, Айгуль и котенок Малик долго и счастливо, если бы не женился Асфат на злой женщине по имени Багита. У Багиты была дочка, Амиля, и, если Айгуль напоминала цветок, рожденный лунным светом, то Амиля ничем не напоминала труженицу, а именно «Труженица» и значит ее имя. Трудиться Амиля терпеть не могла – хотя и была сильная, как джигит, но зато и ленивая, как сонная муха, – день-деньской на постели валялась да сладости ела. А еще, как только вышла ее мать Багита замуж за старого Асфата, стала Амиля злобной, потому что завидовала Айгуль, завидовала ее красоте и нежности, а еще тому, что дружит с Айгуль котик Малик.

Багита, жена старого Асфата, сразу же невзлюбила свою падчерицу, и, как ни жалел Асфат дочку, загружала она Айгуль тяжелой работой за троих, а сама, как и дочка ее Амиля, день-деньской на постели валялась да сладости ела. Каждый день, как только солнышко просыпалось, будила Багита девушку и прогоняла ее птицу кормить, за скотиной ходить, воду носить… Да мало ли дел в большом хозяйстве! Но только по силам ли вся работа одной девушке?

Стала Айгуль совсем тоненькой да бледненькой, как былинка степная, и с каждым днем все меньше становилось у нее сил, зато Багита и Амиля с каждым днем становились все толще, и уже с трудом помещались на своих постелях. Как же старый Асфат позволял так мучить свою любимую Айгуль, свою родную кровиночку? А он и не замечал, что происходит у него под носом, в его родном доме, потому что день-деньской его дома не было, а как вечером возвращался старый Асфат, так ужинал, да – в постель к жене. Может быть, Айгуль и пожаловалась бы отцу, да она жалела его – девушка боялась огорчить Асфата, ведь у нее было нежное сердце. А может быть, девушка боялась, что ее отец не поверит ей, ведь, как все знают, ночная кукушка всегда перекукует дневную, и где ей, пусть и любимой дочери, переговорить толстую Багиту! В общем, девушка молчала, хотя ей было все тяжелее и тяжелее управляться одной с большим хозяйством.

Амиля же так завидовала Айгуль, что надумала отобрать у нее котика Малика.

– Зачем тебе котик? Ты же целый день крутишься, и не поиграешь с ним никогда, не приласкаешь его, не приголубишь. Он за тобой только по двору ходит, а ему играть надо. Отдай котика мне! Я день-деньской дома, на постели лежу, мне скучно одной, с котиком мне веселее будет, а ему – со мной, потому что я буду с ним играть, ласкать его и голубить.

– Как же я отдам тебе моего Малика? – Айгуль так испугалась, что Амиля отнимет у нее ее маленького друга, что слезы выступили у нее на глазах, девушка подхватила котика на руки и прижала к себе. – Мне же подарил его отец! Я не могу отдать тебе отцовский подарок!

На этот раз Амиля оставила Айгуль в покое, так как поняла, что со старым Асфатом ссориться ей совсем не нужно. Однако не такой была Амиля, чтобы отступиться от желаемого. Стала она подзуживать свою мать Багиту: пусть та уговорит старого Асфата отдать Малика ей, Амиле.

Вечером, когда старый Асфат отужинал и все, кроме Айгуль, спать улеглись, а Айгуль за водой пошла, чтобы утром все могли умыться, стала Багита своему мужу в постели нашептывать:

– Уж и хороша Айгуль, и пригожа, и сердцем добра, а только день-деньской пропадает где-то, не бывает ее дома, я уж и беспокоиться начала – не случилось бы чего?

– А у Айгуль ты спросила, где она бывает целыми днями? Ты ей теперь вместо матери родной, тебе и следить за ней.

– Ох, милый, милый, не любит меня Айгуль, не скажет мне, где день-деньской пропадает она. Ты бы сам поговорил с ней, а то мало ли что может приключиться! А котика своего Айгуль повсюду с собой таскает. Зачем ей это? Чует мое сердце, не доведет нас до добра твоя дочка! А если забрать у нее котика, то, глядишь, и она дома останется – любит она его и не захочет без него никуда уходить.

Утром старый Асфат, как всегда, уехал из дома, а, когда вернулся вечером, после ужина подозвал Айгуль к себе:

– Узнал я, дочь моя, что целыми днями пропадаешь ты неизвестно где и котика своего с собой носишь, – строго обратился Асфат к девушке. – Я должен знать, где вы с ним бываете?

– Я целый день во дворе, батюшка, – еле выговорила нежная Айгуль. Девушка испугалась, ведь отец никогда прежде не разговаривал с ней строго. – Хозяйство у нас большое, нет у меня времени гулять.

– А что, котик с тобой – тоже по хозяйству? Воду носит, дрова колет, за скотиной ходит? Никогда такого не видел и хотел бы своими глазами на чудо этакое взглянуть, да только, боюсь, не видать мне этакого чуда как своих ушей, потому что не бывает такого. С завтрашнего дня я забираю у тебя Малика. Будет он в доме жить да с Амилей дружить – Амиля и носа на улицу день-деньской не кажет, как и положено девице. А ты иди куда хочешь.

И как ни плакала нежная Айгуль, как ни убивалась она, слово отца ее Асфата осталось твердым, да и не поверил он дочери, пусть и любил ее, – люди верно говорят, что никогда дневная кукушка не перекукует ночную, и никогда слово девушки не перевесит слова желанной жены.

И снова всходит утренняя зорька, снова будит Багита свою падчерицу, нежную Айгуль – пора на работу выходить, пора воду носить, птицу кормить, дрова колоть, за скотиной ходить, да и Асфату со двора собираться вскоре – Багита ему завтрак подаст, а кто его приготовит? Пора вставать Айгуль.

Поднялась девушка, умылась ледяной водой, да за работу принялась. А котик Малик – за ней во двор. Только, разбудив Айгуль, Багита не уснула, как она обычно делала, а схватила Малика, привязала его веревкой за лапку и лишь после этого в постель вернулась. Долго плакал котенок, разбудил плачем своим Амилю, та его схватила, под одеяло запихнула, и не слышно стало плача. Малик хотел вырваться, даже оцарапал Амилю, да куда ему справиться с ней, да и веревку с лапки не снять. А Айгуль тоже плакала оттого, что нет рядом с ней ее маленького друга. Несет на коромысле полные ведра и слезами обливается; задает птице корма, ласково так с ней разговаривает, а у самой – слезы из глаз текут; а как стала дрова рубить, так и совсем захлебнулась в рыданиях – плохо было Айгуль без ее котика, а еще хуже оттого, что знала она – плохо и котику в доме без нее. Так один день прошел, прошел и другой. Багита нашептала Асфату, что теперь его Айгуль со двора не выходит и даже стала немножко по хозяйству ей, Багите, да дочке ее Амиле помогать. И Асфат стал благосклоннее поглядывать на дочь – он же любил ее и только хотел, чтобы было как лучше. Айгуль же увидела, что отец ее подобрел к ней, и однажды, когда мачеха ее вместе с Амилей вышли вечером отдохнуть на свежий воздух (они всегда к вечеру очень уставали оттого, что целый день лежали в своих постелях и ели сладости), Айгуль бросилась в ноги к отцу:

– Батюшка родной! Пожалей меня, горемычную, верни мне моего Малика! Я день-деньской по хозяйству, а котик за мной ходит, мне с ним веселее и с работой справляться легче!

– Ты, Айгуль, не обманывай своего старого отца – никогда не поверю я, что ты целыми днями по хозяйству хлопочешь, когда рядом и жена моя Багита, и дочка ее Амиля. Багита – женщина сильная, да и Амилю силой Аллах не обидел, куда уж тебе с ними тягаться! Да и вижу я, как устают и Багита, и Амиля к вечеру, как им отдохнуть хочется. Ты у меня – умница, Айгуль, – воды принесешь вечером, когда у Багиты и Амили сил не остается, поможешь им на стол накрыть да со стола прибрать, а большего от тебя и не требует никто. Зачем же ты обманываешь отца своего? Почему плачешь? Хочешь, чтобы я отдал тебе котика? Так сиди с ним в доме, не уходи со двора, и будет твой Малик всегда с тобой.

Ничего не ответила Айгуль своему отцу – поняла девушка, что никогда он ей не поверит, а всегда будет слушать жену свою, злую Багиту. Отвязала Айгуль веревку с лапки Малика, да и закрепила на ней слабым узлом, а котику велела день-деньской сидеть, точно он по-прежнему привязан, а ночью, как все уснут, к ней в постель приходить. Котик был так рад тому, что может быть со своей хозяйкой хотя бы по ночам, что даже перестал плакать целыми днями, а Амилю он уже давно не царапал – била его за каждую царапину злобная Амиля.

Надоело злой и толстой Багите, что живет здесь, в ее доме, Айгуль, хлеб ест да красотой своей дочку ее Амилю затмевает (что было совсем не трудно – Амиля настолько растолстела от вечного лежания в постели и поедания сладостей, что красотой ее затмила бы и самая обыкновенная девушка, не то что такая редкая красавица, как Айгуль – цветок, рожденный лунным светом), и решила Багита извести девушку. Не подумала злая женщина, что, не стань Айгуль, и некому будет по хозяйству ходить, да от вечного лежания в постели и поедания сладостей растолстела она, как и дочка ее Амиля, и мозги у нее жиром заплыли. Ничего лучше не придумала злая Багита, как только извести Айгуль работой, а она всегда исполняла то, что задумала.

И, как только поздним вечером улегся старый Асфат спать, умильным голосом попросила она Айгуль принести воды на утро, а то, мол, сама так устала за день, что ни рукой, ни ногой пошевелить не в силах (это чтобы Асфат, сохрани Аллах, не догадался, что это Айгуль много по хозяйству трудится, а не Багита с Амилей). Как только взяла Айгуль ведра, как только вышла девушка из дома, злая Багита за ней подалась и наказала она Айгуль, чтобы принесла та столько ведер воды, сколько нужно, чтобы заполнить бочку, что у них во дворе стояла. Бочка и сама по себе была велика, а еще по дню Багита у самого дна в ней несколько дырок проковыряла, так что и сотня джигитов никогда не наполнили бы эту бочку водой.

Носит Айгуль воду, носит, а бочка все не наполняется. Запыхалась бедная девушка, капли соленого пота выступили на лбу ее, пот слепил глаза, губы покрыла болезненная корка. Отпила Айгуль ледяной колодезной воды, чтобы освежить себя, да и снова взялась за работу. А как только озарила небо ранняя зорька, без сил упала Айгуль у бездонной бочки – от непосильного труда потеряла она сознание. Как только озарила небо ранняя зорька, проснулась по привычке злая Багита – пора будить Айгуль, пора девушке за работу приниматься. Да только нет Айгуль в своей постели, лишь котик Малик по дому мечется да плачет так горько, что даже каменное сердце разорвалось бы. Сердце у Багиты было тверже любого камня – оно не разорвалось, но и Багита поняла, что дело тут недоброе. Она поспешила на двор и увидела Айгуль, лежащую без сознания рядом с бездонной бочкой.

Обрадовалась Багита, что удалось ей извести ненавистную Айгуль, но, чтобы старый Асфат ничего не заподозрил, перетащила девушку в ее постель (Айгуль была такой легкой, что толстой Багите это ничего не стоило), а когда пробудился Асфат, рассказала ему, какая Айгуль ленивая да лживая: обещала вчера воды на утро принести, а сама спать завалилась и до сих пор головы от подушки не оторвет. И опять поверил Асфат своей жене: ведра стояли пустыми (вода-то из бочки давно вытекла), а Айгуль и правда головы от подушки не отрывала. Айгуль не встала в этот день, не встала она и на следующий, и на третий день тоже. Истощение сил и ледяная вода сделали свое дело – Айгуль не только встать, она и слова сказать не могла, потому что горло ее покрылось гнойными нарывами, а тело то озноб бил, то огонь сжирал.

Как заболела Айгуль, так старый Асфат призадумался, а так ли прав был он, что не послушал родную дочь? Так ли честна перед ним жена его Багита и так ли заботятся она и дочь ее Амиля о процветании его хозяйства? Тем более что и хозяйство за те несколько дней, что лежала в забытьи Айгуль, стало в упадок приходить, ведь Багита и Амиля работать по-прежнему не хотели. Призадумался Асфат, да что он мог сделать? Только слезы и мог проливать по дочери своей Айгуль, кровиночке родной. Зато котик Малик, как только заболела нежная Айгуль, хозяйка его, из веревки выпутался и к ней на постель пришел. Асфат не разрешил забрать Амиле котика, так что тот днями и ночами, громко мурлыкая, терся серебристой спинкой о лицо, руки и шею своей хозяйки, а как засыпал, так все на шею Айгуль укладывался. И стала девушка поправляться. Сначала жар спал и сознание вернулось, а потом и нарывы в горле заживать начали. Котик с ее постели не слезает, все на шею забирается, а от него тепло и приятно, и горло болит все меньше и меньше, да и старый Асфат перестал на целые дни исчезать из дома, теперь он проводил эти дни у постели своей любимой дочери. Да недолго так было. Как только поднялась Айгуль с постели, так старый Асфат поспешил отправиться из дому, а злая Багита вновь погнала девушку за водой, хоть и шаталась та от слабости, точно былинка в степи на вольном ветру. Айгуль и пустого ведра не поднять, а Багита ей два в руки дала да коромысло в придачу: «Нечего прохлаждаться, на постели валяться, когда мы с Амилей все истомились, по хозяйству трудясь». (Они и правда немножко похудели за те дни, пока Айгуль болела.) Дошла Айгуль до колодца и без сил опустилась на землю. Где ей донести до дому два ведра воды! И с земли подняться сил нет! А Малик за Айгуль побежал, потому что никто больше его не привязывал. Лежит Айгуль на земле у колодца, думает свою горькую думу, а Малик – рядом, трется о свою хозяйку серебристым тельцем да поет свои кошачьи песни. И не заметила Айгуль, как задремала.

Очнулась девушка от вечерней прохлады. Небо из голубого постепенно становилось синим, и вот уже луна осветила мир своей красотой. Испугалась Айгуль: скоро вернется домой ее отец Асфат, а она до сих пор воды не принесла! Поднялась она и только взялась за ведра, как увидела идущую к ней лунную дорожку. Залюбовалась Айгуль чудом таким, а Малик вдруг по дорожке вверх бросился! Звала девушка своего котика, звала, а он все выше и выше поднимается, да нет-нет и обернется, и громким мурлыканьем точно зовет за собой свою хозяйку.

Не смогла оставить Айгуль своего маленького друга одного в ночном небе и пошла за ним по лунной дорожке. Давным-давно на луне появилось первое пятнышко. Если внимательно вглядеться в него, можно увидеть девушку – прекрасную Айгуль, цветок, рожденный лунным цветом. В то же время рядом с луной засветилась маленькая голубая звездочка – котик Малик всегда рядом со своей хозяйкой, и его голубые глаза придают этой звездочке такой необычный цвет. Я рассказал вам, как появилась в небе первая звездочка и как первый человек появился на луне. Откуда же взялись в небе другие звезды, а на луне – другие люди, про то и истории будут другие, и сколько звезд на небе, сколько пятен на луне, столько и историй.

А старый Асфат прогнал злобную Багиту и ее дочку Амилю из дома вскоре после того, как пропала Айгуль. И долго вечерами он глядел на небо и гадал, откуда на луне появилось пятнышко, так напоминающее девушку, прекрасную и нежную, точно цветок, а рядом – голубая звездочка? И пусть не знал старый Асфат правды, но на сердце у него становилось чуть-чуть легче.

Беда тому, чье сердце оскудело,

Чьи мысли черные рождают злое дело,

Чью душу ревность желчью наполняет.

Болезни иссушат ревнивца тело.

А тем, кто любит, благостью небес.

Миры даются, полные чудес,

Уходят прочь болезни и печали.

Для новой жизни любящий воскрес.

Сапфировые серьги.

В те далекие времена в благородной и царственной Бухаре правил эмир, который, как ни восхваляли его многочисленные придворные, мудрецы и поэты, сам ни благородством, ни царственностью не отличался. Вы, наверное, думаете, что за всю долгую и славную историю Бухары он был единственным эмиром, к которому невозможно было отнести эпитеты, навечно закрепленные за этим дивным городом? Вы ошибаетесь. Немало эмиров, не отмеченных ни благородством, ни царственностью, правило в Бухаре за всю ее долгую историю. Но не надо думать, что никогда не было в благородной и царственной Бухаре благородных и царственных эмиров! История Бухары – долгая, много, очень много столетий знает Бухару мир Востока, и неужели за все эти столетия ни разу не было в Бухаре благородного и царственного эмира? Этого просто не может быть!

Но в то время, о котором я собираюсь вам рассказать, в Бухаре правил эмир, больше всего на свете чтящий золото, драгоценные камни и свою персону, потому что как было не чтить «всесильного, всемогущего, великого, всепобеждающего, наимудрейшего…» и так далее, и так далее, ибо бесконечен напев хора льстецов. Поэтому этот эмир развел вокруг себя множество льстецов, одних поэтов не меньше пятидесяти штук трудились ради прославления эмира. А мудрецы! Их при дворе эмира было меньше, чем поэтов, всего четыре штуки, и труд их заключался в том, чтобы звезды по небу плыли в угоду эмиру и никогда не предвещали ничего, кроме благоденствия его правления и долгих лет счастливой жизни. Но и я, и вы, и любой разумный человек знает, что звезды, странники небесные, плывут по небу и складываются в созвездия единственно по воле Аллаха, а не придворных мудрецов, а эмир, видимо, этого не знал, то есть, кроме прочего, он был еще и глуп.

Для того чтобы казна эмира пополнялась постоянно, по Бухаре разгуливали толпы сборщиков налогов, а стража никого не пропускала в город и не выпускала из него, как следует не обчистив. Эмир содержал большую стражу, чтобы в случае бунта или войны было кому защитить его особу, его казну и его гарем (именно в таком порядке: гарем свой эмир очень ценил, но меньше прочего, потому что силы его были уже на исходе, а средств на содержание гарема уходило очень много).

Эмирская стража в то далекое время была всем широко известна своим сребролюбием. Богатые купцы доставали перед городскими воротами свои драгоценности и спешили отдать их доблестным стражам, чтобы не лишиться большего, и даже бедные крестьяне, возвращавшиеся вечером с базара домой, в деревню, рисковали расстаться со своими жалкими медяками. И если вы думаете, что стражи пеклись о казне эмира, то вы так же наивны, как сам эмир, потому что он думал именно так, и был он единственным во всей благородной и царственной Бухаре, кто так думал. Реки и ручьи, вытекающие из широкой денежной реки, текущей в казну эмира, и впадающие в карманы стражников, были полноводны и глубоки. Впрочем, то же можно сказать и о сборщиках налогов, и о многих, многих других, через чьи руки текли в казну эмира деньги.

Но не о них сейчас речь, а об одном из эмирских стражников. Нет, даже не об одном из прочих, а о самом главном стражнике, о начальнике всей эмирской стражи. Звали начальника эмирской стражи Асланбеком, и жадностью своей Асланбек превосходил всех своих подчиненных, вместе взятых. Как только видели люди Асланбека, проезжающего на великолепном арабском жеребце по улицам Бухары, так спешили поскорее укрыться в своих домах, и даже великий бухарский базар затихал в тех местах, куда направлял коня храбрый стражник Асланбек. Начальник эмирской стражи на редкость талантливо изобретал причины, по которым люди должны были платить ему. Если человек живет в гостях, то обязан заплатить гостевую пошлину, а те, у кого он гостит, в свою очередь – налог за гостя; если же человек едет в паломничество к святому месту, – а в благородной и царственной Бухаре есть места, прославленные своей святостью, – то обязан он заплатить страже за то, что сберегает она святыню от разбойников… Велика была фантазия незабвенного Асланбека. В отличие от эмира Бухарского Асланбек был в расцвете сил и стремился регулярно пополнять не только свои сундуки, но и свой гарем. Не давало покоя доблестному воину то, что его многочисленные жены и наложницы рожают ему только дочерей. Асланбек был очень высокого мнения о себе и мечтал о сыне, чтобы продолжить свой род.

И вот взял в жены Асланбек совсем юную Динару, дочку одного из придворных поэтов, и случилось чудо – родила Динара Асланбеку сына. Да не просто сына, а самого настоящего богатыря! Мальчика так и назвали Батыром, то есть Богатырем. И рос Батыр, сын Асланбека, не по дням, а по часам, отец на него нарадоваться не мог, и даже как-то сразу присмирел в своей жадности, только забрал у ювелира на базаре бусы индийских рубинов, чтобы Динару свою одарить, а больше с рождением сына почти и не появлялся на улицах и базаре благородной и царственной Бухары.

Однако, как бы ни был счастлив Асланбек в своем доме, но нельзя ему было забывать и о службе, иначе он мог лишиться всего, даже головы. Начальник стражи обязан появляться при дворе эмира и сливать свой голос с хором льстецов, потому что, если нет в Бухаре никаких волнений, если исправно подслушивают шпионы, а стражники – собирают мзду, то льстить эмиру – единственная забота начальника стражи, а уж следить за порядком – дело его подчиненных.

Как-то раз ехал Асланбек на своем великолепном арабском жеребце во дворец к эмиру. Настроение у него было не слишком хорошим – ему не хотелось оставлять юную Динару, жену свою, и сына Батыра. И вдруг увидел Асланбек на узкой бухарской улице старуху, одетую в простые темные одежды и спешащую куда-то по своим делам. Вы спросите, что же тут необычного? Мало ли старух встречается на узких улочках благородной и царственной Бухары! Или Асланбек впервые увидел старуху в темных одеждах? Вы смеетесь, и зря смеетесь. Обычная бедная старуха, каких множество можно встретить на улицах Бухары, ни за что не привлекла бы внимание Асланбека, даже если бы, сохрани ее от этого Аллах, бросилась на колени перед его конем с криком: «Защиты и справедливости!», умоляя спасти ее от разбойников. Впрочем, никакой обычной бедной старухе такое просто никогда не пришло бы в голову. Этой тоже не пришло, однако была она старухой необычной. Почуял Асланбек, что хоть и просто одета старуха, а есть у нее, чем поживиться начальнику эмирской стражи. Да, Асланбек давно уже не грабил горожан, но не потому, что смягчилось сердце его или уменьшилась жадность, и не потому, спаси Аллах, что потерял он чутье на богатство, а потому, что не хотел лишний раз оставлять Динару и сына.

Чутье на богатство не подвело Асланбека и на этот раз. Когда объехал он старуху на своем великолепном арабском жеребце и приказал ей остановиться и предъявить ему, начальнику эмирской стражи, то, что она так тщательно прячет за пазухой, женщина не задрожала, как это бывало со всеми, к кому обращался Асланбек, а спокойно достала из-за пазухи и протянула ему пару сапфировых серег старинной работы. «Неплохо будет принести такие в подарок моей Динаре», – промелькнула мысль в Асланбековой голове, мысль, единственно для него в этой ситуации возможная.

– Окуда у тебя эти серьги, женщина? – обратился Асланбек к старухе, забирая у нее роскошное украшение.

– Они мои, и принадлежат мне по праву, человек, – с достоинством ответила старуха. Асланбека же в самое сердце поразило то, с какой наглостью посмела разговаривать с ним эта простолюдинка. Какое-то недоброе чувство шевельнулось в душе стражника, но тут же замерло – жажда овладеть роскошными серьгами оказалась сильнее недобрых предчувствий.

– Или ты сейчас же докажешь свои права, или я представлю тебя на суд эмира, да продлит Аллах его годы, – Асланбек говорил так всем, кого собирался ограбить. Никто не ждал от эмира справедливого суда, но никто и не боялся угроз Асланбека, ведь если он потащит владельца приглянувшейся ценности на эмирский суд, то не видать ему этой ценности как своих ушей – она займет свое достойное место в сокровищнице эмира.

– Я не собираюсь ничего доказывать тебе, человек. Отдай мне серьги и езжай своей дорогой, пока не поздно, – старуха нисколько не боялась ни суда эмира, ни грозного Асланбека на великолепном арабском жеребце. Она спокойно протянула руку за своими серьгами.

– Поздно?! – Асланбек рассмеялся ей в лицо. – Ты смеешь угрожать мне, женщина! Если так, то сама придешь к величайшему из великих, к эмиру Бухарскому, да продлит Аллах его годы, за своими серьгами, и пусть справедливейший суд преславного эмира Бухарского, да благословенно имя его, удостоверит справедливость твоих слов. Асланбек развернул коня и поскакал к эмирскому дворцу. Он уже спешил, ведь беседа со старухой отняла у него время, а опоздать к эмиру ему и в голову не приходило, поэтому стражник не услышал, как прошептала старуха ему вслед проклятие.

Здесь я должен отвлечься от повествования о знатном, но, увы, нисколько не благородном и отнюдь не царственном Асланбеке, но, если разум ваш свободен от цепей стереотипов, не упрекнете вы меня за это отступление, ибо, как сказал поэт: «Невелик разум человека, который умеет ходить только прямо и не подбирает золота, если оно лежит немного в стороне». Отвлечься же я должен ради этой странной старухи, что не испугалась незабвенного Асланбека.

Вы заметили, что она, нисколько не смущаясь своего низкого положения, называла Асланбека «человек»? Это может показаться странным любому, кто не ведает, что на земле рядом с людьми живут многие и многие, с легкостью принимающие людской вид, не будучи людьми. Да, странная старуха не была человеком: Асланбек повстречал на узкой улице благородной и царственной Бухары гуля. Даже младенец, пищащий в своей колыбели, требуя материнскую грудь, знает, что гули могут принимать человеческий вид, причем чаще всего принимают вид старых женщин. Живут гули на кладбищах, так как питаются мертвечиной, и горе тому, кто по случайности или как-нибудь еще окажется ночью на таком кладбище! Все, что зарыто в могилу вместе с покойным, гули считают своей неотъемлемой собственностью, поэтому больше всего ненавидят они кладбищенских воров. Рассказывают даже, что к одному известному всему Востоку кладбищенскому вору ходил каждую ночь гуль… Но эту историю вы узнаете в другой раз, сейчас же позволю себе вернуть верблюда своего красноречия на прямую тропу, ведущую к оазису вашего сознания, и продолжить историю незабвенного Асланбека. Забрав серьги у гуля, Асланбек нажил себе беспощадного и жестокого врага – гули не прощают обид. И немного на всем Востоке людей, способных одолеть гулей, я, по крайней мере, знаю только двоих: славного Ходжу Насреддина и не менее славного, только, как бы это выразиться… по-другому Багдадского вора.

Вы спросите, почему гуль, прикинувшийся бедной старухой, сам отдал серьги Асланбеку? Я отвечу вам. Гуль в образе человека и сил имеет столько же, сколько их у человека, поэтому, будучи бедной старухой, он никак не мог противостоять Асланбеку. А уж по каким делам занесло гуля в благородную и царственную Бухару, где, чтобы спокойно все управить, принял он человеческий облик, про то только гуль и знает. При дворе эмира дела поглотили начальника эмирской стражи настолько, что домой он смог вернуться только через четыре дня, и о странной старухе с ее сапфировыми серьгами все это время не вспоминал вовсе. А когда вернулся… Вряд ли возможно описать то, каким застал Асланбек дом свой, вернувшись из эмирского дворца, – лишь гениальной кисти Айвазовского по силам передать бурю, обуявшую всех чад и домочадцев его – стоны и вопли проникали даже через каменные ограды, и соседи беспокойно ворочались в своих постелях, не понимая, что нарушает их сон звездной душной ночью. Буря была вызвана горем юной Динары, прекрасной жены Асланбека. Пока Асланбек пропадал во дворце, ее сын Батыр почему-то оглох. Вы, верно, уже поняли, что это была месть гуля, у которого Асланбек забрал сапфировые серьги, но ни юная Динара, ни сам Асланбек этого не знали, правда, нет-нет да и мелькало в голове Асланбека лицо той старухи, да тут же терялось, заслоненное более важными мыслями, например болезнью сына…

В горе своем Асланбек не мог больше ходить во дворец эмира, перестал он и грабить людей – Асланбек перестал любить деньги. Он любил только своего сына, своего маленького Батыра, с ним и с юной Динарой, его матерью, проводил теперь Асланбек свое время. Кстати, сапфировые серьги Асланбек Динаре не подарил – забыл. Когда услышал он плач Динары, когда понял, что оглох его мальчик, не до серег ему стало.

Асланбек не ездил больше на своем арабском жеребце по узким улицам благородной и царственной Бухары, он ходил по ним пешком. Почему он так делал, он и сам бы не мог объяснить, просто ему казалось, что так будет правильно. И правильно будет не брать денег ни с бухарцев, ни с заезжих людей. И правильно вернуть сапфировые серьги… вот только кому? Ради здоровья сына Асланбек готов был на все, но он знать не знал, что же ему делать.

Однажды Асланбек шел по бухарской улице и увидел вдову, которую облепили трое ее детей. Вдова просила милостыню, и раньше никогда Асланбек не обратил бы на нее внимания, а сейчас… что-то творилось в его душе. Рука сама потянулась к карману, нащупала вместо кожаного кошелька сапфировые серьги… Произошло поистине чудо – Асланбек отдал нищей вдове драгоценность такой цены, что еще недавно ему и в голову не могло прийти отдать такое. Такое он мог только брать. А женщина, со всех сторон облепленная своими детьми, взяла серьги и… она ничего не сказала Асланбеку, она заплакала. Если Асланбек впервые давал такую милостыню, то она впервые такую милостыню брала. И дело не в том, что на деньги, которые бедная вдова могла выручить за сапфировые серьги, она со своими детьми могла бы долго жить безбедно, а в том, что эти серьги принадлежали ее матери.

Жители Благородной и Царственной Бухары знали, что все, в чем они хоронят своих близких, становится собственностью кладбищенских гулей, но все равно старались обряжать своих мертвых в дорогие одежды и одаривать дорогими украшениями – ведь они любили их, да и, если Аллах позволяет гулям хозяйничать на кладбище, значит, на то Его воля… И вдова не была исключением – сапфировые серьги ее отец подарил на свадьбу ее матери, и в них она похоронила мать. Вы можете представить себе чувства бедной вдовы, когда она увидела эти серьги на блюде для милостыни! Сапфировые серьги вернулись на кладбище – вдова зарыла их в материнскую могилу, – а к маленькому Батыру вернулся слух. Асланбек же с тех пор больше не брал чужого, и не потому что стал лучше, а потому что понял: никогда нельзя знать, кто на самом деле скрывается под личиной беззащитности. А может быть, он и стал лучше? В душе Асланбека сокрыто достоинство, просто, верно, очень глубоко оно сокрыто, но ведь оно есть, не правда ли? Как сказал поэт, «и в желтых песках пустыни можно найти каплю воды, и на вершинах гор под вечными снегами прячется синий цветок».

Ты любишь богатство? Знай:

Жадность – тяжелое бремя,

И тяжесть его нести.

Не всякому хватит сил.

Когда-нибудь, может быть,

Тебя образумит время,

И ты убедишься сам,

Что раньше неправедно жил.

Притчи для здоровья взрослых.

Мойша Хаим и демон Асмодей.

Все евреи в Вильне знают Мойшу Хаима как купца честного, слово которого, как камень, крепко. И сам Мойша Хаим – мужчина крепкий и сильный, как молодой дуб в той роще, где любит собираться молодежь солнечными майскими деньками. И все евреи Вильны в том году гуляли на богатой и веселой свадьбе честного купца Мойши Хаима и красивой вдовушки Леи.

Но отнюдь не все евреи Вильны знают, что не всегда был Мойша Хаим крепким и здоровым, как молодой дуб, и богатым он тоже был не всегда. А вот что всегда было у Мойши Хаима, так это не здоровье и деньги, и не его всем евреям и гойским купцам известная честность, а любовь его к Лее. С юности заглядывался Мойша Хаим на хорошенькую Лею, да был он таким больным и бедным, что оставалось ему только мечтать о ней. А Лея и не думала о Мойше – зачем был ей нужен нищий, который с постели только и вставал, чтобы с трудом дойти до синагоги, где он служил певчим. Вот такой был Мойша больной! Лея же рано вышла замуж за Илию, что служил кассиром у богача Беньямина, а когда овдовела, ее уже поджидал Мойша Хаим, здоровый и крепкий, как молодой дуб, и богатый, само собой разумеется.

Если вам интересно, что произошло с Мойшей Хаимом и как он стал тем, кого знают сейчас все евреи Вильны, и почему был тем, о котором мало кто в Вильне вспоминает, спросите у него, и пусть он сам вам расскажет. Да вот только загвоздка тут в том, что не любит Мойша Хаим рассказывать о себе, и не из скромности, как может показаться кому-то, кто знаком с ним неблизко, а потому, что не всякий любит говорить о своих ошибках, даже если ошибки эти совершены были по незнанию или опрометчивости.

Как я узнал историю Мойши Хаима? Да он сам мне ее и рассказал, как раз и рассказал из-за того, что сделал я ошибку, причем по незнанию. Не в назидание рассказал, а от раздражения сильнейшего. Умудрился я разозлить всегда спокойного Мойшу Хаима, да зато и услышал его историю. Да только запретил он мне передавать ее людям, потому что не хотел, чтобы знали они о его прошлом. А дело было так.

Послала меня моя Сара к Мойше Хаиму занять у него денег под залог. У Мойши Хаима многие евреи Вильны в долг берут под залог, потому что честный он человек – никогда процента не требует, а залог оценивает по справедливости. Прихожу я к Мойше Хаиму, протягиваю ему тещино ожерелье золотое и говорю: «Оцени вещь, уважаемый Мойша Хаим, потому что доверяю я тебе, и жена моя Сара доверяет, и все евреи в Вильне знают тебя как честного человека, чье слово твердо, как камень!» Поначалу слушал Мойша Хаим мои слова благосклонно, ожерелье разглядывал, да как только начал я его честность расхваливать, как отшвырнет уважаемый Мойша ожерелье, вскочит, ногами затопает, да и закричит на меня, чтобы, мол, убирался я из его дома и чтобы, значит, ноги моей никогда в нем не было, а ожерелье свое забирал с глаз долой, чтобы никогда глаза его, Мойши Хаима, не видели ни меня, ни этого ожерелья, не то он, Мойша Хаим, за себя не ручается.

Не стал я дожидаться, пока уважаемый Мойша перейдет от слов к делу, и припустил из его дома что было духу. Да только далеко я не убежал: как представил, что скажет мне моя Сара, когда я принесу обратно тещино ожерелье и не принесу денег, то и поплелся назад, к дому уважаемого Мойши Хаима. А здесь следует сказать, что все кумушки Вильны уважают мою Сару за то, что она лучше всех умеет браниться. Вернулся я к дому уважаемого Мойши, да и слышу, что все еще бушует купец, вот и присел в сторонке – думаю, дождусь, пока успокоится Мойша, тогда и пойду к нему снова денег под залог просить.

Сижу я так в сторонке и слышу, как ругается Мойша: «Слово, как камень! Идиот! Как камень! Знал бы он, как из-за камня этого я..! Да если бы..! Из-за этого камня я тридцать лет песком осыпался!». Вот стал Мойша успокаиваться, уже не ругается на чем свет стоит, а говорит тише, но я пока слова-то разбираю – любопытство меня взяло: «А и камень червяк точит, – ворчливо так говорит, – а мое слово никакому червяку не по зубам». Тут не выдержал я – так захотелось узнать, о каком камне речь идет, да при чем тут червяки и как это Мойша песком осыпался, что постучался в дверь дома, к тому же Мойша уже явно утихомирился.

Мойша Хаим и правда впустил меня к себе в дом и хотя и смотрел исподлобья, но ожерелье взял и дал под него денег, как обычно, честно оценив золотую вещицу. Робел я перед гневом уважаемого Мойши Хаима, да любопытство мое оказалось сильнее робости, тем более что деньги за ожерелье были уже у меня в руках и моя Сара была мне не страшна.

– Скажи, уважаемый Мойша Хаим, – обратился я к своему кредитору, одновременно думая, как бы так деликатно выразиться, чтобы про камень не упомянуть да снова не ввести Мойшу во гнев, – как же ты тридцать лет песком осыпался?

Понурился Мойша Хаим, опустился в глубокое кресло и молча мне на другое рядом указал. Я сел и тоже замолчал – ждал, пока Мойша заговорит сам.

– Вижу, любопытен ты, Шмуль, а это хорошо – любопытство ведет к знанию, а знание спасает от многих несчастий. Если бы я, Мойша Хаим, был в юности любопытен и хотел бы учиться, чтобы больше знать, не случилось бы со мной того, что случилось.

И рассказал мне уважаемый Мойша Хаим, что, когда он был совсем мальчишкой, но уже закончил обучение у ребе Авраама, звал его ребе остаться певчим при синагоге – очень уже красив был голос юного Мойши – и изучать Каббалу, которая, как известно, открывает тем, кто не жалеет сил на ее изучение, все тайны мирские. Ребе Авраам, как объяснил мне Мойша Хаим, был великим ученым и знал буквально все на свете, так что учиться у него счастьем бы было для любого, да не оценил юный Мойша своего счастья. «Не был я любопытен, – сказал мне Мойша Хаим, – ничем не интересовался, кроме купеческого дела, и все мирские тайны вместе казались мне пустой болтовней».

Мойша собирался продолжить дело отца своего, а отец Мойши был купцом. Как-то раз послал Мойшу отец с поручением к своему коллеге по торговому делу, и хотя путь от Вильны был не близок, юноша отправился один. Мойше было тогда всего пятнадцать лет, но отец спокойно отпускал парня одного, потому что считал, что еврейский купец должен быть готов к любым опасностям и уметь находить выход из любой ситуации так, чтобы ни зверь, ни человек, который часто для еврейского купца намного страшнее дикого зверя, не принесли ему неприятностей. К встрече со зверем и злым человеком подготовил Мойшу отец, а вот к той встрече, что произошла, когда юноша возвращался в Вильну, не подготовил, да и не мог бы. Вот ребе Авраам, тот бы мог, но Мойша не захотел учиться у ребе.

Итак, юноша, успешно выполнив поручение отца, возвращался поздним вечером обратно в родную Вильну. И тут прямо на дороге перед ним встала маленькая крестьянская старушонка – непонятно, откуда и взялась, как будто из-под земли вылезла или с неба свалилась. Примерно так оно и было, да ведь Мойша об этом не знал, он только и успел натянуть поводья своего коня, чтобы не сбить старушонку.

А уж и страшная она была, эта старуха! Глаза все в морщинах, как будто в песке утонули, а сами зеленоватым светом отливают; носище – длинный, прямой, как у аиста; рот, наоборот, кривой, а зубы во рту в два ряда растут, и все – зеленые. Такой была на самом деле эта старуха, и если бы такой увидел ее Мойша, то ничего бы с ним не случилось. Увидел же Мойша маленькую щупленькую старушонку в крестьянских одеждах и предложил подвезти – жалко ему стало, что старушке придется одной ночью пешком идти. Залезла старушка в повозку, а конь Мойши вдруг как захрапит! И встал на месте! Долго уговаривал коня Мойша, наконец, тот неохотно тронулся. Едут они, едут, Мойша коня погоняет, а старушка – за спиной парня. Мойша попытался было поговорить с бабушкой, да старуха что-то прошамкала в ответ, чего парень не разобрал, вот он и оставил ее в покое. И почти уже подъехали они к Вильне, как показалось Мойше, что старуха за его спиной зубами поскрипывает да так шмыгает, как будто принюхивается к чему. Обернулся парень и увидел и глаза, в морщинах, как в песке, утонувшие да зеленоватым светом отливающие; носище, прямой и длинный, как у аиста; а рот, наоборот, кривой, а зубы во рту в два ряда, и все – зеленые! И шмыгает длинный прямой носище, принюхиваясь к нему, Мойше, а рот с двумя рядами зеленых зубов недвусмысленно тянется к его шее! Сейчас уже вцепится в него! Мойша почти услышал, как хрустнули позвонки в зеленых зубах!

Закричал тут Мойша слова молитвы, а сам хлещет старуху кнутом своим, которым он коня погонял, хлещет, а старуха все растет, растет и вот уже нависает над Мойшей, кривой рот раскрывает, зелеными зубами щелкает! И пришел бы конец тут юноше, если бы не молитва, которую Мойша кричал. Вы не подумайте, Мойша не был неучем, он успешно учился в школе, иначе бы ребе Авраам не позвал его изучать Каббалу, и все главные молитвы Мойша прекрасно помнил. Так вот, обожгло молитвенное слово страшную старуху, свалилась она с повозки, с ненавистью взглянула на Мойшу и прошипела: «Пусть та песчаная насыпь станет скалой каменной, а кости твои – песком!» – и тут же увидел Мойша, как огромная песчаная насыпь перед Вильной превратилась в серый камень, а сам почувствовал слабость во всем теле, да такую, что с трудом вожжи в руках удерживал. Старуха же между тем продолжала свое шипение: «И пусть осыпаются твои кости песком, пока сей камень в песок не обратится».

Договорив последнее слово, страшная старуха исчезла, а Мойша тихонько тронул поводья и медленно направился в город. Если бы было Мойше любопытно то, чему собирался обучить его ребе Авраам, то узнал бы он от ребе, что живет в черных густых лесах страшное чудовище по прозвищу Лилит Черная Луна. Говорят, в молодости Лилит Черная Луна была прекрасна, но, прожив не одно тысячелетие, состарилась и утратила свою красоту. И такая злоба взяла Лилит из-за утраты своей красоты, что превратилась она в ведьму-призрак и стала еще страшнее. Теперь является она ночью припозднившимся путникам, юнцам безусым – той старушкой, которой стала, прожив не одно тысячелетие, а зрелым мужам – прекрасной женщиной, какой была, пока не пришла к ней старость. Она вгрызается человеку в кости и грызет их, пока он не умирает, и страдания ее жертв еще усиливаются, потому что, терзая их, принимает Лилит Черная Луна свой истинный облик страшной ведьмы-призрака. Вам кажется, что Мойша Хаим легко отделался? Ничуть не бывало.

Проклятие Лилит Черной Луны вовсе не лучше, чем страшная смерть от ее зубов, потому что превращает жизнь человека в сплошную пытку. Пусть не сама Лилит, но ее проклятие грызет кости человека, и каждое движение дается ему с огромным трудом, а по ночам адские боли не дают ему уснуть, и может продолжаться это долгие годы. Мойша Хаим заболел, он уже не каждый день вставал с постели, а когда вставал, то еле-еле переступал ногами, да и сон не приносил ему облегчения, потому что прерывался болями. От горя вскоре скончались родители Мойши, и дело отца его быстро пошло на убыль, потому что некому стало им заниматься, а вскоре от него ничего не осталось.

Теперь Мойша, когда мог ходить, проводил дни в синагоге, где пел в хоре, ведь голос его от проклятия Лилит не пострадал, и изучал Каббалу. Как-то раз солнечным летним утром с трудом Мойша встал с постели, с трудом вышел из своего дома, чтобы добраться до синагоги, да не хватило у него сил. Сел он недалеко от своего дома, как раз там, где я сидел, пережидая гнев уважаемого Мойши Хаима, и прикрыл глаза, мечтая о том, что пройдет мимо хорошенькая Лея да и улыбнется ему.

– Эй, человек, ты живой еще? – голос, которым окликнули задремавшего было на солнышке Мойшу, ничуть не походил на нежный голосок Леи, Мойше даже глаза открывать не хотелось. Однако все-таки глаза он открыл и увидел перед собой человека страшного, похуже Лилит: с телом, полностью прямыми красными волосами заросшим, и одежды не надо, а кожа на лице – как у арапа, черная да блестящая.

– Ты кто такой будешь? – спросил прохожего Мойша.

– Я демон Асмодей, – ответил ему прохожий, – я по свету хожу, народ Израилев во грехи ввожу, чтобы весь мир осудил народ Израилев и Сам Господь отрекся бы от него.

– Асмодей, скажи, а тебя кто-нибудь слушает, такого безобразного?

– Так это я тебе в своем истинном обличье явился, потому что жить тебе осталось всего год, и для тебя мне стараться незачем, а люди во мне видят то, что им особенно дорого, а то как же их в соблазн ввести!

Обрадовался Мойша, что через год прекратятся его муки и успокоится душа, и не жалко ему было молодой своей жизни, потому что болезнь измучила его. И тут вспомнил он, что недавно рассказал ему ребе Авраам, и обрадовался еще больше – проснулась в его душе надежда. Ребе Авраам же рассказал Мойше, что живет у демона Асмодея в царстве его подземном алый червь Шамир. Этот алый червь Шамир камень жует и в песок переваривает, его даже царь Соломон использовал, чтобы построить Храм, потому что Господь запретил при постройке Храма прикасаться к камню железом. Осталось только Мойше уговорить Асмодея одолжить ему алого червя Шамира, тот сгрызет скалу, переварит ее в песок, и кости Мойши сразу окрепнут.

– Асмодей, – осторожно так обратился Мойша к демону, – а одолжи мне своего алого червя Шамира ненадолго? Ты сказал, что мне жить год осталось, а он скалу сгрызет, в песок переварит, и я поправлюсь.

– А что ты мне за это дашь? – демон же – он на то и демон, чтобы никому не помогать, по крайней мере, без собственной выгоды.

Столковались Мойша с Асмодеем о своеобразных процентах от того времени, что отпущено Мойше: Мойше жить осталось двенадцать месяцев, и двенадцать месяцев алый червь Шамир будет грызть камень скалы, а Мойша – мучиться от болезни. Через двенадцать месяцев камень песком рассыплется, а Мойша поправится, но станет после этого деньги давать под залог, обманывая людей и забирая у них вещи по малой стоимости. И все люди будут плохо думать о Мойше, а по нему судить и о других евреях. Если же алый червь Шамир поторопится, то, кроме этого, придется после смерти Мойше в аду томиться столько времени, насколько раньше закончит Шамир свою работу: если справится Шамир за одиннадцать месяцев, то томиться в аду душе Мойши один месяц, а если алый червь за день поспеет, то – одиннадцать месяцев и двадцать девять дней.

И вызвал тогда Асмодей алого червя Шамира из своего подземного царства. Шамир камень грызет, Асмодей в доме Мойши сидит – ждет, а самого Мойши нет – он ушел к ребе Аврааму, чтобы одолжить у него денег – Мойша помнил, каким способом царь Соломон обманул демона Асмодея. Алый червь Шамир справился за один день, и гореть бы душе Мойши в аду одиннадцать месяцев и двадцать девять дней, то есть почти столько же, сколько самым великим грешникам (известно, что только самые великие грешники горят в аду двенадцать месяцев), если бы не уроки ребе Авраама. Мойша от ребе Авраама знал, что царь Соломон опоил демона Асмодея и наложил на него цепь с Божественными печатями, тем самым подчинив себе. Мойша же не собирался так поступать с демоном – он учился у отца быть честным купцом и уговор нарушить не мог. Но и следовать уговору не собирался – не хотел Мойша ни в аду гореть, ни людей обманывать.

Купил Мойша Хаим на деньги, одолженные у ребе Авраама двенадцать бочек красного вина, и приказал доставить их к своему дому, где ждал его, как вы помните, демон Асмодей. Асмодей же, как увидел бочки с вином, так сразу и вспомнил, как обманул его царь Соломон, но вспомнил демон и божественный вкус благородного напитка, и веселье, которое приносит вино. Вот и решил Асмодей, что Мойша – не царь Соломон, недаром прозванный мудрейшим из мудрых, никогда Мойше не обмануть демона, так что почему бы не продать один из месяцев адских мук Мойши за бочку этого прекрасного вина?

А Мойша, как мы знаем, и не собирался обманывать демона. Он охотно продал бочку вина за месяц своих мучений. Как он и думал, одна бочка только раззадорила Асмодея, поэтому он продал вторую бочку за второй месяц своих мучений, за ней была третья, потом четвертая, и так все двенадцать месяцев выкупил Мойша Хаим у демона, и от двенадцатой бочки осталась одна кружка, потому что, как мы помним, не ровно двенадцать месяцев должна была мучиться в аду душа Мойши, а одиннадцать месяцев и двадцать девять дней.

Утром проснулся демон Асмодей, а голова трещит, в глазах – муть сплошная, тело наизнанку выворачивает, и худо ему так, как только раз было, тогда, когда опоил его вином царь Соломон. И только одно может помочь несчастному демону – кружка того же вина. А тут и Мойша – здоровый и свежий, и такой довольный, что готов даже поднести демону эту кружку вина… да с одним условием: не надо будет Мойше людей обманывать. Что было демону делать? Выпил он вино, забрал своего алого червя Шамира да и убрался в свое подземное царство.

Мойша же восстановил дело отца – было бы здоровье, а купеческое дело Мойша знал и любил. Но и науку у ребе Авраама он не оставил, потому что научила его жизнь, что случается порой то, что без мудрости книжной никак не осилить. А как овдовела Лея, так Мойша Хаим женился на ней, но вы это и сами знаете, потому что все евреи Вильны гуляли на его свадьбе.

Так что живет теперь Мойша Хаим, честнейший человек, здоровый и крепкий в свои пятьдесят лет, как молодой дуб, и горя не знает, только процентов ни с кого не берет да очень не любит упоминания о камнях. Если кто из вас решится выведать у него его историю, так вам надо про камни упомянуть, он разозлится, да, глядишь, что и узнаете, как я узнал.

– Дядя Шмуль, а мы все знаем про Мойшу Хаима!

– Да как же вы узнали, ведь он никому, кроме меня, никогда…

– А ты ее нам сейчас сам рассказал, да и не заметил!

А ведь верно, рассказал. Вот вырвется у меня слово, за ним – другое, а там уже и история готова. Как бы теперь не прогневался на меня Мойша Хаим да не перестал одалживать деньги под залог! Но да он никогда не узнает, что разболтал я его историю, если, конечно, слово за слово… Нет, ни за что ему не признаюсь, а не знаю даже, что услышу тогда от моей Сары!

Чтобы кости не ломались.

И спина к земле не гнулась,

Были гибкими суставы,

Мышцы радостно играли.

Под упругой юной кожей,

Постарайся утром ясным.

Солнце алое увидеть,

Или на закате алом.

Солнце на ночь проводи.

Солнечная бабушка.

Слышал я от людей захожих – от коробейников да купцов заезжих, да от странников Божьих, – что где-то далеко от Лопатней бескрайнее море омывает серебряными волнами своими золотой песчаный берег. И выносят серебряные волны на желтый песок желтые кусочки янтаря. Стоит на берегу моря город Кенигсберг, и каждым утром дети и девушки Кенигсберга отправляются на желтый песчаный берег. Они ищут кусочки янтаря, чтобы талантливые мастера сделали из них бусы, браслеты и серьги, которые так любят девушки Кенигсберга и заезжие купцы.

Мастер Ганс не делал бус, браслетов и серег, но и за его работу охотно платили золотые монеты и богатые бюргеры Кенигсберга и заезжие купцы. Мастер Ганс делал из янтаря фигурки людей и животных, и все жители Кенигсберга, и заезжие купцы знали, что янтарные фигурки мастера Ганса непростые. Помогают они своему владельцу от беды избавиться. В Кенигсберге рассказывают, что шел как-то мастер Ганс по Ратушной площади и темно было у него на душе, потому что принес он своему заказчику янтарную фигурку-лягушку, а тот неожиданно умер, и осталась лягушка у мастера. А на Ратушной площади сидел нищий, и такой у него был жалкий вид, что рука мастера невольно потянулась к карману. Потянуться-то потянулась, да что толку, – не было в кармане денег, ведь мастер Ганс не продал янтарную лягушку. Денег не было, зато лягушка была, ее-то и подал мастер нищему.

Янтарные фигурки мастера Ганса ценились дорого, и янтарная лягушка принесла нищему столько серебряных монет, что не сидел он больше на Ратушной площади, а сам, проходя через нее, охотно подавал милостыню своим бывшим товарищам.

Янтарные фигурки мастера Ганса радовали людские сердца, и много в Кенигсберге можно услышать историй про то, как помогали они своим владельцам. Каждая фигурка, казалось, знала свою судьбу и всегда оказывалась с тем человеком, для кого она предназначена Богом. Вот лягушку ту мастер для одного человека делал, а попала она к другому, которому оказалась нужнее. Историй много, а я расскажу вам одну, о солнечной бабушке – янтарной фигурке, которую любил мастер Ганс больше других своих поделок, потому что светилась фигурка солнечным светом, и улыбка была у янтарной бабушки солнечной.

* * *

Наши Лопатни – село необычное, и люди в Лопатнях непростые живут. Я рассказывал вам, что сам Ермак Тимофеевич родом из села Лопатни? Тот самый казак, что для России Сибирские земли открыл? Рассказывал, помню. А еще у нас в Лопатнях жил раньше колдун Мантул. Как он сам колдуном стал, вам расскажут у Васьки Шевцова, если придете к нам в Лопатни на Никольскую братчину, когда мы с мужиками пиво варить начинаем, а мне сейчас про Мантула говорить недосуг, потому что не из-за него история эта приключилась, а из-за Пахома, которого Мантул этот колдовать научил.

А здесь надо сказать, как Мантул Пахома колдовать научил, чтобы вам понятно стало, что за человек был этот Пахом. Пришел, значит, Пахом к Мантулу и говорит:

– Дядька Мантул, научи меня колдовать!

– А не забоишься? – страшное дело колдовство-то черное.

– Не забоюсь, научи, дядька Мантул!

– Ты палку сруби с олешины [2] , а как к полуночи время подойдет, так и иди на росстани [3] , где дорога на Клинищи с дорогой на Забродье пресекается, да в самую полночь палку эту в небо бросай. Как бросишь, так беги до дому, не оглядывайся, и, как добежишь, калитку захлопни. Только, как пойдешь на росстани, крест с себя сними.

Сделал все Пахом, как Мантул ему указал, а как палку в небо бросил, так застонал ночной воздух жалобным голосом, и показалось Пахому, что само небо горькими слезами заплакало. Испугался Пахом, да и побежал до дому, не оглядываясь, а за ним – погоня, да и не зверь лесной, не человек лихой, а нечисть всякая, которую, не дай бог, никому и во сне увидать, и наяву повстречать – такая она страхолюдная! Как и успел Пахом до своего двора добежать, про то он не сказывал, а я так думаю, что и сам не знал. Как калитку захлопнул, так вся нечисть, что за ним гналась, о калитку с разбега шмякнулась, покрутилась вокруг, а во двор не вошла – не по силам нечисти через калитку войти.

Знающие люди говорят, что, как Пахом палку в небо бросил, убил он палкой этой своего ангела-хранителя. Я сначала сам не верил этакой-то страсти, да никто с тех пор на Пахоме креста не видал, и церкву нашу Николы Милостивого Пахом стороной обходил, и к батюшке нашему отцу Владимиру никогда не захаживал, а как сам батюшка до Пахомова двора пришел, так прогнал его Пахом, спасибо, что собак не спустил.

Недобрики, как только Пахом колдуном стал, приходили к нему работы требовать. Раз пришли:

– Давай, дядька Пахом, нам работы!

– А задавите овцу у Якима.

Наутро же у Якима во дворе бабы завыли, все Лопатни слышали: овца головой в плетне застряла, да и задавилась. Теперь вы поняли, что за человек этот Пахом? Колдун он черный, живет бобылем на краю села, в церкву не ходит, с людьми не знается, да и люди его боятся. А живет богато, откуда же у Пахома богатство, о том он не сказывает, да люди молчать не будут – ходят слухи и у нас в Лопатнях, и в других деревнях и селах, и, говорят, знают о Пахоме и его богатстве даже в городе, а я так думаю, что у городских другие заботы, как только нашим, деревенским, кости перемывать. Да не о Пахомовом богатстве сейчас речь.

Жил у нас на селе парень, Федором его звали. Всем хорош был парень: и работник знатный, и весельчак отменный – на Святки самые смешные шутки выкидывал, и ни одна беседа без Федьки-скрипача не обходилась. Я вам не сказал, что Федька так на скрипке резал, что у парней и девок ноги сами в пляс пускались? Так теперь и говорю. И собой был Федька хорош – волос русый кольцами вьется, в серых глазах смешинки золотыми искорками сверкают, да и телом крепок, хоть и ростом не сказать, что высок. Да девкам-то не аршином парня мерить – любили девки Федора-скрипача, и не одна, знаю я, по нему сохла. Да только Федька-скрипач хоть и любил гулянки, и на девушек весело поглядывал, да ни на кого особо внимания не обращал, кроме Ольги Кузьминой. И не то что Ольга краше прочих девок была, ладненькая да беленькая, а больше и ничего такого в ней нет, а вот запала парню в душу. Да и Ольге Федька по сердцу пришелся, так что сыграли свадьбу и жить бы молодым да радоваться, если бы не пришлось им горе мыкать. Чтобы после свадьбы жизнь шла без нужды да беды, свадьбу надо правильно управить, ничего не забыть, всех гостей уважить да молодых от порчи и дурного глаза уберечь. Вот и повелось издавна в наших местах приглашать на свадьбу колдуна, чтобы защитил он молодых от злых людей да от недобриков. И так все делали, потому что не позвать колдуна на свадьбу – нанести ему обиду, а обиженный колдун и за грех не посчитает молодых извести. У нас поговаривают, что в Клинищах не позвали на свадьбу колдуна, так он всю свадьбу в волков обратил, люди только что в нарядных одеждах, песни поют, да и тут же серым мехом обросли и в лес умчались. А в Забродье как-то своего колдуна не позвали, потому что на свадьбу приехал дадька молодого из дальних краев, дядька этот тоже колдуном был, да еще посильнее забродского.

Едет свадебный поезд в церкву, а колдун неприглашенный в окошко высунулся и колдует, колдует, портит свадьбу, портит. Тут дядька женихов так сделал, что у колдуна того козлиные рога изо лба выросли, да такие знатные, что и голову обратно не всунуть! Народ – вповалку, да и долго потом еще ту свадебку помнили. Молодые же зажили счастливо, а все потому, что свадьбу хорошо управили и сильного колдуна пригласить не забыли. А вот Федор с Ольгой не позвали Пахома на свадьбу, и не было у них на свадьбе никого, кто бы оказался сильнее Пахома. Не скажу, почему так вышло, а, верно, не научили молодых родители, да и дружка с подбояркой сплоховали. С самих-то молодых спрос невелик, а старшие могли бы подсказать, как сделать, чтобы беды не вышло.

Как обвенчал наш отец Владимир Федора с Ольгой, собралось застолье в доме молодого, люди песни поют, пляшут, а сам Федор будто и не рад счастью своему. Молчит молодой, лицо – мрачнее хмары [4] осенней, на молодую жену глаз не поднимает, только в рюмку и глядит. Невеселая вышла свадьба, а как положенное отгуляли да своими хозяйством зажили, так и житье-бытье невеселым было: запил Федор по-черному, и работа у него из рук валится, и жена молодая тайком слезы утирает, а уж скрипку свою совсем забросил Федька, и стал теперь его народ звать не Федькой-скрипачом, а Федькой-пьяницей. До свадьбы-то Федька горилки и в рот не брал, вот и поговаривали люди, что испортил его Пахом, колдун черный, за то, что на свадьбу не позвали. Правда, те девки, что на Федора до его женитьбы заглядывались, шептались, что не угодила ему молодая жена, да у девок, как все знают, волос долог, да ум короток – никто их слов недобрых не слушал, жалели люди и Федора, и жену его. Отец Владимир и увещевать Федора пытался, и отчитывать от силы нечистой, а все без толку – одолела мужика хмельная болезнь и не стало с ним никакого сладу. Так Ольга зиму промаялась со своим горьким пьяницей, а тут и весна незаметно подошла.

* * *

В полях снег уже сошел, но в лесах серели еще промокшие сугробы, и редкому солнечному лучику доводилось пробиться сквозь сосновые кроны. Шел по дороге Божий странник, как в песне поется:

Как и шел да Божий человечек.

По белому свету…

Дорога все полями да лугами вилась, да и в лес завернула. Зябко идти Божьему страннику по лесной дороге, серые сугробы не манят отдохнуть на обочине, апрельская сырость до костей пробирает. И каждый солнечный лучик, которому удается пробиться сквозь сосновые кроны, радует сердце Божьего странника улыбкой Господней. Вот сверкнул солнечный лучик да скрылся в вершинах сосен, но оставил кусочек золотого света, точно кто-то в сером сугробе восковую предыконную свеченьку зажег. Наклонился Божий странник разглядеть диво такое, да и поднял с земли янтарную фигурку – солнечную бабушку. Улыбнулась янтарная бабушка страннику солнечной улыбкой, а тот обтер фигурку рукавом, да и сам улыбнулся в ответ.

Ночью, когда спал Божий странник в избе на лавке, на хуторе, где нашел он приют, нашептала ему во сне солнечная бабушка, что сделал ее мастер Ганс в далеком немецком городе Кенигсберге, что стоит на берегу моря, и продал ее мастер купцу из России, да не ее судьба – русский купец. Вот и обронил ее купец на лесной дороге, и лежать бы ей вечно то в сугробах белых, как всю зиму лютую пролежала, то в траве-мураве, если бы не подобрал ее Божий странник. А где оставить ее, то страннику Господь подскажет, потому как и странник – не ее судьба.

* * *

Весна в Лопатни долго собирается, да, как соберется, приходит быстро и весело. Как напекут бабы на Сороки пташек медвяных, как покличут ребятишки жаворонков да приманят теми пташечками, так и снег сходить начинает. Зачернеет пахота, верба серебристыми комочками украсится, и вот уже и березки в зеленом пуху, а там, глядишь, и Великий пост на исходе.

Вот и Святая ночь миновала, идет народ из церкви, солнышку радуется. В Пасху на восходе солнышко в небе играет – Воскресенью Христову радуется, золотыми огнями переливается да танцует. Ольга вместе со всеми любуется, как солнышко играет. Пасхальная радость у нее на сердце, и думается бабе, что минует ее горе, как не было – проснется ее Федор, да не к бутылке потянется, а разговеется куличом да пасхой, а на гулянье за скрипку, а не за стакан возьмется. Федька же в церкву не ходил, и как солнышко в Светлое Воскресенье играет, не видел – пьяный дома спал. Забыл пьяница пасхальную радость.

Вместе с нашими на службе стоял захожий человек, Божий странник, вместе с народом он и солнышком пасхальным любовался, а как стали люди по домам расходиться, у Ольги приюта попросил. И как ни неловко ей было своего пьяного мужика гостю показать, не могла Ольга отказать Божьему человеку. У нас в Лопатнях люди захожие частенько на ночлег останавливаются, и у кого бы ни попросили они приюта, никто не откажет странникам, кроме, верно, Пахома-колдуна, да к нему никто никогда и не просится.

Разбудил Федьку золотой солнечный лучик. Продрал мужик пьяные глаза свои и увидел жену, разговляющуюся за праздничным столом с Божьим человеком. Хотел было, как всегда, горелки потребовать, да устыдился гостя. Всю Святую неделю прожил Божий странник у Ольги с Федором, и всю Святую неделю Федор ни капли горилки в рот не брал. А как ушел Божий странник своим путем-дорогою, так Федькина рука сама за бутылкой потянулась. Только вместо бутылки откуда-то оказалась в Федькиной руке теплая янтарная фигурка. Взглянул мужик на солнечную улыбку янтарной бабушки, да и потеплело у него на сердце, и пошел он вместо бутылки свою скрипку искать. Больше Федька не пил, и все у нас в Лопатнях и в окрестных селах и деревнях знали, что как зовут Федора-скрипача на свадьбу или еще на какое гулянье, так наливать ему не надо – непьющий он.

* * *

Мастер Ганс в далеком городе Кенигсберге, где бескрайнее море омывает серебряными волнами своими золотой песчаный берег, нет-нет да и вспомнит свою солнечную бабушку, ведь эта поделка ему особенно дорога. Как-то она там? Как живется ей в России, куда увез ее заезжий купец? И неведомо мастеру, что живет его бабушка у нас в Лопатнях, в избе Федора-скрипача, живет и радуется, глядя на счастливую жизнь. Откуда я знаю, что радуется янтарная бабушка? А вы приходите к нам в Лопатни, да и, прежде чем пойдете к Ваське Шевцову, загляните в избу Ольги да Федора, по солнечной улыбке янтарной бабушки сами все и поймете.

Пьяницу нечистый любит,

Приласкает, приголубит —

Будет пьяный горе мыкать,

Не размыкает.

Если ты не будешь пить,

Станет солнышко светить,

Счастье снова улыбнется,

Да к тебе вернется.

Ханский сын.

Давным-давно, в те времена, когда Земля не была голубым шаром, как в наши дни, а представляла собой жемчужную сферу, покоющуюся на трех белоснежных слонах, что стояли на огромной гранитно-розовой черепахе, а черепаха свободно плыла в синих просторах Вселенной, в прекрасном городе Бахчисарае правил благородный хан, да удостоит Аллах его душу вечного блаженства в райских садах. Бахчисарай, город, который люди называют «дворцом-садом», и сам красив так, что, верно, построили его те, кто при жизни удостоился лицезреть райские сады Аллаха, а хан Герей был истинно мудрым и благородным правителем Крымского ханства, о чем и говорит его имя: Герей означает «Достойный», и самые древние и мудрые старцы не вспомнят более достойного правителя Крымского ханства, чем хан Герей, ибо, как говорят мудрецы, имя – это часть личности.

И процветал под властью хана Герея прекрасный город Бахчисарай, и славным и счастливым было в те времена Крымское ханство. Множество жен и наложниц хана Герея украшали своей красотой дивные сады ханского гарема, и пусть никто, кроме самого хана, не мог любоваться этой красотой, сады гарема не становились от этого менее прекрасными. И как мирно и счастливо жили люди в Крымском ханстве в те далекие времена, когда правил ими достойный хан Герей, так же мирно и счастливо жили прекрасные жены и наложницы в гареме хана.

Не было здесь обычных для гаремов многих богачей и правителей ссор и склок, не было пустой ревности, потому что мир и покой царят там, где правит любовь. И много храбрых сыновей и прекрасных дочерей росло у достойного хана Герея, ибо лишь самых достойных награждает Аллах сильным потомством, дабы не исчезло в веках имя достойнейших и кровь лучших не ушла в небытие.

Счастливо жили люди под властью хана Герея, но был ли счастлив сам хан? Тот, чьи мысли легки и так быстро улетучиваются из головы, как пар из котла с чумаром, скажет, что счастлив был хан Герей, ведь у него было все для того, чтобы быть счастливым. Мудрый же скажет, что счастье дается Аллахом независимо от богатства и даже от благородства и достоинства, и есть множество причин тому, что порой бедняк, не имеющий ничего, кроме рваного халата, счастливее самого хана. И было так: многие бедняки Крымского ханства были счастливее своего достойного хана.

Хан Герей не был счастлив, потому что одна забота терзала его сердце. Старший его сын и наследник, Дамир, самый любимый сын, сын самой первой и самой возлюбленной жены хана Зульфии, был болен. Болен Дамир был с самого рождения, но, когда он был маленьким, никто при дворе хана, ни лекари, ни мудрецы, ни звездочеты, ни даже сам хан, не замечали болезни мальчика. Зато, когда мальчик подрос, болезнь его стала очевидной всем. Может быть, если бы сразу начали лечить Дамира, избавили бы его от недуга? Об этом никому не ведомо, но Дамир вырос и достиг уже восемнадцати лет, когда и все в ханском дворце, и даже все жители Крымского ханства поняли, что нет исцеления от странной и загадочной болезни юноши. Один-единственный человек не верил в то, что невозможно излечить Дамира, и был это сам хан Герей. Он очень любил своего старшего сына и наследника, поэтому и не верил в то, что тот до конца жизни останется недужным и не сможет стать ханом после смерти Герея.

Странная и загадочная болезнь поразила и тело, и душу юного наследника ханского престола. Дамир был лишен голоса. Нет, он не был немым, но голос его походил скорее на птичий щебет, чем на голос юноши, и мало кто во дворце мог разобрать, что щебечет Дамир, разве что мать его Зульфия да изредка сам хан Герей. И лицо юноши было все изборождено морщинами, а тело было не ловким и сильным, как у братьев его, а вялым и немощным. Когда Дамир был совсем маленьким, на его странности не обращали внимания: морщины на лице будущего хана всем казались детскими, телесная вялость – младенческой слабостью, а птичий голос – милым детским лепетом. Но Дамир рос, а морщины на лице становились все глубже, тело – все более вялым, а голос – все более и более походил на щебетание птицы.

И душа у наследника ханского престола была старческой: ничего не интересовало Дамира, ничего не привлекало его внимания и ничего не любил юноша, кроме того, как лежать на своем ложе и смотреть в расписной потолок. Если же становилось слишком жарко, а в Бахчисарае летом бывают дни такими знойными, что даже в тени садов нелегко обрести желанную прохладу, выходил Дамир в сад, ложился прямо на траву у фонтана и смотрел в небо точно так же, как в расписной потолок.

Как же было не печалиться достойному хану Герею, если видел он доподлинно, что никогда не сможет оставить ханский престол своему старшему сыну и наследнику? Но хан Герей был не из тех, кто предается бессмысленной печали. Когда перестал он надеяться, что придворные мудрецы, лекари и звездочеты избавят его сына от странного и загадочного недуга, тогда призвал он к себе заморских мудрецов, лекарей и звездочетов со всех земель мира исламского.

Что только не советовали хану Герею мудрецы, лекари и звездочеты заморские! Звездочеты, например, твердили, что надо дождаться должного расположения звезд, и тогда юноша исцелится сам. Правда, по их расчетам выходило, что нужное расположение звезды примут лет так через триста, что совсем не утешало хана Герея. К слову, пока хан Герей искал средство исцелить своего сына, Зульфия все глаза выплакала от горя, братья и сестры пытались хоть немного увлечь юного хана играми, а учителя – уроками, и все Крымское ханство переживало за судьбу наследника ханского престола, самому Дамиру было это абсолютно безразлично – болезнь ведь поразила не только тело, но и душу его.

Если звездочеты всю вину в болезни юноши сваливали на звезды, то лекари только и предлагали, что накормить Дамира снадобьями из сушеных змей, а мудрецы утомляли слух хана Герея и сына его Дамира наимудрейшими толкованиями сур Корана. Когда убедился хан Герей, что все мудрецы, звездочеты и лекари мира Ислама бессильны помочь его сыну, прогнал он их из прекрасного Бахчисарая туда, куда глядят глаза их, и призвал лекарей мира христианского, да только те и вместе, и поодиночке одно средство предлагали: пустить юноше кровь. Хан Герей хоть и лекарем не был, и мудрецом себя не считал, но все же понимал, что кровопускание может убить и без того хилого юношу, так что лекарей мира христианского он тоже прогнал из Бахчисарая туда, куда глядят глаза их.

И понял тогда достойный хан Герей, что не помогут ему мудрецы, лекари и звездочеты, пусть даже привезет он их из далеких китайских земель – хан разочаровался в книжной мудрости. А разочаровавшись, вспомнил хан, что еще его старая няня Айша рассказывала про бабушек, которые живут в деревнях и любую болезнь излечить могут. А еще вспомнил достойный хан, что когда он, будучи маленьким, разбивал коленку или нос, Айша что-то шептала над раной, и рана быстро затягивалась, или дула на нос, и кровь останавливалась.

Если бы возможно было поговорить со старой Айшой! Она бы нашла спасение для молодого хана! Но нет воли Аллаха на то, чтобы получил достойный хан совет своей няни – давно покоится Айша в могиле. Однако Айша упоминала каких-то бабушек, что живут в деревнях, да и не может быть, чтобы она одна знала средства от всех болезней! Рассудив так, достойный хан Герей издал фирман [5] о том, что каждый, независимо от звания, положения, богатства, возраста и пола, может предложить средство исцеления для наследника ханского престола, и никому не будет отказано в приеме.

Того же, кто исцелит молодого хана, ждет великая награда. Народ знал своего достойного хана и доверял ему: если хан сказал, что награда будет великой, то так оно и будет, ибо никогда не нарушал хан Герей данного слова. Но на базарах, в харчевнях и чайханах Крыма только и разговору было о том, что же за награда ожидает счастливца. Люди спорили и бранились, заключали пари, иногда и до драк доходило. Кто-то говорил о сундуке, полном золота и драгоценных камней, кто-то – о чудесном корабле, который сам везет по морю своего хозяина туда, куда ему нужно, кто-то… Да мало ли что говорят люди на базарах, в харчевнях и чайханах Крыма! Но лишь один Аллах ведает, где скрывается истина.

И повалил народ валом в прекрасный город Бахчисарай, в дворец достойного хана Герея. И всем был оказан достойный прием, как и гласил ханский фирман, да только никто не смог предложить средства, что хоть немного помогло бы молодому хану. А предлагали и укусы пчел в горло, чтобы голос молодого хана стал человеческим (хан Герей отказался пробовать это средство), и горячие соленые ванны, и заклинания над Дамиром читали, но ничего молодому хану не пошло на пользу: по-прежнему оставался он вялым и телом, и душой, а голос его – птичьим, и мало кто во дворце мог разобрать, что щебечет Дамир, разве что мать его Зульфия да изредка сам хан Герей.

Люди долго жили в ханском дворце, потому что фирман хана обещал всем достойный прием, но все-таки постепенно начали расходиться – всех ждали свои дела, и вскоре не осталось в ханском дворце простых людей, а в сердце достойного хана Герея начала таять надежда.

И вот однажды, в дождливую летнюю ночь, которые хоть и редко, но случаются в Бахчисарае, в ворота дворца кто-то постучался. А здесь надо сказать, что хан Герей приказал дворцовой страже впускать всех, кто хочет войти, в любое время – он все еще надеялся на исцеление сына. Стража впустила во дворец дряхлую старушонку, и ее сразу же проводили к хану Герею, который, несмотря на позднее время, не спал – он раздумывал о судьбе ханства, и о том, кто будет его наследником на ханском престоле.

Хан Герей первым делом приказал дать старушке сухие одежды, потом – накормить ее и лишь после этого снова привести к себе.

– Кто ты? С чем пришла к нам во дворец? – обратился хан Герей к старушке.

– Я пришла исцелить твоего сына, о Владыка! Я знаю средство, которое даст полнокровную жизнь юноше, а нашему ханству – наследника престола.

– Что же это за средство, женщина?

– Я не могу открыть тебе его, о Владыка, но доверься мне, и Дамир вскоре будет здоров.

– Как же я могу довериться тебе? Что только не предлагали мудрецы, лекари, звездочеты и простые люди, чтобы исцелить моего сына! Если бы я доверился всем, моего Дамира уже давно не было бы в живых! Открой мне, женщина, как ты собираешься лечить моего сына, и тогда, если сочту твое средство хотя бы безопасным для Дамира, я допущу тебя к нему.

– Прости, великий хан, пусть я и слышу правоту в твоем требовании, я все равно не могу открыться никому, даже тебе. Но клянусь тебе в том, что, пока я живу во дворце, я и пальцем не прикоснусь к молодому хану и не буду давать ему никаких снадобий, никаких притираний и прочего. Ты же мне пообещай, о Владыка…

– Опомнись, женщина! Как смеешь ты требовать от меня обещаний! – хан Герей был очень достойным ханом, но нельзя забывать, что он не был бы таковым, если бы хоть на миг забыл о том, что волей Аллаха он поставлен выше всех в Крымском ханстве. – Я ничего не требую, о достойнейший из достойных! Я лишь желаю помочь тебе и всему нашему ханству. Выслушай же меня.

– Говори, – смягчился хан.

– Обещай мне одно: если после того как я проживу в твоем дворце ровно семь дней, юноша сам, добровольно пойдет со мной, ты отпустишь нас.

– Но как я могу отпустить вас? Как может больной мальчик покинуть дворец? Думай, что ты говоришь, женщина!

– Я говорю о свободной воле вашего сына, о Владыка.

Далеко за полночь продлился разговор захожей старушки и достойного крымского хана Герея, а наутро Владыка допустил старушку к Дамиру. Наверное, он поверил ей, а может быть, подумал о том, что, по крайней мере, душевная вялость Дамира может определяться тем, что ему, в отличие от его братьев, никогда не давали свободной воли, ведь он – наследник престола. А хан Герей помнил о том, чему учил великий Авиценна: болезни души порождают болезни тела и, наоборот, болезни тела порождают болезни души. Так было, и никогда не будет иначе. Может быть, если дать юноше свободную волю, исцелится не только душа, но и тело его?

Один Аллах ведает, что побудило хана Герея допустить старушку к сыну, но то, что это решение изменило жизни многих людей, знают все. Произошло чудо: захожая бабушка заинтересовала Дамира! Первое, что заинтересовало его в его жизни! Целыми днями сидели Дамир и старушка за какими-то книгами, которые разыскала она в ханской библиотеке, целыми днями о чем-то разговаривали, и хан Герей поражался тому, что сын его, никогда ранее не проявлявший интереса к книжной мудрости и трудолюбия, теперь днями и ночами проводит за книгами. Еще больше поражался хан Герей тому, что, когда сын его глядел на старушку, глаза его начинали сиять, точно он видел, как зажглась в черном ночном небе его единственная звезда. Кстати, старушку звали Зухра, что и означает «Звезда», и стала она подлинной звездой для молодого хана.

А когда миновали семь дней, о которых говорила Зухра хану Герею, Дамир сам направился к отцу и сказал ему, что уходит вместе с Зухрой. Достойный хан пытался отговорить юношу, но тот проявил настойчивость, чему в глубине души хан Герей был рад – никогда ранее Дамир ни на чем не настаивал, хотя имя его как раз означает настойчивость.

Шли Зухра и Дамир по Крымской земле, и дошли они до самого голубого на свете моря. Держась за руки, вошли они в голубую воду, шли и шли, а море не становилось глубже, потому что Земля тогда не была голубым шаром, как в наши дни, а представляла собой жемчужную сферу, покоющуюся на трех белоснежных слонах, что стояли на огромной гранитно-розовой черепахе, а черепаха свободно плыла в синих просторах Вселенной, и все моря лишь на самую малость покрывали сушу.

Шли Дамир с Зухрой до тех пор, пока голубое море не слилось с голубым небом, и непонятно было уже, по морю они идут или по небу. Тогда Зухра сняла с головы свой белоснежный платок и выстирала его в небе, пока же она стирала платок, распрямлялась ее спина, исчезали морщины, свежели губы, становились ярче глаза. Выстиранный в небе платок Зухры стал ярко-голубым, и, когда Зухра надела его, Дамир не поверил себе – перед ним стояла не старушка, к которой он успел привыкнуть и привязаться, а прекрасная девушка. И любовь вошла в сердце Дамира, и тогда снял он с головы белоснежную чалму свою и выстирал ее в небе. И, пока он стирал чалму, тело его наливалось силой, морщины исчезали, становились ярче глаза. Выстиранная чалма Дамира стала ярко-голубой, и, когда Дамир надел ее, Зухра не поверила себе – перед ней стоял не вялый больной юноша, а сильный мужчина. И любовь вошла в ее сердце. Первые слова, произнесенные Дамиром, стали словами любви, и сказаны они были нормальным мужским голосом.

Вернулись Зухра с Дамиром в прекрасный город Бахчисарай, и не было счастливее хана Герея и его любимой жены Зульфии, и жен, и наложниц, и всех жителей Крымского ханства. Зухра, как и гласил ханский фирман, получила великую награду: любовь и счастье, ведь скоро была сыграна их с Дамиром свадьба. А Дамир с настойчивостью наследника престола засел за занятия, потому что знал: когда-нибудь он станет служить людям, как служит людям его отец, достойный хан Герей.

Гони дремоту прочь,

И станет краткой ночь,

Трудись, и для людей.

Ты силы не жалей.

Того лишь ждет удача,

Кто от беды не плачет,

Крепись, ведь прям твой путь,

Раз понял жизни суть.

Абдулла и Джамиля.

В одной бескрайней пустыне, где днем под раскаленными лучами солнца плавятся пески на вершинах барханов, а ночью золотые звезды подмигивают верблюдам и желают им спокойной, мирной и теплой ночи (пожелание это в пустыне отнюдь не лишено смысла – там случаются очень холодные ночи, когда люди оставляют свои шатры и, чтобы согреться, жмутся к верблюжьим бокам, а верблюды – покрепче друг к другу) жил-был джинн. Вы, наверное, думаете, что джинны – это очень старые существа, и каждому из них намного более тысячелетия, а еще они живут в лампах, кувшинах или бутылках, причем не по своей воле, а выпущенные на свободу, награждают своих спасителей тремя желаниями, или, наоборот, за столетия своего заточения обижаются на весь мир и несправедливо стремятся отомстить именно своему спасителю? И такие тоже есть, но их так мало, что каждое появление такого редкого джинна среди людей отмечено в литературе или, на крайний случай, в народных сказаниях. Все знают про джинна, который помогал Аладдину и устроил ему брак с принцессой. И про других многочисленных джиннов, о которых рассказала мудрая Шехерезада, тоже вряд ли кто может забыть. Но подумайте сами: если есть джинны, которым перевалило за тысячу лет, то ведь должны быть и джинны помоложе. Люди не рождаются глубоким стариками, не рождаются стариками и джинны. И не рождаются джинны в лампах, кувшинах или бутылках.

Джинны появились на свет намного раньше людей, и состоят они очень и очень во многом из огня. Как люди очень во многом состоят из воды, ангелы – из света, так джинны – из огня, и ничего в этом нет необычного. Но, потому что джинны состоят из огня, они многим отличаются от людей. Они, во-первых, как вы уже поняли, очень долго живут. Во-вторых, джинны сильны и им никакого труда не стоит переместиться из одного конца мира в другой, не нуждаясь при этом ни в ишаке, ни в верблюде, ни в коне, ни в слоне. Причем перемещаются джинны намного быстрее, чем люди на всех своих животных. Каким образом? Да очень просто: джинны умеют чувствовать ветер и ловить его потоки, а уже пойманные потоки ветра несут джинна, как дым, туда, куда ему надо. Джинны могут становиться невидимыми, вернее, для других джиннов они такие же, как и были, а люди их почти не видят, видят только слабое колебание воздуха, как бывает, когда воздух сильно нагреется над огнем или на солнце в пустыне. И еще джинны терпеть не могут, буквально не выносят холода – сразу начинают чихать, кашлять и могут, спаси Аллах, получить воспаление легких.

Но я все-таки вернусь к тому самому джинну, который жил в бескрайней пустыне и ради которого и был начат этот рассказ. Джинна звали Абдуллой и был он совсем юным джинном, ему едва сравнялось триста лет, что для джиннов – не возраст, как человеку примерно пятнадцать.

Абдулла был на особом счету у царя джиннов, так как был очень образованным для своих лет: он изучил так много мудрых книг Востока и Запада, что по ночам, глядя на звезды, читал по памяти великие стихи, а кроме этого, мог приготовить любое лекарство от любой болезни и для джиннов, и для людей. Абдулла умел разговаривать с животными и птицами, что недоступно малообразованным джиннам, и любил философские размышления. Философские размышления и стихи были милы и царю джиннов, поэтому царь выделял юного Абудуллу. За выдающуюся для столь юного возраста мудрость и образованность царь джиннов пожаловал Абдулле фиолетовый халат – знак высшей посвященности в тайны бытия.

В бескрайней пустыне Абдулла поселился потому, что подземный мир, где живут большинство джиннов и их царь, казался юноше слишком тесным, а светские обязанности – чрезвычайно обременительными. К чести царя джиннов надо сказать, что он не задерживал Абдуллу при дворе, считая свободу выбора для столь молодого существа необходимым условием правильного развития личности. Бескрайняя пустыня же выгодно отличалась от подземного мира своими бескрайними просторами и полной свободой: хочешь – книгу читай (напомню, что Абдулла был джинном и мог перемещать в пространстве любые неодушевленные предметы), хочешь – над песками пари, а можешь вместе с каким-нибудь караваном путешествовать, если тебе хочется общаться с людьми. В обществе джиннов Абдулла не нуждался – он предпочитал жизнь отшельника. Вы спрашиваете меня, что Абдулла ел и чем утолял жажду? Джинны не нуждаются в воде, вернее, они нуждаются в ней ровно настолько же, насколько люди нуждаются в огне: если вам тепло, светло и не надо готовить еду, то вы не будете сильно страдать от отсутствия огня. Воду джинны не пьют, но они моются в невыносимо для человека раскаленной бане. Мыться Абдулла уходил в подземный мир. А еда… джинны могут есть все, что люди, но лучшая пища для них – жаркие солнечные лучи или огонь.

В пустыне у Абдуллы была небольшая пещера, расположенная как раз на караванной тропе. Через эту пещеру можно было проходить прямо в подземный мир, ход вел в библиотеку и никто, кроме Абдуллы, о нем не знал, сам же Абдулла открыл его совершенно случайно. Он пользовался этим ходом, чтобы посещать свой мир, оставшись незамеченным.

Как-то раз мимо пещеры Абдуллы проходил караван. Время клонилось к вечеру, и караван остановился на ночлег прямо у скромного убежища юного джинна. В таких случаях Абдулла обычно скрывался в своей пещере, если, конечно, не видел в караване ничего для себя интересного, а зрение у джиннов намного острее, чем у людей. В этом караване было нечто, что сразу привлекло внимание Абдуллы. Караван, остановившийся у пещеры юноши, кроме прочего, вез нескольких женщин. Для Востока это – не редкость, и Абдулла бы даже не взглянул в их сторону, если бы не увидел, вернее, не почувствовал какую-то беду. Я уже упомянул о том, что Абдулла мог изготовить любое лекарство и вылечить любую болезнь. Он мог также и узнать любую болезнь, если больной находился рядом с ним. Для этого Абдулле не нужно было прикасаться к больному и даже осматривать его, он о болезни просто знал, и все. И сейчас Абдулла просто знал, что одна из девушек, которых сейчас провожают в шатер, больна.

* * *

Джамиля чувствовала себя глубоко несчастной. Она никак не могла понять, что с ней происходит, кто она вообще такая и что делает в этом караване на этом верблюде, от мерного покачивания которого клонило в сон. Голова от тяжелых мыслей болела, но мысли никак не хотели становиться легче. Девушке казалось, что она всю жизнь едет на этом верблюде, что всю жизнь видит только желтый песок и слышит долгие крики погонщиков. Когда караван, наконец, остановился, девушка почти без сознания соскользнула с корабля пустыни на руки раба и провалилась в сон.

Джамиля, как и Абдулла, была джиннией, и, как и Абдулла, жила на свете триста лет, что по человеческим меркам равняется примерно пятнадцати годам, то есть, как и Абдулла, была совсем юной. Но, в отличие от Абдуллы, Джамиля понятия не имела о том, что она – джинния. Никто ей никогда этого не говорил, а ее чудесные способности не могли раскрыться без помощи других джиннов, ведь, чтобы стать настоящим джинном, надо очень многому научиться.

Много лет назад новорожденную девочку подобрал на своем крыльце бедный крестьянин, и стала малышка расти с людьми. Да вот беда-то в том, что девочка, на взгляд людей, не росла вовсе. Иногда она засыпала каким-то зачарованным сном и могла проспать месяц, а могла – и год. Просыпалась она бодрая и веселая, но ничего не помнила из того, что с ней было до этого. Бедные приемные родители Джамили очень любили ее, и когда они поняли, что с их девочкой что-то не так, то оставили деревню и стали жить уединенно, дабы люди не обидели Джамилю.

Вы знаете, что срок жизни джиннов много дольше людского, но джиннам необходимо постоянно узнавать что-то новое и совершенствовать свои способности, если же этого не происходит, то джинн надолго засыпает, потому что его огненной сущности нечем себя занять. И если жизнь джинна до этого не была заполнена самосовершенствованием, то, проснувшись, он очень мало помнит о себе. Кстати, заточенные в лампы, кувшины или бутылки джинны там обычно спят.

Такое засыпание, если оно в юном возрасте часто настигает джинна, то в конце концов может его убить. Джинн заболевает, и болезнь его начинается с адских головных болей, а потом огненный мозг джинна за недостатком пищи знаний начинает пожирать плоть, и джинн может умереть оттого, что люди называют мозговой горячкой. С Джамилей, видимо, произошло следующее, по крайней мере, так считал Абдулла, а он, как вы помните, был чрезвычайно образован. Наверное, мать Джамили подкинула новорожденное дитя людям (у джиннов, как и у людей, случается и такое). Джамиля не росла так, как все дети-джинны, поэтому периодически засыпала, и чем чаще это с ней случалось, тем меньше она помнила о себе.

Где и как жила Джамиля эти много лет, девушка не помнила. Болезнь уже вплотную подступила к ней, и спасти ее можно было только в ближайшее время. Когда Абдулла впервые почувствовал болезнь Джамили, он еще ничего не знал о девушке, но вознамерился спасти ее любой ценой. Лекарством в таком запущенном случае, Абдулла точно знал это, был камень аметист, который, как знают все джинны, будит мозг, возрождает память и открывает скрытые способности. Если Джамиля будет держать при себе аметист, то постепенно она сможет стать настоящей джиннией, а уж Абдулла ей в этом поможет!

За аметистом, подходящим для девушки (не дарить же ей кинжал с аметистовой ручкой, который всегда держал при себе сам Абдулла), он сбегал из своей пещеры в подземный мир. Принес оттуда юноша браслет и ночью прокрался в шатер Джамили, чтобы незаметно надеть ей его на руку. Женщин, а везли их на продажу в гаремы богачей Самарканда, охраняли чуткие стражники, но джинны умеют двигаться бесшумно и оставаться невидимыми. Абдулле удалось выполнить свой план без труда. Но, когда он надевал браслет на тонкую девичью ручку, Джамиля неожиданно распахнула глаза.

Только сейчас увидел Абдулла, как же она прекрасна! А Джамиля открыла было свой нежный ротик, чтобы завизжать изо всех сил, но вдруг вместо этого улыбнулась юноше. Так в один миг юные джинны полюбили друг друга.

* * *

Здесь, казалось бы, можно закончить познавательную историю о двух джиннах, и я бы закончил ее, если бы сердцу моему не претило оставлять нежную Джамилю в жадных руках работорговцев. Сама Джамиля еще не овладела способностями джиннии и не могла перемещаться в потоках ветра, а Абдулла мог переносить только неодушевленные предметы. Конечно, юноша мог бы позвать на помощь царя джиннов. Тот никогда бы не допустил, чтобы джинния стала рабыней человека, но он бы разнес в клочья весь караван. Абдулла не любил насилия, он был книжным юношей, а еще он мечтал спасти возлюбленную сам.

Утром караван с изрядно повеселевшей Джамилей и присоединившимся к нему юным джинном тронулся в Самарканд. Джамиля как будто проснулась после глубокого сна, а в сущности так оно и было. Головная боль отпустила девушку – ее как будто вытянул аметистовый браслет. Джамиля с интересом оглядывалась по сторонам, а когда встречала взгляд Абдуллы, счастливо улыбалась. Она не думала о своей дальнейшей судьбе – ей казалось, что теперь все будет хорошо.

Абдулла же стремился поймать взгляд любимой, и улыбался ей, но он-то думал о том, что им дальше делать. Джамиля пока ничего не знала о мире джиннов и своей огненной сущности, и юноша мечтал, как постепенно будет открывать ей то, что ему так дорого. Но для этого ее надо спасти, причем чем быстрее, тем лучше – в пустыне джиннам легче скрыться, чем в Самарканде, – здесь есть множество ходов, ведущих в подземный мир.

Бежать Абдулла решился днем, чтобы ночью его нежная подруга не страдала от холода, мучительного для джиннов. Юноша шел вдоль каравана, точно желая поближе познакомиться с купцами и погонщиками, сам же разговаривал не столько с людьми, сколько с животными. И вот, когда юноша прошел весь караван, верблюдица, идущая последней, взбесилась, она вырвала повод, лягнула своего погонщика и стала орать, как будто увидела самого шайтана. Ее крик подхватили другие верблюды, и вскоре началась сущая вакханалия: верблюды кричат, носятся, роняют погонщиков, погонщики тоже кричат и носятся, и купцы кричат и носятся, хватясь за свой товар, женщины визжат… В общей кутерьме никто не заметил, как один верблюд бережно опустился на колени, с него соскользнула легкая девичья фигурка и метнулась в сторону от каравана, а за ней следом – юноша. Юноша на миг остановился, оглянулся назад и помахал кому-то рукой. Абдулла и Джамиля еще долго слышали прощальный верблюжий крик.

Вы, верно, уже догадались, что Абдулла попросил верблюдов помочь Джамиле бежать. Верблюды с честью справились со своей задачей, тем более что были и сами не прочь поразмяться – однообразие пути по пустыне утомит кого угодно. Исчезновение Джамили заметили только вечером и подумали, что девушка упала со своего верблюда и отстала от каравана. Возвращаться за ней не стали – цена одной рабыни меньше цены дня пути.

Больше караванщиков встревожило исчезновение Абдуллы, но и юношу искать не стали – появился внезапно и внезапно исчез, верно он джинн или, спаси Аллах, пустынный гуль, подумали люди, и, о редкий случай, были близки к истине. Сбылись самые смелые мечты Абдуллы – он открывал своей возлюбленной родной мир. Джамиля училась жадно, а вот на поверхность долго не хотела выходить: ей очень понравилось быть джинном.

Жгучий обруч мозг сжимает,

Череп болью разрывает,

И в ушах – постылый звон,

Ничего не помогает!

Но, когда приходит счастье,

Боли клещи разжимает,

Расползается ненастье,

И болезни отпускают.

Притчи для богатства.

Капля воды из озера Кабан (Татарская притча).

Так давно, что никто уже и не помнит, сколько точно лет прошло с той поры – не то сто, не то двести, а не то триста – жила в Казани татарская девочка Гузелька. Родителей своих Гузелька не помнила – те умерли, когда девочка была еще столь мала, что не запоминала ни мир, ни людей, ни себя в мире среди людей. А когда же стала запоминать мир, людей и себя в мире среди людей, то родителей в этом мире среди людей уже не было. Зато была бабушка. Звали бабушку так же, как и внучку. Только, конечно, не Гузелькой, потому что Гузельками в Казани зовут маленьких девочек, а звали ее просто Гузель.

Так и жили Гузелька и Гузель в небольшом домике на берегу речки с названием Казанка, что впадает в саму Волгу, или реку Итиль, как называют ее татары. Жили бабашка с внучкой, надо сказать, очень бедно. Но все же как-то удавалось Гузельке и Гузели сводить концы с концами: бабушка очень умело вышивала полотенца, а внучка эти полотенца в конце всякой недели продавала на рынке, что располагается недалеко от главной казанской мечети. На вырученные деньги покупали бабушка и внучка высушенный чай и хлеб-икмэк.

А иногда, когда Гузельке удавалось продать больше полотенец, чем обычно, покупала девочка для себя и для бабушки сладкий чак-чак, что готовил из муки и меда старик Ильдар. Ильдар жалел малышку Гузельку, жалел ее бабушку Гузель и продавал чак-чак для них по очень невысокой цене. В праздники же случалось так, что старик Ильдар даже дарил кулек с чак-чаком маленькой Гузельке. И та бежала радостная, желая поскорей поделиться подарком Ильдара с бабушкой Гузелью.

Так было и в этот раз. Вся Казань праздновала великий день Курбан-Байрам. Утром Гузелька каталась на больших качелях, поставленных в честь большого праздника; потом смотрела, как татарские юноши ловко стреляют из луков, метают копья, скачут верхом на гнедых и вороных жеребцах; затем любовалась танцами девушек. Только к вечеру усталая Гузелька по пути домой забежала в лавку старика Ильдара. Тот, как было принято, насыпал девочке кулек чак-чака и денег по случаю праздника с малышки не взял. Довольная Гузелька побежала к своему домику, что стоял на берегу Казанки и своим единственным маленьким окошком гляделся летом в прозрачные воды веселой речки, а зимою – в укрытый снегом ледяной покров.

Только вот дома несчастную Гузельку ожидало большое горе. Еще с порога Гузелька поняла, что что-то не так: не было на скамье новых вышитых полотенец, ведро, в котором всегда была вода, приносимая бабушкой с речки, было пустым, а печка, в которой бабушка Гузель готовила ужин, не была протоплена. На миг остановилась сразу за порогом маленькая Гузелька и было уже подумала самое страшное, памятуя по рассказам старших о том, что некогда случилось с ее родителями, как услыхала из комнаты голос бабушки:

– Проходи, внученька, сюда. Проходи, моя хорошая… Что-то, Гузелька, захворала я нынче… Ох…

Гузелька прошла в комнату и увидала, что бабушка ее Гузель лежит на большой кровати, на которую если и ложилась, то только с наступлением ночи. Днем же и вечером (а нынче был как раз вечер, совсем еще не ночь) такой привычки бабушка не имела. Однако же, к удивлению внучки, лежала на большой кровати бабушка Гузель и стонала от боли. Гузелька приблизилась к бабушкиной кровати, сами собой на глазах малышки выступили слезы. Что же теперь будет? Старая Гузель подняла руку и погладила внучку по голове – по черным волосам, туго заплетенным еще утром. И бабушка едва сдерживалась, чтобы не заплакать: что же будет теперь с бедной Гузелькой?

– Милая внученька моя, – сказала бабушка Гузель, – маленькая моя Гузелька. Знать пришла пора мне покинуть этот мир. И все бы хорошо, ведь много прожила я на свете, да вот только как же тебя, душа моя, могу я оставить одну-одинешеньку?.. Жили мы вдвоем хоть и не богато, а все же как-то жили. Нынче же заболела я, а стало быть, не смогу вышивать полотенца; ты, маленькая моя Гузелька, не сможешь продавать их на рынке возле мечети; мы не сможем покупать на вырученные деньги ни высушенный чай, ни хлеб-икмэк. И станем мы тогда с тобой бедняками… Я умру от болезни и с голоду, а ты, несчастная внученька моя, пойдешь скитаться по миру, просить подаяния у сердобольных людей…

Как сказала это бабушка Гузель, так внучка Гузелька сразу очень хорошо представила, как ходит она в грязной и рваной одежде по дворам родной Казани и просит у добрых людей милостыню, а больная бабушка тем временем помирает в большой кровати. Как-то маленькой Гузельке довелось видеть нищего мальчика возле казанского кремля.

Гузелька тогда еще этого мальчика пожалела и отдала ему весь кулек с чак-чаком, который купила до этого у старика Ильдара. Теперь же впору было бедную Гузельку саму пожалеть. Так горько стало девочке от мыслей о грядущей нищете, что заплакала она, зарыдала даже. А тут и бабушка Гузель уже не сдержалась и тоже разревелась как маленькая. Но только не себя было жаль старой Гузели, жаль было своей бедной внучки.

И еще в душе страдала бабушка потому, что не нашла, пока была здорова, часа, не выкроила минутки, дабы обучить маленькую Гузельку, внучку свою любимую, ремеслу, которым владела сама, – вышиванию полотенец. Вот если бы Гузелька умела вышивать полотенца, то смогла бы сама заработать и себе на высушенный чай и хлеб-икмэк, и бабушку бы смогла исцелить, купив нужных лекарств. Да только вот теперь об этом поздно было уже рассуждать: бабушка Гузель лежала тяжело больная, а внучка Гузелька вышивать полотенца так и не научилась. Вдоволь наплакались бабашка и внучка, жалея друг друга, а наплакавшись, стали думать, что делать дальше. И сказала тогда бабушка Гузель:

– Милая моя внученька Гузелька, ступай ты вновь в лавку старика Ильдара. Ильдар мудр и добр. Ты расскажи ему все как есть. А он уж что-нибудь придумает, сможет помочь нашему горю.

Как ни горько было несчастной Гузельке покидать больную и страдающую бабушку свою, а воля бабашки Гузели для внучки всегда была на первом месте. Раз велела бабушка идти к старику Ильдару, то так тому и быть. Осторожно положила Гузелька кулек с чак-чаком возле большой бабушкиной кровати, а сама выбежала на улицу и вдоль берега резвой Казанки побежала знакомой дорогой в лавку старика Ильдара. На счастье девочки, старик Ильдар еще не лег спать и никуда не ушел, а стоял, как и час назад, за прилавком.

– Что случилось, маленькая Гузелька? – по голосу старика Ильдара было сразу понятно, что тот заподозрил что-то неладное. Да и то дело: никогда прежде не случалось так, что Гузелька прибегала в лавку старика Ильдара в столь поздний час.

Расплакалась, разрыдалась бедная девочка. А когда успокоилась, то все-все рассказала старику Ильдару, который (и об этом знала вся Казань) был не просто стариком, а очень мудрым стариком. Крепко-крепко задумался старик Ильдар после рассказа девочки Гузельки; представилось ему, как в нищем рубище несчастная Гузелька бродит вдоль белой стены казанского кремля и как злые мальчишки кидают в маленькую нищенку камнями, как собаки лаем своим прогоняют Гузельку от богатых домов и как сердитый мулла бранит девочку, просившую милостыню возле мечети… Представил все это старик Ильдар и сам едва не расплакался, хотя и много-много всякого повидал он на своем долгом веку.

Но разве можно помочь горю слезами? Старик Ильдар, как мы уже знаем, был очень мудрым стариком и потому знал, что горю слезами помочь нельзя. Горю помочь можно лишь добрым делом. И раз уж причина возможной нищеты внучки Гузельки в болезни бабушки Гузели, то надо сделать так, чтобы бабушка Гузель исцелилась. Но как? Ох, не случайно Гузель отправила Гузельку именно сюда, в лавку старика Ильдара; ведь только старик Ильдар знал, как спасти от болезни бабушку Гузель и, стало быть, как спасти от нищеты внучку Гузели маленькую Гузельку. Подумав, старик Ильдар достал с полки очень старую книгу – такую старую, что обложка на ней уже наполовину истлела от времени, а страницы были местами столь желтыми, что даже разобрать текст было сложно. Однако же старик Ильдар знал эту книгу и, найдя нужную страницу, что-то важное прочел. Только потом старик Ильдар сказал маленькой Гузельке:

– Ты, Гузелька, не печалься, а знай, что есть верное средство, от которого бабушка твоя сможет исцелиться, а исцелившись, научит тебя, внучку свою любимую, вышивать полотенца. И уж тогда не быть тебе нищенкой.

– Что же это за средство? – Гузельке так не терпелось все узнать поскорей, что она даже перебила старика Ильдара. Однако же старик Ильдар не обиделся на девочку, а, улыбнувшись, продолжил:

– Средство это на дне озера Кабан…

Надо сказать, что город Казань славен не только тем, что есть в нем множество мечетей, что есть красавец-кремль, что протекают в нем две большие реки – Казанка и Волга и что Волга столь широка, что в иных местах и берега другого не видно… Не только всем этим славен город Казань, а славен еще и тем, что расположено в нем очень большое озеро под названием Кабан. И широкое оно, и глубокое… А вода в нем чистая-пречистая!

– На самом дне озера Кабан бьет ключ, – продолжал рассказывать старик Ильдар, – и вода в этом ключе – самая целебная в мире. Чтобы исцелить бабушку Гузель, нужна всего лишь одна капля этой воды из ключа со дна озера Кабан, всего лишь одна капля…

– Но как же достать ее? – вновь бедная Гузелька чуть не плакала.

И можно маленькую девочку понять: озеро Кабан и глубокое, и широкое. Как человеку добраться до его дна? Как найти там этот ключ с целебной водой? Как взять нужную каплю этой целебной воды? Кажется все это невозможным. Но старик Ильдар был мудр и знал, как именно даже самому обычному человеку можно сделать все это. – Нынче уже глубокая ночь, – молвил старик Ильдар, – потому, Гузелька, ни о чем пока не беспокойся, а ложись спать в той комнатке, что есть у меня в лавке. Ранним утром я разбужу тебя и все расскажу.

Легла Гузелька спать туда, куда велел ей старик Ильдар, и только подумала, что от волнения вряд ли сможет уснуть, как тут же уснула так крепко, что с рассветом старик Ильдар еле разбудил бедную девочку. Попила Гузелька чай с чак-чаком, вкуснее которого не сыскать во всей Казани, и стала слушать наставления мудрого старика Ильдара:

– Ничего, малышка, не бойся. Все у тебя получится. А надо сделать вот что. Нынче же пойдешь ты в сад возле мечети. Там среди прочих цветов отыщи фиалку. Только такую фиалку, чтобы была она самой фиолетовой из всех других фиалок, что будут расти рядом. Сердце подскажет тебе, маленькая Гузелька, какая из фиалок в саду возле мечети самая фиолетовая. Сорви ее и бережно неси ее на берег большого и чистого озеро Кабан. Как только, маленькая Гузелька, дойдешь ты до кромки воды, то очень аккуратно оторви один лепесток от самой фиолетовой фиалки из сада возле мечети. Когда оторвешь, то сам цветок положи на камень возле воды. Положи только так, чтобы потом без труда смогла найти. Так нужно! Сама же, не боясь, зайди по колено в воду озера Кабан. А как зайдешь, то тот лепесток с фиолетовой фиалки, что ты сорвала прежде, съешь. Вот и все, что нужно тебе сделать. Дальше сама все увидишь, поймешь и сделаешь как следует. Ты справишься, маленькая Гузелька!

И пошла несчастная девочка туда, куда наказал ей идти старик Ильдар – к садику возле мечети. Там увидела Гузелька дивные розы, прекрасные лилии, невиданные гладиолусы… Но не эти цветы, большие и яркие, искала девочка в саду у мечети. Нужна ей была простая фиалка. Но только, Гузелька не забывала об этом, самая фиолетовая! И вот видит маленькая Гузелька, как растут на холмике чудесные фиалки. И все они, как девочка и боялась, фиолетовые. Потому ведь и назвали так этот цветок – по цвету его фиолетовому. Но помнила Гузелька, что сердце ей укажет именно то, что нужно. Стала малышка слушать свое сердце, а то почти сразу и показало ей на самый фиолетовый – сомнений не было – из всех цветков на этом холмике.

Сорвала Гузелька самую фиолетовую фиалку, крепко прижала ее к себе и побежала во весь дух туда, где начинается широкое и глубокое озеро Кабан с необычайно чистой водой. Все сделала девочка, как велел ей старик Ильдар: аккуратно оторвала один лепесток от самой фиолетовой фиалки, цветок положила на прибрежный камень возле самой воды, сняла нехитрую свою обувку и вошла в воду озера. А вода была ох и холодная! Но девочка терпела до той самой поры, пока не зашла, как наказывал старик Ильдар, по колено в озерную прозрачную воду. Маленькие рыбки с любопытством тыкались в ножки Гузельки, а та, строго помня наставления, положила себе в рот лепесток фиалки и съела его. Тут-то чудеса и начались! Аж дух захватило у малышки Гузельки потому, что стала вдруг она уменьшаться. Да так быстро, что вмиг вся оказалась под водой. Вот только была это уже не девочка, а маленькая рыбка, отличавшаяся от всех других рыбок вокруг лишь ярко-фиолетовым цветом – как та фиалка, что была сорвана в саду возле мечети. Теперь рыбка-Гузелька знала, что делать – плыть на самое дно озера Кабан, плыть туда, где бьет ключ с целебной водой, капля которой исцелит бабушку Гузель. Быстро-пребыстро заработала рыбка-Гузелька плавниками и вскоре уже очутилась на самом что ни на есть озерном дне. А вот и тот самый нужный ключ – это опять сердце подсказало девочке-рыбке, где именно находится та вода, что способна будет исцелить бабушку.

Недолго думая, фиолетовая рыбка подплыла к самому ключу, вода которого тут же сливалась с водами озера Кабан, раскрыла ротик и подхватила одну маленькую капельку ключевой воды – как раз ту самую, которая и была необходима. С этой капелькой рыбка-Гузелька поплыла на поверхность озера и вскоре уже выглянула из воды в том самом месте, где еще недавно превратилась из девочки в рыбку. Подплыла фиолетовая рыбка к прибрежному камню, на котором так и лежал цветок фиалки, сорванный в саду возле мечети, понюхала рыбка цветок, ибо так подсказывало ей сердце, и вмиг вновь стала девочкой Гузелькой, отличавшейся от прежней девочки Гузельки лишь тем, что во рту ее была капелька воды из ключа с самого дна озера Кабан.

И побежала что есть силы девочка Гузелька к домику на берегу Казанки, где дожидалась ее больная бабушка Гузель. «Только бы не проглотить эту капельку!» – твердила про себя девочка. Нет, не проглотила, донесла до домика, одним своим окном глядящегося в речку. Донесла и сразу же отпустила из себя целебную капельку на лицо бабушки Гузели. Вмиг к бабушке вернулось здоровье. И теперь бабушка Гузель твердо знала, что ей нужно сделать в первую очередь: в жизни случиться может всякое, а потому надо успеть передать все то, что сам умеешь, молодым. Так рассудила бабушка Гузель и стала обучать внучку Гузельку вышиванию полотенец. Внучка же запомнила, что надо остерегаться болезней, ибо они могут привести к бедности и даже нищете. Стала еще пуще беречь внучка бабушку, а бабушка стала еще пуще беречь внучку.

Коли нет здоровья, то бедность.

Одолеет, поверьте уж, всякого.

Не нужны тогда будут ни мудрость,

Ни смелость.

Даже самые сильные, утратив здоровье,

Плакали.

Вот поэтому каждый, мечтая о чем-то,

Помнить должен одну непременную истину:

Ничего нет важнее здоровья. И оттого-то.

Сохранение здоровья как самое главное.

Следует выстроить.

Ленивый Игнат (Русская притча).

«Отчего одни люди богатые, а другие бедные? Отчего одни имеют и корову, и лошадь, и куриц, и уток, а у других только кошка голодная? Отчего у одних на огороде чистота и порядок, все цветет, колосится и плодоносит, а у других огород зарос бурьяном? Отчего у одних колодец прямо возле дома и вода в том колодце чистая, прозрачная, а другим надо тащиться по воду через всю деревню, да потом пить воду мутную и с песком?..» – такими вопросами к самому себе задавался, лежа на печи, крестьянин Игнат. Ответов на эти вопросы Игнат не находил, явно имея в виду под теми, у кого есть и корова, и лошадь, и курицы, и утки, у кого на огороде чистота и порядок, все цветет, колосится и плодоносит, у кого колодец прямо возле дома и вода в том колодце чистая, прозрачная, едва ли не всех своих односельчан; а под теми, у кого только кошка голодная, у кого огород зарос бурьяном и кому по воду надо тащиться через всю деревню, да и то вода окажется мутной и с песком, исключительно самого себя. Впрочем, если бы случилось так, что свои вопросы лежащий на печи Игнат задал бы не мысленно, а вслух, и не самому себе, а, например, кому-нибудь из своих соседей, то получил бы ответ исчерпывающий и однозначный: «Потому что одни работают, а другие ничего не делают».

Теперь, думаю, вам понятно, отчего у Игната не было ничего, что было у его односельчан. Да оттого, что был Игнат отъявленным лентяем: целыми днями только и делал, что лежал на печи и либо спал, либо задавался вопросами типа: почему одним все, а другим ничего? В избе Игната все заросло паутиной, покрылось пылью. Хорошо еще сердобольная тетка его Аграфена раз в два-три дня, бывает, зайдет к Игнату в избу, поворчит, побрюзжит, а все же по жалости своей оставит несчастному ленивцу хлебушка, картошечки вареной да молока крынку. Уйдет Аграфена, съест Игнат картошечку вареную с хлебушком, выпьет молока крынку да и завалится опять на печь. Вздремнет там, а потом вопросом каким-нибудь задастся – например: «Почему у одних на обед щи, пельмени, каша да блины, а у других картошка вареная с хлебом?» И опять, как уж водится, ответа на этот свой вопрос, как, впрочем, и на все вопросы подобного рода, ежедневно задаваемые себе самому в большом количестве, Игнат не найдет. Снова заснет. Увидит во сне реки молочные, берега кисельные… Проснется чуть не плача от голода. Сам себе парочку вопросов задаст да и примется ждать, когда вновь Аграфена что-нибудь из еды принесет.

Вокруг дома Игната был огород. Когда-то, возможно, это и был огород, но только не теперь. Земля, окружавшая Игнатову избу, напоминала не то свалку мусора, не то небольшую дикую рощицу. Аграфене стоило часто больших трудов продраться через заросли бурьяна и чертополоха до покосившегося и готового в любой момент завалиться на бок крыльца. Самого же Игната состояние того, что когда-то могло быть огородом, и состояние крыльца беспокоило мало. Точнее говоря, совсем не беспокоило. Да и могут ли беспокоить такие мелочи человека, который задается ежечасно куда как более серьезными вопросами и ответов на эти вопросы не находит? День ото дня огород зарастал все больше, крыльцо все пуще клонилось в сторону, а паутина и пыль заполоняли собой комнаты, но так и лежал на печи Игнат, в полудреме ожидая прихода Аграфены и задавая серьезные вопросы самому себе.

Так бы, верно, длилось бы еще годы и годы, если бы в один прекрасный день не прознала про лентяя Игната живущая в глубине дремучего леса Баба-яга. Как и положено старухе данного имени и статуса, проживала она в избушке на курьих ножках и была не просто Бабой-ягой, а Бабой-ягой потомственной, то есть ее мама была во время оно Бабой-ягой в этой же избушке, до этого Бабой-ягой была здесь мама мамы, а еще раньше мама мамы ее, нынешней Бабы-яги, мамы. А что было до того, как жила в избушке на курьих ножках мама мамы нынешней Бабы-яги мамы, того не помнит даже стоящий возле правой избушкиной ноги старый пень, хотя вообще-то старые пни (если они действительно пни и действительно старые) обычно помнят все.

Так вот, когда нынешняя Баба-яга узнала, что в деревне, которая расположена аккурат за опушкой вверенного ей леса, живет крестьянин Игнат, прославленный в окрестности своей ленью, то решила Баба-яга этого крестьянина Игната сделать работящим. Вы спросите, зачем Бабе-яге нужно, чтобы какой-то там крестьянин по имени Игнат из завзятого ленивца превратился в трудягу? Я сразу вам скажу, что на этот вопрос ответа я не знаю, подобно тому, как не знает сам Игнат ответов на свои серьезные вопросы. Может быть, знает старый пень, стоящий возле правой ноги избушки Бабы-яги. Так вот тогда у этого старого пня и спросите, а меня не мучайте столь трудным вопросом. Но независимо от того, что скажет вам старый пень, должно принять как факт: Баба-Яга решила приучить крестьянина Игната к труду ради его же собственной, то есть Игнатовой пользы. А как приучить? Воспитанием? Нет. Силою, угрозами? Тоже нет. Заманчивыми предложениями? Нет, нет и еще раз нет. Так как же тогда? А сами-то как думаете? Ну, ведь Баба-яга берется за дело, а не школьный учитель или церковный староста. Сдаетесь? Уж я-то знаю, каким именно образом решила Баба-яга в корне изменить образ жизни ленивого крестьянина Игната – решила она это сделать при помощи волшебства, то есть того самого чуда, в которое мы так часто не верим, а оно между тем есть и только и делает, что ждет момента, чтобы явить себя во всей красе в нашей жизни.

Что же за чудо приготовила Баба-яга для лентяя Игната? Это был всего лишь маленький флакончик с какой-то синей жидкостью. Баба-яга, что-то напевая, завернула флакончик в тряпочку, а сама, как ей и подобает по статусу, села в ступу, взяла метлу и полетела быстро-пребыстро. Могла бы, конечно, и пешком дойти – чего там до лесной опушки-то. Но нет – она же сама потомственная Баба-яга, а не лешачиха какая-нибудь в первом поколении. Так что полетела в ступе и с метлой, а флакончик с синей жидкостью сжимала в кулаке.

Долго ли коротко ли (конечно, коротко – чего там лететь-то было), а вот уже приземлилась ступа Бабы-яги на так называемый огород возле дома крестьянина Игната. Тот спал себе на печи и ничего не слышал. Не слышал ленивец и того, как вошла Баба-яга через покосившееся, почти уже упавшее крыльцо, не слышал, как оказалась в избе и встала в пыли да паутине возле печи. Так храпел Игнат, что Бабе-яге на какой-то момент показалось, будто на печке затаился страшный тигр. Однако же нет – стоило заглянуть на печь, чтобы увидеть там самого обыкновенного крестьянина, самого обыкновенного, только очень ленивого. Но как же разбудить лентяя Игната? Тетке Аграфене удавалось это легко – стоило только приоткрыть крышку на котелке с вареной картошкой, как Игнат мигом просыпался. У Бабы-яги котелка с вареной картошкой не было, однако был не менее действенный для побудки лентяя предмет – метла. Когда Баба-яга огрела со всей силы спящего Игната своей метлой, то тот аж подскочил от испугу, лбом стукнулся о потолок, который на печной лежанке расположен очень низко, потер ссадину на лбу и только потом спросил, в упор глядя на Бабу-ягу:

– Тебе, Баба-яга, чего от меня надобно?

– Да вот, Игнат, – отвечала Баба-яга, – смотрю я на тебя, смотрю и все понять не могу, отчего, Игнат, ты – молодой, здоровый, не хочешь работать?

Захлопал Игнат глазами, рот открыл от внезапно начавшейся в ушибленной голове бурной умственной деятельности, но ответить на вопрос Бабы-яги не смог – уж больно вопрос этот был труден, под самую стать тем, которые сам себе Игнат привык задавать постоянно. Поняла Баба-яга, что ответа на вопрос ей не дождаться, и сразу перешла тогда к предложению, с которым и прилетела в деревню:

– Хочешь ли ты, Игнат, из лентяя сделаться работящим?

Тут Игнат, как оказалось, знал ответ, потому что, даже еще не дождавшись конца вопроса Бабы-яги, стал усиленно мотать головой, что на Руси издавна означает отказ. Однако Баба-яга не собиралась сдаваться так быстро, ведь она привезла с собой из недр леса чудо, волшебство, а точнее – флакончик с синей жидкостью. И надо-то всего ничего – заставить этого лентяя выпить из флакончика. Если Игнат сделает хотя бы маленький глоток, то тут же по волшебству станет трудягой. Баба-яга обладала редкой в наши дни прямотой характера, а потому просто предложила Игнату выпить из флакончика. Но и ленивый Игнат, хотя выпить бесплатно любил, был все же не промах – наотрез отказался крестьянин пить синюю жидкость, пока не попробует ее кто-нибудь другой: а ну как Баба-яга хочет его, Игната, отравить? Ничего не выйдет! Делать нечего: с трудом, но уговорила Баба-яга Игната слезть с печи и пойти с ней тайком на соседский двор, где пасется корова, гуляет лошадь и кукарекает петух.

Вся семья соседа в ту пору трудилась на дальнем поле, поэтому Баба-яга и Игнат беспрепятственно прокрались к соседским животным и решили для начала дать попить синюю жидкость уныло склонившейся над свежей травкой пестрой молочной корове. Подошли Баба-яга и Игнат к ней, корова подняла большую рогатую голову и мутными глазами посмотрела на незваных гостей. Тогда Баба-яга открыла флакончик с синей жидкостью и немного вылила из узкого горлышка себе на ладонь. После этого протянула ладонь к хмурой коровьей морде. Корова, надо сказать, никакого особого удивления не выказала, не выказала она и испуга, вообще ничего не выказала, а просто языком слизала с ладони Бабы-яги синюю жидкость из флакончика, шершавым таким языком и ооочень теплым, таким теплым, как мамина ладонь из детства… В тот же миг глаза коровы, до этого мутные, вдруг блеснули так ярко, что Игнат был вынужден даже загородить рукою свое лицо от этого ослепительного света. Вся морда коровы вслед за тем сделалась очень умной, да и вся корова будто просияла – словно обрела что-то доселе ей неведомое. Перемена, произошедшая с коровой, понравилась Игнату. «Вот бы тоже так воссиять, как эта корова соседская», – подумал ленивец. Но Бабе-яге сказал, хитрец, совсем другое:

– Ты, бабка, это, дай-ка водицы своей синей еще вон лошади, что тут гуляет. Тогда уж подумаю, соглашаться мне пить эту водицу или же нет.

Баба-яга вновь открыла флакончик, вновь, как и прежде, налила немного себе на ладонь, и тогда только подошла к гуляющей лошади. Лошадь сразу проявила любопытство и потянула морду к подошедшей Бабе-яге, а та, воспользовавшись моментом, подставила ко рту лошади ладонь с синей жидкостью. Лошадь же не стала слизывать жидкость, как корова, языком, лошадь своими нежными губами, чуть причмокнув, словно подражая своему кучеру, когда тот ее подгоняет, втянула в себя жидкое содержимое ладони Бабы-яги. Преображение тут же дало себя знать: лошадь стала так весело и живо скакать, что даже курицы и утки оторвались от своих птичьих дел и стали с интересом взирать на прыгающую лошадь, Игнату же в какой-то момент пришлось отскочить – иначе разошедшееся животное зашибло бы его. «А ведь и я хочу вот так же скакать, прыгать», – подумалось Игнату, но сказалось опять совсем не то, что подумалось:

– Вот что, бабка, давай-ка, красавица, еще попробуем водичку эту твою синюю дать ну, скажем, вот этому петуху с острыми шпорами и кривым клювом.

Сказано – сделано. Только вот уж больно клюв у этого петуха остер – как же дать ему попить синюю жидкость с ладони-то? Неожиданную для себя смекалку едва ли не впервые в жизни проявил тут ленивый Игнат:

– Ты, это, – сказал он Бабе-яге, – возьми-ка вон лист лопуха сорви возле забора, да туда плесни из флакончика. Пусть петух оттуда себе сколько ему угодно клюет водицу, а? Так-то оно лучше будет небось, чем руку под клюв кривой подставлять.

Подивилась Баба-яга словам этим мудрым да и сделала так, как Игнат предложил: пошла к забору, сорвала лист лопуха, потом только открыла флакончик и синей жидкости самую малость вылила на лопух. А после этого понесла лопух очень аккуратно к петуху, для чего-то пробуждая в нем детскую память звуками «цыпа-цыпа». Петух сначала не обращал внимания на Бабу-ягу, но потом заинтересовался и стал боком, как водится часто меж птицами, глаза которых смотрят не прямо, а в стороны, поглядывать на лист лопуха. Теперь уже выхода у любопытного петуха не было: или бежать с позором от приближающейся с листом лопуха Бабы-яги, либо идти к ней навстречу. Петух выбрал второе – когда же он приблизился к Бабе-яге, то, разумеется, первое что сделал, это клюнул лист лопуха. Одной капли голубой жидкости было достаточно, чтобы петух, замахав крыльями, так громко закукарекал, что Игнату от неожиданности пришлось даже заткнуть ладошками собственные уши – казалось, что вот-вот бедный крестьянин оглохнет. «Как бы мне хотелось иметь столь же звонкий голос, как у этого петуха…» – так подумал Игнат, и этот аргумент перевесил все прежние Игнатовы подозрения. Ни слова не говоря, выхватил Игнат у Бабы-яги флакончик, где еще много было синей жидкости, и всю ее разом выпил. «Ну, сейчас просияю, потом попрыгаю, а уж потом покричу!» – размечтался ленивый Игнат. Но не тут-то было. Ровным счетом не было никаких посылов к сиянью, прыжкам и крику. Никаких.

В первый миг Игнат хотел возмутиться и наброситься с кулаками на Бабу-ягу, однако это только в первый миг. Уже в миг второй Игнат подумал: «Нет, не до прыжков сейчас. Надо бы нынче же огород вычистить от мусора и сорняков, чтобы завтра с утра приняться за починку крыльца, а к вечеру, наконец, навести порядок в самом доме». Не успел Игнат удивиться этим своим мыслям, а Баба-яга тут как тут – протягивает крестьянину тяпку:

– Вот тебе, Игнат, инструмент. Ты с его помощью быстро в огороде приберешься. А в сарае за домом другие инструменты найдешь – они помогут тебе и крыльцо починить, и в доме сделать все чистым да аккуратным.

Взял Игнат тяпку и пошел к своей избе, позабыв о Бабе-яге с ее синей жидкостью, позабыв о просиявшей корове, прыгающей лошади и кукарекающем громко петухе с кривым клювом. Да и что было помнить о них, когда дома ждало Игната столько дел, которые надо было исполнять скорее. Глядя вслед уходящему на свой двор крестьянину, Баба-яга от души порадовалась свершившемуся волшебному преображению, потом села в ступу, взмахнула метлой и улетела к себе в глубь дремучего леса, где уже заскучала без своей хозяйки избушка на курьих ножках.

Игнат же тем временем уже вовсю приводил в порядок огород, вскоре дошла очередь и до покосившегося крыльца, а там и до дома. Зашедшая в гости с котелком вареной картошки и крынкой молока тетка Аграфена аж чуть в обморок не упала – так все было вокруг чисто и аккуратно.

С того момента прошел год. Теперь у Игната гуляют на дворе и корова, и лошадь, и курицы, и утки, и кошка с собакою сытые. На огороде у Игната чистота и порядок, все цветет, колосится и плодоносит. Колодец у Игната вырыт новенький прямо возле дома, и вода в том колодце чистая, прозрачная – говорят про эту воду, что она чуть не самая лучшая во всей округе. С утра до ночи работает Игнат и не задается теперь вопросом: почему одни богатые, а другие бедные? Почему не задается? Может быть, ответ знает, а может, просто времени на дурацкие вопросы теперь у Игната нет. Вот так вот волшебная синяя жидкость Бабы-яги сделала из лентяя доброго труженика. А может, и не было никакой синей жидкости и никакой Бабы-яги. «Так, а как же тогда?» – спросите вы. А подумайте-ка сами.

Ленивый Игнат лежал на печи:

Спал себе, ел да мечтал о чем-то.

И никакие его калачи.

Не побуждали к работе.

Только лишь чудом, лишь волшебством.

Стал наш Игнат работником славным.

Надо ли чуда ждать? Может, лучше сейчас,

Не потом.

Взять да и стать самому в труде самым.

Главным?

Зеленая шапка (Узбекская притча).

Бедняк Мустафа жил себе и жил. А как жил? Для чего жил? Чем жил? Эти вопросы бедняка Мустафу совсем не беспокоили. Если признаться честно, то Мустафу в этой жизни вообще мало что беспокоило; впрочем, в какой-то другой жизни Мустафу тоже ничего не интересовало. Что было у Мустафы в прошлом? То ли не помнил он этого, то ли просто не хотел вспоминать; во всяком случае, никто никогда ничего о прошлом Мустафы не слышал. Здесь, в Самарканде, знали только, что пару лет назад пришел Мустафа откуда-то на самаркандский рынок, попросился на ночлег у одного небогатого торговца да так и остался жить при торговых рядах, ничего не рассказывая о себе. Работал ли Мустафа? Не то что работал, а, скорее, выполнял работу при рынке: то что-нибудь поднесет, то поможет разложить товар кому из торговцев, то посторожит что, если его попросят, но все это без особого желания, через пень-колоду, как говорится. Платили ли Мустафе? Можно сказать, что и платили. Деньги, правда, Мустафе давали не то что редко, а почти никогда не давали; дадут лепешку, например, или молока чашку – вот и вся плата за труды. Мустафа не отказывался, но и больше не просил. Почему? Да все потому же, почему не рассказывал о прошлом и не думал, для чего живет, – Мустафу ничего это не беспокоило. Равно как не беспокоила Мустафу его бедность. Кто-то скажет, что Мустафа – счастливейший из смертных: как же хорошо человеку, который не беспокоится ни о чем!

Однако беда-то в том как раз, что не был Мустафа ни счастливейшим, ни счастливым, ни просто даже удовлетворенным жизнью. Был он просто равнодушным ко всему абсолютно; настоящее Мустафу не интересовало, так же, как и прошлое, и о будущем он никогда не задумывался. Просто влачил, что называется, жалкое существование на самаркандском рынке, ровным счетом ничем не интересуясь и практически ничего не делая ради улучшения своей бедняцкой жизни.

Наверное, так и прожил бы Мустафа до самой смерти в глубокой нищете на рынке Самарканда, если бы однажды не случилось с ним самого настоящего чуда. Как-то вечером по обыкновению своему сидел Мустафа у входа на опустевший самаркандский рынок и смотрел на заходящее солнце. Вы думаете, Мустафа наслаждался красотой покидающего небосклон светила? Ничуть не бывало! Как и всегда, Мустафа был равнодушен – не волновали его ни закат, ни рассвет, ни звездное небо, ни теплый дождь, какие бывают в Самарканде осенью, не радовали и не раздражали Мустафу птицы и звери, рыбы и насекомые, равно как оставляли равнодушными все люди, с которыми приходилось Мустафе общаться. Впрочем, и окружающие люди тоже не очень радовались общению с Мустафой и, признаться, когда была нужда просить Мустафу о чем-то, то делали это с такой явной неохотой, что другой бы кто на месте Мустафы ни за какую плату не стал бы выполнять просьбу. Но равнодушие Мустафы было столь безграничным, что бедняку этому было абсолютно все равно, как люди вокруг к нему относятся. Что уж тут говорить, – сам Мустафа был равнодушен к себе самому настолько, что никогда даже не делал никаких попыток выбраться из той ужасной бедности, в какой он находился. И вот этот самый Мустафа в тот вечер, о котором я рассказываю, сидел на входе в опустевший и отшумевший самаркандский рынок и тупо смотрел на закат.

Так бы Мустафа и досидел до самого того момента, когда солнце полностью ушло бы за горизонт, однако неожиданно случилось происшествие, изменившее в итоге всю жизнь Мустафы; да что там жизнь – изменившее в корне характер этого равнодушного ко всему самаркандского бедняка. Но не буду забегать вперед.

Итак, Мустафа равнодушно пялился на заходящее солнце, как вдруг прямо под ноги Мустафе откуда-то с небес – больше, пожалуй, было неоткуда – низринулся красавец аист. Черно-белое оперение этой птицы и гордый ее полет над крышами домов радуют в наших краях всякого, а особенно радуют тех, на чьих дворах аисты вьют гнезда. Да, такое, к радости самаркандцев, у нас тоже случается. Не радуется только Мустафа. Да и было бы удивительно, если бы равнодушный ко всему Мустафа был рад видеть у своих ног слетевшего с неба красавца аиста. Аист тем временем встал перед Мустафой в полный рост, а Мустафа даже не взглянул на черно-белую птицу – настолько равнодушным он был человеком, этот Мустафа, равнодушным ко всему. Аист же не только не был шокирован таким равнодушным приемом, но и, более того, явно не собирался улетать или хотя бы отходить в сторону от Мустафы – аист начал неспешный, странный, но знакомый многим в наших краях аистиный танец. Всякий, кому этот танец доводилось видеть, скажет вам, сколь прекрасен аист, когда танцует. Поистине, танец черно-белого аиста никого не оставит равнодушным. Вы уже поняли, что никого, кроме Мустафы. Наш герой как сидел спокойно, так и остался сидеть в той же позе. Даже не взглянул на аиста, а аист-то как старался: и ножку изящно согнет, и крылышком поведет, и клювом ровный круг очертит. Но ничто не трогает равнодушного Мустафу, не привлекает его танец аиста. Устала добрая птица, сложила крылья, наклонила клюв, бросила взгляд на бедняка – может, хоть сейчас обратит он внимание на аиста? Ничего подобного. И только тогда решился аист на, как говорится, крайние меры – заговорил аист:

– Эх, Мустафа, Мустафа, какой же ты человек-то? Ничего тебя не удивляет в этом мире, ничего!

Тут в пору всякому удивиться – птица же молвит голосом человечьим! Всякому, но не Мустафе. Чуть не рассердился аист, крыльями даже хлопнул, но, будучи птицей спокойной, сдержался и человечьим же голосом, как и прежде, сказал:

– Бедный Мустафа! Была бы воля моя, ни за что бы не получил ты то, что велено было мне передать для тебя от самого халифа аиста!

С этими словами аист, явно уже отчаявшийся привлечь внимание равнодушного Мустафы к своей персоне как таковой, откуда-то из черно-белого хвоста своего клювом длинным достал что-то зеленое. Отуманенный взор свой Мустафа направил на это нечто, но по-прежнему оставался он равнодушным. Потом почти сразу Мустафа отвернулся. А если бы не отвернулся, то увидел бы верно, что была это зеленая теплая шапка. Такие шапки носят у нас погонщики верблюдов, когда по зиме караван надо вести через пустыню.

– Какой же ты глупый, Мустафа, – сердился аист. – Наш халиф велел сказать тебе, чтобы ты, бедняк Мустафа, сидящий у входа на самаркандский рынок, надел на себя эту зеленую шапку и отправился в ней прочь из города; отправился туда, где нет ничего, кроме сухого песка. Нынче же отправился! И надо там будет тебе провести три ночи. Только к вечеру третьего дня сможешь ты вернуться в Самарканд, бедняк Мустафа.

Так сказал аист. Но не тронули слова красивой птицы равнодушного Мустафу, продолжал бедняк сидеть как ни в чем не бывало. Аист же, по всей вероятности, был готов к такому развитию события – кто-то, знать, предупредил его, что Мустафа этот обладает таким вот характером, способным рассердить даже равнодушного. Увидев, что и сейчас бедняк Мустафа никак не реагирует, аист издал крик – звонкий, пронзительный, резкий. И тотчас же откуда-то на небо над рынком набежали тучи – низкие, черные. И среди этих туч появился огромный аист, голова которого была украшена золотой короной, блестевшей даже несмотря на почерневшее вмиг небо. Громоподобным голосом гигантский аист обратился к Мустафе:

– Я аист халиф, правитель всех птиц мира, обращаюсь к тебе, бедняк Мустафа. На собрании птиц, зверей, насекомых и рыб решили мы все помочь самому бедному из всех людей. Долго искали мы по всему миру самого бедного. И им оказался ты, Мустафа! Возрадуйся, глупец! Ждет тебя, бедняк Мустафа, награда великая – станешь ты богат. Однако обретешь ты богатство, только если преодолеешь собственное равнодушье. Потому бери зеленую шапку и ступай туда, где нет ничего, кроме сухого песка. Там будешь ты три ночи и там обретешь себя. А коли не захочешь идти сам, то окажешься там по нашей воле!

Выкрикнул это аист халиф, посмотрел на все так же равнодушно сидящего Мустафу, крыльями хлопнул и сильным клювом своим взял да и прихватил бедняка за воротник его рваного и грязного халата. Подхватил и взмыл со своей добычей ввысь. Приблизились внезапно черные тучи, повисшие над рынком, пролетел сквозь них стремительно аист халиф со своей странной ношей… Явилось вскоре аисту и Мустафе, глупо висящему в клюве аиста, звездное небо, вслед за тем и полная луна показала свой бледный лик. Но даже в таком вот положении Мустафу ничего не трогало – равнодушно болтался он над тучами. Долго ли коротко ли длился полет, а только настал миг, когда аист халиф спустился с небес вниз. Теперь уже бескрайние песчаные просторы открылись Мустафе в свете усталой луны. Отпустил аист халиф свою нелепую ношу да и взмыл вверх, ничего не сказав равнодушному бедняку напоследок – дескать, пусть сам как хочет себя ведет. Однако осталась при Мустафе та самая зеленая шапка, которую передал первый аист. Повертел Мустафа шапку в руках и засунул за пояс.

Не выбросил! Приберег! Неужели перестает хотя бы здесь быть Мустафа равнодушным? Ведь прежний Мустафа просто бросил бы эту шапку да и побрел дальше прозябать в нищете. Нынешний же Мустафа присел, скрестив под собой ноги, и задумался… Задумался! Случалось ли прежде с ним такое, никто не ведает, а тут вот взяло да и случилось. И стоило Мустафе задуматься, как послышался откуда-то страшный вой. Прежний бы Мустафа остался бы равнодушен к этому вою. Но то прежний Мустафа. Нынешний же немедленно надел на себя зеленую шапку. И как же правильно он поступил!

Вой этот в пустыне случился неспроста – приближалась страшная буря, смешивающая небо и землю, поднимающая песчаные столбы, несущая страх и ужас всему живому. Однако же стоило Мустафе надеть зеленую шапку, подаренную аистом, как песчаная буря стала ему не страшна – словно волшебная прозрачная стена встала вокруг бедняка: всюду бушует буря, и только Мустафа остается в полной безопасности. И смотрит на то, как вихри носятся по пустыне, как небо становится землей, а земля небом, как страшные ямы втягивают в себя песок…

И так за всем этим интересно наблюдать! Да, теперь уже точно можно сказать, что Мустафа становится другим – меняется прямо на глазах его характер. И все это – зеленая шапка. Не только бережет она жизнь Мустафы посреди бури в пустыне, а еще и заставляет бедняка по-новому взглянуть на мир и на себя. Ай молодец аист! Вот буря минула, унеслась куда-то дальше по песчаным барханам, а там и рассвет пришел. Явило себя миру нашему солнце! Глянул на восходящее светило Мустафа и возрадовался. Прежде не бывало такого с ним, чтобы вообще хоть что-то могло радовать, а тут – красота-то какая неописуемая!

И как же раньше ты жил, Мустафа, не замечая такой вот красоты? Эх, Мустафа, Мустафа… Но теперь все переменилось. И вспомнил Мустафа тут, что если верить аисту, то предстоит ему еще две ночи пробыть в пустыне. Неужели опять буря? Того Мустафа не ведал. Поел он каких-то корешков, что нашел неподалеку, из обнаруженного здесь же родника попил воды да и лег спать – устал уж очень Мустафа за это время. Проснулся же наш бедняк от пронзительного свиста. Глаза открыл и первое, что увидел, – вновь наступившую в пустыне ночь, вторую уже по счету. Вновь над Мустафой блестели звезды, вновь плыла куда-то по своим делам луна, вновь вокруг сколько хватало глаз желтел в свете луны песок… Только что-то было не так, как было прежде, что-то заинтересовало некогда ко всему равнодушного бедняка. Да, это тот свист, который его разбудил – откуда же слышится пронзительный свист?

И тут увидел Мустафа, что прямо на него с этим самым свистом несется над барханами огненный шар. И вспомнил тут Мустафа, что когда-то в детстве, а может быть, в юности что-то подобное уже доводилось ему видеть. Вспомнил, что жил он тогда в большом городе и что, когда прилетел такой шар, то все вокруг загорелось. Сам Мустафа тогда куда-то побежал и больше ничего ровным счетом не помнил. Вот и сейчас там, где пролетал огненный шар, вмиг все начинало полыхать ярким огнем.

Шар приближался к Мустафе. И тут вспомнил Мустафа про зеленую шапку. Но где же она? Да вот – все там же, где и вчера была, за поясом. Немедленно Мустафа надел шапку на голову. И вновь, как и в прошлую ночь, вокруг него словно образовалась прозрачная стена, не позволяющая огню подойти вплотную. Стоял Мустафа и смотрел, как бушевал пожар по всей пустыне. Было Мустафе и страшно, и приятно. Страшно от того, что огонь, несущий гибель, так близок, а приятно, потому что в зеленой шапке был Мустафа в полной безопасности. Но мы с вами уже понимаем: самое главное – это то, что Мустафа теперь уж точно не был равнодушным. Много в ту ночь передумал Мустафа. А о чем думал, того не скажу, ибо мысли наши пусть будут только нашими, а ничьими иными.

Утром, когда пожар миновал и вновь взошло солнце, Мустафа, как и раньше, поел корешков, попил воды и лег прямо на песок спать. Шапку же бережно засунул за пояс, поскольку помнил, что еще одна ночь ждет его здесь, в пустыне. Что же ждет на этот раз, того Мустафа не ведал. Когда проснулся Мустафа, то солнце уже, как водится, уступило место луне на небосводе. Огляделся Мустафа и ничего страшного вокруг себя не заметил. Прислушался, но и слух не принес чего-то необычного или удивительного. Все было тихо и спокойно. Но Мустафа знал, что третья ночь в пустыне не может пройти просто так – какое-то новое испытание должно быть ему ниспослано. И радовался этому Мустафа, и боялся этого, но самое важное – не был равнодушным. Испытание же не заставило себя ждать: с небес на песок хлынули бурные потоки воды, столь бурные, что вода залила буквально все.

Вскоре на месте песчаной пустыни уже царствовал океан. И непременно бы утонул Мустафа, не будь у него зеленой шапки; надев же зеленую шапку, Мустафа оказался в безопасности – стоял и смотрел, как вода заполняет все вокруг, даже видел в этом своего рода красоту… К утру вода отступила, но не пустыня предстала взору Мустафы – к радости своей, увидел он прекрасный сад, посреди которого возвышался чудесный дворец, в окнах которого отражалось восходящее солнце. Тут с неба к ногам Мустафы опустился аист – тот самый, который три дня назад танцевал перед Мустафой и который в хвосте своем принес зеленую шапку.

– Вот, Мустафа, – молвил аист, – преодолел ты равнодушие свое, выдержал испытание стихией, а потому получи в дар от аиста халифа этот дворец!

Поблагодарил Мустафа красавца аиста и прошел в свой дворец, в котором жил потом долго и богато. Но самое главное – это все-таки то, что благодаря зеленой шапке изменился характер некогда равнодушного ко всему бедняка, а стоило измениться характеру, как пришел достаток. Однако разве нужно для того, чтобы изменить свой характер, ждать подарков от аиста?

Можно оставаться равнодушным.

Можно ни о чем вообще не думать.

Только жить так будет очень скучно.

Скучно жить на свете всем угрюмым.

Часто хмурость – бедности подруга.

Это помнить должен всякий нынче.

Можно понадеяться на чудо.

Но ведь можно самому стать лучше.

Мальчик Моше и Берлинский медведь (Еврейская притча).

Это теперь Берлин представляет из себя огромный город, столицу большой и единой Германии, а в те давние времена, в которые происходили события, о коих я хочу рассказать вам, Берлин был сравнительно маленьким городком, окруженным со всех сторон таким дремучим и густым лесом, что даже восходящего или заходящего солнца на окраине города видно почти не было – лес загораживал светило до той поры, пока оно не поднималось чуть ли не в зенит. Горожане, берлинцы, немного побаивались леса. Да и не мудрено: в те поры лес возле Берлина населяли разные хищные звери – волки, рыси, кабаны, шакалы… И, конечно, гроза и краса леса – медведь. Медведей в ту давнюю пору, о которой я хочу вам рассказать, было в лесу так много, что даже порою доводилось встречать их прямо на улицах Берлина. Когда-то ведь и сам город получил свое имя как раз от названия этого животного: по-немецки «бер» и есть медведь.

Как я уже сказал, берлинцы боялись леса и если и ходили туда, то только по очень большой необходимости. Однако не все жители города были настроены по отношению к дремучему лесу враждебно. В те времена в еврейской общине Берлина, что располагалась возле Большой Синагоги, был один мальчик по имени Моше. Вот этот Моше не только не боялся ходить в лес, но и всегда отправлялся туда из города с нескрываемой радостью. А все потому, что в Берлине, в еврейской общине возле Большой Синагоги, мальчика Моше все обижали.

С лесом же так оно всегда и бывает: кому-то лес – первейший враг, а кому-то лучше чем дом родной. Таким вот домом и был лес возле Берлина для мальчика Моше. И неудивительно, ведь дом для Моше был всегда тем местом, где мальчику доставалось едва ли не от всякого. Родители Моше умерли, когда мальчик был еще совсем маленьким, теперь же и стар и млад норовил обидеть несчастного сироту. За что же вся еврейская община возле Большой Синагоги ненавидела мальчика Моше? А дело в том, что выглядел Моше внешне не так, как выглядят все остальные его соплеменники. У большинства обитателей общины волосы были черными, как земля весной, у некоторых рыжими, словно трава осенью, и только у Моше волосы были золотыми, будто солнечные лучи, что так редко проникали в Берлин утром и вечером из-за зеленых стен вечного леса. Вот за эти золотые волосы и доставалось сироте, часто даже соседи называли его чужаком.

И можно бы было стерпеть эти обиды или же, наконец, уехать в другой город, если бы у Моше были хоть какие-то деньги; но несчастный сирота был беден. Можно даже сказать, что беднее Моше в еврейской общине возле Большой Синагоги не было никого. И Моше не старался разбогатеть, потому что знал, как казалось ему чуть ли не от рождения, причину своей бедности. Причина же эта точно совпадала с той причиной, по которой Моше поколачивали его же соплеменники: золотые волосы мальчика. Старики еврейской общины возле Большой Синагоги рассказывали: тот, у кого золотые волосы, от самого своего рождения и до самой смерти обречен на прозябание в бедности. Так, дескать, гласит один старинный рукописный текст. Что с того, что этого старинного рукописного текста никто отродясь не видел в глаза? Мы почему-то устроены так, что склонны верить на слово, когда нам говорят о существовании того или иного закона в преданиях старины глубокой. Вот и обитатели еврейской общины возле Большой Синагоги верили в то, что тот, у кого золотые волосы, всегда будет бедняком; это, полагали старики в общине, своего рода страшное проклятие. И Моше, как и все прочие, верил в силу этого проклятия. И не стремился ситуацию никак изменить. Да и к чему? Моше думал, что даже если бы у него и появилось богатство, то отношение людей к нему не поменялось бы – волосы ведь у него остались бы прежнего цвета.

Так бы и прожил Моше всю свою жизнь бедняком с золотыми волосами, если бы не один случай, который в корне поменял судьбу несчастного еврейского сироты. Как я уже сказал, счастливым бедный Моше ощущал себя лишь тогда, когда из города уходил в дремучий лес. И пусть лес этот был полон хищников, Моше совсем их не опасался – разве может быть кто-то страшнее тех людей, которые обижают Моше ежедневно и ежечасно в городе?

И вот однажды (а дело было в самом начале лета) ранним утром вышел Моше из Берлина и направился в лес. Мальчик решил уйти из города еще до того, как обитатели Берлина проснутся и начнут, как повелось, бить бедного сироту. Вернуться же Моше вознамерился только глубокой ночью, когда все в общине уже улягутся спать. До рассвета в лесу было тихо: зверь и птица спали, насекомые тоже пока еще не заполнили воздух и землю собою.

Моше поел ягод прямо с куста, попил воды из ключа, а когда показались с противоположной стороны от города первые лучи восходящего солнца, пытающегося с усердием хоть чуть-чуть прорезать угрюмую тишину тенистого безмолвия непролазной лесной чащи, тогда Моше целых полчаса, а возможно, и дольше, слушал заливистое пение соловья, где-то на самых верхушках вековых деревьев приветствующего рассвет. Когда же соловей вдоволь напелся и смолк, то пробудились и другие птицы – не столь, может быть, талантливые по индивидуальному исполнительскому мастерству, как соловей, но если уж случалось петь им хором, то оказывались способны эти птицы всякого слышащего их заставить наслаждаться. Моше не был глухим, а потому с полным правом радовался вместе с природой пробуждению леса после ночного сна. Здесь, в лесу, мальчика никто не обижал – ни деревья, ни птицы, ни звери. А случись бы бедному сироте быть сейчас в городе, то непременно бы его уже кто-нибудь стукнул: булочник бы, к примеру, или сердитый дворник Абрам, что стережет вход во двор, через который Моше так часто надо проходить; или кучер, или сапожник, или старая торговка рыбой… – все так и норовили ударить сироту, видя повод для этого в цвете волос мальчика. В лесу же никто не обращал на мальчика никакого внимания: по своим делам полетела кукушка; белочка вверх-вниз пробежала по ясеню, в котором у нее дупло; куда-то пропрыгал резвый заяц – должно быть, удирал от вечной противницы своей лисицы; а это стайка кабанов с полосатыми поросятками, хрюкая, бежит к водопою – здесь неподалеку (Моше знает это) петляет небольшая лесная речушка, у которой, скорее всего, и названия-то никакого нет и не было отродясь. Лес живет своей, данной ему от века жизнью. Моше хоть и находится в лесу, но живет жизнью своей, не становясь частью леса, а оставаясь собой.

За те годы, что ходит мальчик в лес, видел много он разных птиц и зверей, и только царя леса медведя видеть Моше не доводилось ни разу. Как-то только был случай: под вечер уже шел Моше вдоль той самой речки без имени, слушал журчание воды и пение птичек, как вдруг услыхал рычание и хруст ломающихся сучьев. Моше был мальчиком умным и сообразительным, потому сразу понял: где-то совсем рядом находится сам медведь. Мальчик тогда счел нужным ускорить шаг и вскоре оказался на лесной опушке, где почувствовал себя в безопасности. Да медведь, признаться, и не думал преследовать Моше – должно быть, у лесного хозяина были другие планы на тот вечер. В то же утро, о котором я рассказываю сейчас, все сложилось совсем иначе: солнце еще не успело подняться над верхушками деревьев, как совсем рядом несчастный Моше услышал уже знакомое ему рычание и не менее знакомый хруст ломающихся сучьев. В пору было бы мальчику, как и в прошлый раз, ускорить шаг и попытаться пойти к выходу из леса, дабы избежать опасной встречи с тем, кто так страшно рычит и хрустит, однако Моше не стал делать этого. Почему? А ответ на этот вопрос был очень прост: в прошлый раз Моше испугался, а в этот раз нет, мысленно сказав себе, что все равно хуже, чем было раньше, уже не будет.

Прав ли был мальчик или же нет, сказать трудно, но можно все-таки по крайней мере утверждать, что люди в нашем мире – и в старину, и сейчас – бывают порою куда как более жестоки чем, к примеру, животные. Наверное, потому, когда показался из лесной чащи огромный медведь, Моше совсем не испугался. «Даже если он съест меня, – подумал мальчик, – то это будет все равно лучше, чем сносить ежедневные обиды от других людей». И только Моше так подумал, как медведь схватил сироту в охапку, подбросил вверх и каким-то странным образом – Моше даже не понял как – проглотил беднягу. Моше был уверен, что пришла его смерть, однако же сознание не покидало мальчика. Наоборот: чуть ли не впервые в жизни здесь, в животе у медведя, Моше ощутил себя в полной безопасности; было так тепло и уютно, что хотелось даже немного подремать. Сделать этого, однако, у мальчика не получилось – медведь, судя по всему, устремился куда-то и понес мальчика в себе и с собой. Сколько длилось путешествие, Моше сказать не мог – наверное, не очень долго. Но в какой-то момент медведь остановился, а остановившись, так сильно чихнул, что бедняга Моше чуть ли не со свистом вылетел из медвежьего живота, в котором мальчику было так хорошо, так тепло, так спокойно и уютно. Однако, как бы расчудесно ни было в животе берлинского медведя, Моше все-таки хотелось возвращения в нормальный мир: к лесу, солнцу, воздуху, реке…

Оглядевшись, мальчик сразу же понял, что медведь принес его в какую-то совсем другую страну, далекую, по всей видимости, от Берлина. Сам хозяин леса прилег под странным деревом с гигантскими листьями и задремал, будто ожидая, что дальше Моше все сделает сам. Моше же решил не уходить далеко от медведя, а для начала хотя бы осмотреть окрестности, хотя бы немного оглядеться. Что же увидел мальчик? А увидел он множество тех самых деревьев с широкими и длинными листьями, увидел золотистый песок, омываемый зеленоватыми волнами, идущими с бескрайних водных просторов. Медведь по-прежнему спал, когда взору бедного сироты предстали люди. Это были юноша и девушка. Моше сначала испугался, решив, что эти люди непременно должны будут его побить – жизненный опыт подсказывал мальчику именно такой сценарий развития событий – однако почти сразу же Моше пришлось признать, что у приближающихся к нему людей совершенно иные планы: и девушка, и юноша улыбались! Как давно Моше не доводилось видеть добрых улыбок! Как давно! А возможно, и никогда… Теперь же и сам он улыбнулся в ответ, хотя, кажется, никогда раньше этого не делал. А улыбнувшись, увидел вдруг, что и у юноши, и у девушки волосы точно такого же золотого цвета, как и у него самого. Неужели и эти прекрасные люди прокляты от рождения и проклятием этим обречены на бедность? Внешне было не очень похоже, что это правда.

Приблизившись к Моше, юноша и девушка взяли его за руки и повели по теплому песку вдоль кромки воды. Вскоре мальчик увидел дома такой красоты, какой в тех краях, где прежде жил он, никому, пожалуй, видеть не доводилось. Из этих прекрасных домов выходили люди – все они были с золотыми волосами, все улыбались, все обнимали мальчика… И совсем никто не собирался его бить. Не было сомнения, что все эти люди были людьми счастливыми. И уж никак нельзя было сказать, что цвет их волос означал то самое родовое проклятие, о котором всегда думал Моше. Под ласковым солнышком, вместе с легким ветерком и неспешным шумом прибоя Моше и сам впервые в жизни почувствовал себя счастливым. Прошло так мало времени, а сколько всего пережил бедный мальчик в первый раз! Иному бы хватило на целую жизнь…

Солнце клонилось к закату, когда добрые золотоволосые люди завершили рассказ о своей счастливой стране. И тот самый юноша, который совсем недавно привел Моше сюда, сказал, обращаясь к мальчику:

– Моше, ты видишь, что мы такие же, как и ты. Нет на нас никакого проклятия и на тебе его тоже нет. Поэтому оставайся в нашей стране навсегда. И будешь счастлив вместе с нами тем счастьем, которое у нас уготовано всякому.

Моше задумался глубоко, и хоть разум и подсказывал ему, что неплохо было бы остаться в этой чудесной золотой стране навсегда, сердце говорило совсем другое – сердце говорило: «Возвращайся, Моше, в Берлин. Там ты родился. Там отныне будет хорошо и тебе, и твоему народу. Когда же настанет час, то весь народ твой переселится в золотую страну. Но будет это еще не скоро…» Так сказало сердце мальчику, а мальчик привык верить своему сердцу, доверять ему во всем. Вот и сейчас, поблагодарив гостеприимных хозяев, Моше все-таки признался, что хочет вернуться назад, в Берлин.

Золотоволосые люди не возражали и проводили мальчика к тому месту, где Моше оставил берлинского медведя. Хозяин леса по-прежнему спал. Большого труда стоило мальчику разбудить громадного зверя. Когда же медведь проснулся, то тотчас же схватил Моше, подбросил, как и прежде, его высоко в воздух и вслед за тем проглотил. И опять в уютном брюхе медведя летел куда-то Моше, и опять, как уже было утром, медведь громко чихнул, и вместе с этим чихом Моше вылетел наружу. Ворча, медведь уходил к лесу. Моше махнул ему рукой и направился в город Берлин, который теперь был совсем рядом.

Вот и квартал Большой Синагоги. Впору мальчику испугаться – ведь сейчас его, как водится, начнут бить. Однако страха почему-то нет. Есть уверенность в том, что все будет хорошо. Моше приблизился к самой Синагоге и тут увидел, что на главной площади квартала собралась едва ли не вся еврейская община. Что делают они здесь? И что это за старик – совсем незнакомый – стоит на ступенях самой Большой Синагоги и так пристально смотрит на приближающегося мальчика? Ничего не понимая, Моше приблизился к Синагоге. И тогда стоящий на ступенях незнакомый старик сказал:

– Верьте мне, братья и сестры, верьте мне, старому раввину, пришедшему к вам в Берлин из самой Варшавы. Вот приближается к нам золотоволосый мальчик по имени Моше. Это ему суждено отныне и на долгие годы быть правителем вашим.

Для того чтобы объявить это вам, я и был сюда послан волею свыше. Примите же золотоволосого мальчика Моше, и он сделает жизнь вашу здесь счастливой, потому что только он знает, что такое счастье и только ему предначертано вести народ вашей общины дальше!

Никто уже не вспоминал о якобы родовом проклятии на бедность, никого не смущали и не раздражали золотые волосы мальчика Моше. Все жители еврейского квартала возле Большой Синагоги обступили мальчика и со слезами на глазах стали просить управлять общиной.

Не один десяток лет стоял золотоволосый Моше у руля еврейской общинной жизни Берлина. Был сирота богат и счастлив, и соплеменников своих, не помня обид, тоже делал богатыми и счастливыми…

Спустя века страшным гонениям подвергся еврейский народ. Настал час, когда евреи не захотели больше оставаться в Берлине и, памятуя о счастливом путешествии золотоволосого Моше в животе медведя к счастливой стране, отправились туда – и черноволосые, и золотоволосые, и рыжие… И все обрели в далекой теплой стране у моря подлинное счастье.

Однако и Берлин не остался от того давнего события в стороне. Некогда разрушенную большую Синагогу теперь восстановили, а главный купол ее сделали золотым в память о золотоволосом мальчике Моше. И теперь из многих мест немецкой столицы мы с вами можем видеть, как золотится купол большой Синагоги.

Никогда не угадать, кем кто уродится.

Не понять нам никогда, что кого здесь ждет.

Может, веком суждено вам летать, как птица.

Может, суждено в воде двигаться вперед.

Мир наполнен красотой – помнить это надо.

Мир наполнен добротой злобе вопреки.

Значит, можно одолеть в мире все преграды.

Значит, жизни трудной дни станут вновь легки.

Николай и красная рыба (Русская притча).

У нас на Севере испокон веку людей кормит море. Далеко раскинулись его незамерзающие воды. И никому из деревни еще не доводилось доплывать до другого берега нашего моря: кто-то говорит, что это оттого, что берега другого у нашего моря нет вовсе, то есть что море наше бескрайнее; а кто-то – что лодки, на которых трудятся в море наши рыболовы, не могут просто заходить туда, где море кончается, – слишком уж утлые эти лодки. Однако же как бы там ни было, а до другого края моря никто еще не добирался. Да и зачем? Изрядно море дает рыбы и возле нашего берега. Но только дает тем, кто трудится. А справедливости ради надо сказать, что трудятся у нас на Севере далеко не все. Так уж сложилось, что одни с малолетства к труду приучены, каждое утро выходят на лодке в море, борются с волнами, ставят сеть, достают улов… Другие же всю жизнь свою ничего не делают – лежат себе целыми днями возле очага, ноги греют, спят да едят – едят то, что удается выпросить у соседей. Таких людей называют у нас на Севере шавгунами.

Ох, и хлопот с заботами от этих шавгунов, да только ничего не поделаешь – силой же не заставишь их работать. Спросите: почему же не заставишь? Пытались, старались, словом и делом, кнутом и пряником. Да проку никакого не было – шавгун, он ведь человек такой, что ни за что работать не будет. А все потому, что привык он не работать. Привычка же, как говорится, вторая натура. И потому-то поделать с ней, с этой привычкой ничего нельзя. И хорошо еще, коли шавгун по характеру смирный да мирный – лежит себе да поесть чего только просит. А то ведь бывает так, что шавгун еще и подраться любит, похулиганить, пошалить. Таких, правда, среди наших шавгунов немного. Но вот порою встречаются такие, в которых все затмила зависть черная и лютая. Шавгун живет бедно – это уж само собой разумеется. Работяга рыбак живет тоже не сказать чтобы богато – перебивается, как говорится, с хлеба на воду. Вот только хлеб и вода достаются ему тяжелым трудом. Шавгуну же достаются просто так. И все равно иному шавгуну кажется, будто рыбак-труженик живет лучше, богаче, роскошнее, чем он, шавгун. Вот тут-то зависть черная и начинается у шавгуна. Глянет такой шавгун на утлую лодку рыболова и позавидует, что у него, шавгуна, такой нет. А кто виноват, что давным-давно свою лодку этот шавгун продал заезжему купцу, который через пару дней перепродал ее втридорога в соседнем селе? Глянет шавгун на хижину рыбака, и покажется хижина рыбака ему, шавгуну, гораздо лучше, просторнее, теплее и богаче, чем его, шавгунова, хижина. Так ли оно на самом деле? Да конечно нет! Рыбаку выручки от проданной перекупщику рыбы едва хватает на жизнь, чем же тут хижину-то украсишь? Ровно такая же она, как и хижина шавгуна-бездельника.

Только все равно шавгуну кажется, что рыбаку во всем лучше живется. Ходит шавгун и завидует рыбаку-труженику. Не думает при этом совершенно о том, как сложна работа рыболова, сколько всего ему за кусок хлеба вынести приходится – таких мыслей у шавгуна нет. А есть только черная зависть, которая, как известно, способна завести ох как далеко. О зависти шавгуновой я и хочу рассказать историю, некогда случившуюся в нашем северном селе. В ветхой хижине неподалеку от незамерзающего моря жил молодой рыбак Николай. И хоть Николай был еще молод, но от самого детства был приучен к труду отцом и матерью, дедом и бабушкой.

Хижина досталась Николаю в наследство от деда. Отец же и мать Николая жили в другой хижине – на противоположном конце села. Ранним утром выходил Николай из своей ветхой хижины, взваливал на плечо сеть и спускался по крутому каменистому обрыву к то шумному, то тихому, то светлому, то темному, то мутному, то прозрачному морю. Там, на поросшем морским мхом берегу, стояла утлая лодчонка Николая – тоже, как и хижина, доставшаяся ему в наследство от деда. Лодка была старая, и потому Николаю часто приходилось ее чинить. Но не роптал Николай на это, потому что знал: новой лодки у него не будет еще долго (хотя, признаться, деньги на новую лодку Николай откладывал, по копеечке в неделю – а все же откладывал). Каждое утро садился Николай в дедовскую лодку, клал на дно сеть и отправлялся в открытое море. Знал Николай рыбные места, туда и правил лодку свою утлую, забрасывал сеть, спустя некоторое время вытаскивал – то с рыбой, а то только с тиною морскою и с осколками ракушек. Да, всякое бывало на пока еще небольшом веку Николая. Радовался он, когда улов был большим, печалился, когда улова не было, но все же носа не вешал, а верил в то, что если нынче улова нет, то завтра непременно будет – так учил его дед. Николай любил рыбачить, любил никогда не замерзающее море, любил каменистый обрыв, по которому утром спускался к воде, а вечером поднимался, любил берег, поросший морским мхом, любил утлую лодочку свою, любил свою хижину, любил родителей, помнил деда с бабушкой, умерших несколько лет тому назад, любил соседей своих, любил скудную природу Севера… Короче говоря, любил жизнь, радовался каждому дню, благословлял свое существование, то есть при всем том, что был беден, все-таки был счастлив.

И была у Николая невеста – добрая и красивая Нина. Вот только жениться Николай пока не мог: думал, что сначала купит новую лодку и только потом сделает Нине предложение. А по соседству с Николаем, что называется забор в забор, жил самый что ни на есть настоящий шавгун по имени Ермолай. Лет Ермолаю было столько же, сколько и Николаю, вот только никогда ничего этот самый Ермолай не делал. Чем жил? Да тем же, чем живут все прочие шавгуны, – жил тем, что давали ему простые труженики. Народ у нас на Севере ведь добрый и жалостливый – просит шавгун копеечку, так дадут непременно, даже если копеечка эта последняя, а другая появится еще не скоро; просит хлебушка шавгун или рыбки – тоже дадут не задумываясь. Иной шавгун поблагодарит хотя бы – бывают у нас такие шавгуны, которым стыдно вот так вот жить, а иной даже спасибо не скажет: возьмет копеечку или хлеба кусочек, развернется и пойдет к себе в хижину дальше лежать возле очага. Ермолай был как раз из таких – никогда за подаяние не благодарил, совестью не мучался, жил себе и жил. Больше того, завидовал Ермолай чуть не всем в селе: и рыбакам-труженикам, и женам их, и детям малым, и старикам древним… Да даже таким же шавгунам, как и сам он, завидовал.

Все казалось Ермолаю, что вокруг люди живут лучше, чем он. А самую большую зависть испытывал шавгун Ермолай к рыбаку Николаю. Идет ли утром Николай к своей лодке, вечером ли возвращается с моря в хижину – Ермолай затаится за деревом и смотрит злыми глазами. Чинит ли сеть Николай, рыбу ли вялит, выловленную намедни, – за всем этим наблюдает Ермолай из укрытия и сердится на то, что любая работа у сверстника его Николая спорится. Вот кажется, что тому же Ермолаю мешает перестать быть шавгуном, найти себе лодку старую, каковых много по берегу моря брошено, починить ее да и ловить рыбу, как всякий труженик в нашем селе. Однако же нет – даже мыслей таких не приходило в голову шавгуну Ермолаю. Да и верно ведь: проще бродить по селу и завидовать всем встречным и поперечным, нежели начать работать; проще быть шавгуном, чем тружеником. Так что же тогда завидовать, раз сам не хочешь трудиться? Ответа на этот вопрос, пожалуй, не найти. А только завидовал шавгун Ермолай рыбаку Николаю – и все тут. И однажды зависть завела шавгуна Ермолая очень далеко.

Лето было в самом разгаре. Стояли как раз те денечки, когда в море можно было наловить больше всего рыбы. И рыбак Николай этим пользовался – ранним утром уходил в море и возвращался только поздним вечером. Летом в наших краях не бывает темноты, а потому трудолюбивые люди могут работать чуть ли не круглые сутки напролет. Николай же был как раз очень трудолюбив, а вот зависть шавгуна Ермолая делалась в такие дни еще более сильной – казалось, Ермолай был готов на все, чтобы только сделать рыбаку Николаю хуже. И вот как-то раз, когда только лодка Николая отчалила от берега и направилась в открытое море, шавгун Ермолай подошел к ветхой хижине, что досталась Николаю от деда его, осмотрелся, чтобы никто его, Ермолая, не видел, да и поджег жилище несчастного рыбака Николая. Огонь моментально охватил всю хижину.

Увидал Николай из лодки своей, как валит дым, стал править к берегу. Однако пока причалил, пока добежал по каменистому склону до хижины своей, та выгорела уже дотла. Народ, заметив огонь, сразу сбежался, стал тушить, но проку от этого не было – сгорело жилище рыбака Николая. Догадались наши селяне, чьих рук это дело, пошли к шавгуну Ермолаю. Тот пытался отнекиваться, говорил, что, дескать, спал и ничего не видел, да только народ у нас умеет добиваться правды, коли таковая где-то есть. Вот и сейчас старик Кузьма так все расписал перед шавгуном Ермолаем, что вынудил того признаться во всем. Покаялся ли Ермолай в содеянном? Да ничуть! Совести-то у этого шавгуна давным-давно не было, а может, и никогда не было, то есть от самого рождения шавгун Ермолай напрочь был лишен того, что называют совестью.

Старик Кузьма, все наши поселяне стали бранить Ермолая, а тот сидит себе, улыбается и в ус не дует. Такой вот он человек, шавгун Ермолай. Случись нечто подобное где-нибудь на Юге, так несдобровать бы поджигателю, давно бы его побили, и это в лучшем случае. У нас же на Севере народ добрый, потому бить Ермолая не стали. А еще народ наш северный очень стариков уважает. Потому ждали все, что старик Кузьма скажет. Кузьма же подумал и сказал:

– Пока ты был простым шавгуном, Ермолай, мы тебя на селе терпели. Нынче же совершил ты проступок, после которого не жить тебе здесь. Потому уходи-ка ты подобру-поздорову.

Тут уж делать нечего, каким бы наглым ни был бы шавгун Ермолай, а раз старик Кузьма сказал, раз народ на селе так решил, то тут уж так тому и быть. И пошел Ермолай прочь из села. А куда пошел и где жил потом, о том никто у нас не знает и не ведает.

Одно только правда – с той поры никто в наших краях шавгуна Ермолая не видел. Когда же Ермолай ушел, старик Кузьма подозвал к себе опечаленного Николая, отвел его в сторону и сказал:

– В мире нашем, рыбак Николай, ничего случайного не бывает. А все что ни делается, то, как говорится, к лучшему. Так что не печалься, что сгорела твоя хижина. Раз сгорела, то был в том высший промысел. Сделать же тебе следует вот что.

Нынче по вечерней заре, то бишь когда солнце к вершине горы опустится, чтобы вскоре начать обратный путь наверх неба, подойди к берегу, к самому заливу и разведи там костер. Там возле залива найдешь ты высохшую сосну – она и послужит тебе дровами. Как только костер разведешь, садись и жди.

Рыбак Николай, как и всякий в нашем селе, старших уважал, а раз так, то, дождавшись наступления вечера, то есть того часа, когда солнце опустилось к самой вершине горы, направился, как и велел старик Кузьма, к берегу, на самый залив. Там и правда обнаружил рыбак Николай старую, давно уж высохшую сосну. Из нее и развел он костер. Огонь был жаркий-прежаркий и яркий-преяркий.

Напомнил этот огонь Николаю, как утром полыхала изба его, что досталась от деда. А как вспомнил Николай сегодняшний пожар, то чуть было не заплакал – так горько ему сделалось от того, что негде теперь ему жить, некуда привести хозяйкою красивую и добрую Нину. Такая вот печаль стала одолевать бедного рыбака Николая. Костер же между тем пылал все ярче. Огонь был таким красным, словно солнце на вечерней заре. И на этот красный огонь из моря вдруг приплыла большая красная рыба. Никогда прежде таких больших рыб Николай не видел. Рыба подплыла к самому берегу и молвила, обращаясь к Николаю:

– Зачем звал ты меня, добрый рыбак?

Николай не знал, что ответить большой красной рыбе, ведь он ее и не звал, а только, когда солнце опустилось к самой вершине горы, развел костер на берегу у залива из высохшей сосны, как велел ему старик Кузьма. Рыба поняла замешательство Николая, а потому сама продолжила речь:

– По давно заведенному закону, если случается с человеком горе великое, если печаль какая большая или несчастье, то тогда человек этот в час, когда солнце опускается к самой вершине горы, разводит костер на берегу у залива из высохшей сосны. Я, красная рыба, из глубин морских вижу красный огонь костра и спешу на помощь всякому страждущему.

– Спасибо тебе, добрая красная рыба, – сказал тогда Николай, – что приплыла ты по зову моему, но чем, скажи, можешь ты помочь мне?

– Обладаю я, Николай, великим могуществом, данным мне морскими волнами и северными облаками, каменистыми скалами и суровыми лесами, веселыми птицами и хищными зверями. И могущество мое для помощи добрым людям безгранично. Знаю я, какое горе приключилось с твоей хижиной. И знаю, чем помочь тебе, рыбак Николай. Ни о чем сейчас не думай, а посиди здесь возле костра до наступления нового дня, то есть до того часа, когда солнце отдохнет на вершине горы и отправится снова в путь на небосвод. Дождись, Николай, этого часа и тогда только ступай домой.

– Спасибо тебе, добрая красная рыба, – сказал Николай, – только вот не знаю, куда идти мне, ведь нет теперь дома-то у меня, сгорел мой дом…

Ничего на это не сказала большая красная рыба, а только глубоко вздохнула, махнула красным хвостом своим и исчезла в холодных морских волнах. Николай же, как и велела рыба, остался сидеть возле костра. Так и просидел до самого того часа, когда солнце, отдохнув на вершине горы, отправилось снова в путь на небосвод, отправилось, чтобы начать новый день. К тому времени высохшая сосна сгорела вся, костер потух. Да и море стало тихим-тихим, как часто бывает в утренний час. Встал рыбак Николай и пошел назад в село. Не думал теперь он, куда именно ему идти следовало – ноги сами несли его туда, где прежде стояла ветхая хижина, доставшаяся рыбаку Николаю от деда и сгоревшая стараниями шавгуна Ермолая. И что же взору Николая открылось вскоре?

Бедный рыбак едва не потерял дар речи, когда увидал, что на месте, где еще сутки тому назад было старое его жилище, высится красавица изба, изба-богатырица, все три окна которой смотрят на морские волны. А как только бросил взгляд Николай на море, то удивился еще пуще: там, где некогда была привязана утлая лодчонка его, теперь красовался самый настоящий рыбацкий баркас, равных коему не было, уж точно, на всем берегу. Понял тогда Николай, о какой помощи говорила давеча ему большая красная рыба, и радостно переступил порог новой своей избы. С той поры, правда, жизнь рыбака Николая внешне изменилась мало: трудился он, как и прежде, то есть по утрам выходил на новой лодке в море; как прежде вечером возвращался домой. Только вот дом Николая был теперь не пустым: вместе с добрым рыбаком жила теперь там и его молодая жена, добрая Нина.

А потом пошли у Николая и Нины дети, следом за детьми внуки. И все-все были счастливы.

Счастья можно достичь добротою своей.

Надо только жить в сердце с радостью.

Если зависть съедает, то стань добрей.

И тогда проживешь ты счастливым.

До старости.

Стань добрее, душевней, спокойнее.

Мир тогда приоткроет в себе все прекрасное.

Жизнь начнется тогда даже очень достойная.

Все плохое исчезнет, останется только.

Лишь ясное.

Зеленый дворец (Узбекская притча).

Саид был богат и жил в зеленом дворце. Окружали дворец этот чудесные фонтаны; по саду что расположился возле дворца, гуляли павлины; специально прибывшие по воле Саида индийские музыканты играли такую прелестную музыку, что случайно услышавший ее прохожий или проезжий застывал на месте и никуда не уходил, пока музыканты не заканчивали игру. И все вокруг дворца Саида утопало в зелени. И сам дворец был тоже зеленого цвета – потому-то и прозвали его зеленым. И Саид носил зеленые одежды, что казалось ему довольно-таки красивым и в придачу гармонировало с цветом дворцовых стен.

Внутри дворца Саида тоже было все очень красиво: на стенах висели картины, привезенные из самой Европы; а ниши в стенах украшали скульптуры, сделанные из кости моржа на далеком Севере, где полгода царит темная ночь, но зато другие полгода властвует светлый день. А еще у Саида было много книг – древних и новых, на языках самых разных. Одни из этих языков были Саиду хорошо знакомы, другие знакомы не очень, третьи не знакомы вовсе. Но даже те книги, язык которых оставался тайной, обладали порою такими красивыми картинками, что невозможно было отвести глаз. В такой роскоши и жил Саид. При этом родни никакой Саид не имел, отца и мать своих он не помнил, а помнил только, как его совсем маленького привел в этот дворец седовласый старец, привел и сказал:

– Это все твое, Саид, отец твой умер и велел свой зеленый дворец передать тебе. Живи теперь здесь, будь хозяином.

Сказав это, седовласый старец ушел и больше никогда не возвращался. А маленького сироту-Саида окружили своей заботой добрые слуги и своим вниманием строгие учителя. Так с той поры и жил Саид в зеленом дворце – рос, взрослел, набирался ума-разума: от учителей своих строгих научился Саид читать на нескольких языках, научился рисовать и играть на нескольких музыкальных инструментах, научился различать на небе ночном звезды и созвездия, научился понимать многие законы природы, освоил математику и игру в шахматы, освоил даже химию. Стал Саид в итоге одним из образованнейших и умнейших людей своего времени. Хотел Саид узнать побольше о своем отце – том самом, что завещал ему этот чудесный дворец и все это окружавшее Саида с детства богатство, да только ни слуги, ни учителя ничего сказать не могли, потому что ничего не знали. Седовласый же старец, который, возможно, и знал что-то, с той самой поры, как привел маленького Саида в зеленый дворец, никогда больше не появлялся. С годами Саид оставил попытки найти родственников, а просто жил в своем дворце: слушал дивную музыку, любовался картинами и скульптурами, павлинами и фонтанами, много читал, сам сочинял, ставил химические опыты, играл со слугами в шахматы… Так шли за днями дни, проходили недели, пролетали месяцы и даже годы. По-прежнему молод был Саид, по-прежнему полон энергии и сил, по-прежнему умел делать все то, чему научили его строгие учителя, по-прежнему был богат, но только что-то такое стало закрадываться в душу Саида, что сам он объяснить не мог. Просто заметил вдруг юноша, что музыка, исполняемая индийским оркестром, уже не так радует его слух, как раньше; что картины европейских мастеров и северные скульптуры не радуют взор; что даже чтение и сочинение уже не доставляют прежнего счастья. Стал даже дворец зеленый тяготить Саида. Чаще начал юноша выходить за пределы дворца, бродить по городу, по песчаным барханам, что со всех сторон город окружали; стал частым гостем на базаре, где торговцы наперебой предлагали свой товар, привозимый с самых разных краев необъятной нашей Земли. Недостатка в деньгах Саид не знал, а потому без труда мог бы купить что-то, что ему бы понравилось.

Однако ровным счетом ничего в этом многообразии Саида не интересовало. Точно так же, как не интересовало его теперь все то, чем заполнены были залы его зеленого дворца. Да, так оно порою случается, что человек, у которого есть все и даже, может быть, больше, чем все, вдруг в какой-то момент утрачивает интерес к чему бы то ни было, напрочь теряет жажду познания или обретения ценностей, становится равнодушным ко всему, что только есть в этом мире. Такого человека уже не привлекает все то, что еще недавно казалось таким заманчивым; не тянет к себе и новое, что могло бы раньше даже не просто заинтересовать, а на какое-то время даже стать чуть ли не смыслом жизни.

Короче говоря, Саидом полностью овладело равнодушие ко всему. К примеру, в прежние времена Саид очень любил общение с другими людьми – со слугами у себя во дворце, со строгими учителями своими, с прохожими, проезжими на городских улицах, с торговцами на базаре, даже, за неимением лучших собеседников, мог раньше Саид разговаривать с павлинами у себя в саду, с фонтанами и даже с деревьями и цветами, что в изобилии окружали зеленый дворец во всякое время года. Но то было раньше, теперь же Саид стал избегать любого общения, стал тянуться к одиночеству. Однако и наедине с собой не находил душевного равновесия. Чуть ли не любимыми словами, которые ныне Саид почти все время повторял самому себе, стали слова «Все равно». Увидит картину, которая прежде казалась такой прекрасной, посмотрит на нее да только рукой махнет и скажет: «Все равно». Услышит музыку, книгу с полки достанет, начнет сам что-то писать или опыт химический ставить, глянет на звездное небо, расставит на доске шахматные фигуры… Но не проходит и минуты, как машет Саид рукой и произносит все то же самое: «Все равно». И с каждым днем, да что там говорить – с каждым часом делался некогда добрый и общительный юноша Саид все равнодушнее и равнодушнее, лицо Саида делалось все грустнее, ничто уже не могло его порадовать, буквально на все, что только происходило, махал Саид рукой и говорил свое излюбленное «Все равно».

И вот как-то раз с отсутствующим взглядом, который теперь стал завсегдатаем на лице Саида, с опущенными руками и повесив нос, бродил Саид по базару – только бросал взгляд на тот или иной товар, хвалимый каким-нибудь бойким торговцем, да тут же махал рукой и говорил: «Все равно». Поначалу в своем равнодушии даже не заметил Саид, как до рукава его халата кто-то дотронулся. Но прикосновение повторилось, и только тогда юноша остановился и посмотрел на того, кто это до него дотронулся: перед Саидом стояла девочка-нищенка.

– Добрый юноша, – ласковым голосом проговорила девушка, – дай мне хотя бы маленькую лепешку, а то не ровен час умру я с голоду.

Саид уже было хотел исполнить просьбу нищенки и дать ей то, что она просит, но тут вновь волна равнодушия накатила на юношу. Махнул тогда Саид рукой и вслух сказал: «Все равно». Развернулся и пошел дальше по базару, уже даже не бросая взгляд свой на выставляемый товар. Девочка же нищенка осталась стоять между торговыми рядами, покачиваясь от голода. По щеке девочки бежала слеза.

Саид же в беспредельном равнодушии своем брел дальше по базару, пока не набрел на самую страшную его часть – на ту, где шла торговля живым товаром, торговля людьми. Равнодушными глазами скользил Саид по закованным в цепи и связанным веревками рабам, как вдруг взгляд юноши невольно остановился на одном мальчике. Что-то в этом мальчике показалось Саиду близким. Но что? Первым порывом было вынуть из кошелька несколько золотых монет, каковых там было много, и выкупить этого мальчика, чтобы тут же отпустить его на свободу. Уже полез за кошельком Саид, но тут рука его, потянувшаяся было к тому карману халата, где кошелек лежал, застыла в воздухе. Потом эта же рука совершила взмах, насквозь пронизанный равнодушьем, а вслед за этим взмахом последовало такое уже знакомое и такое холодное «Все равно». И после этого пошел Саид прочь от невольничьего рынка, а мальчик смотрел Саиду вслед грустными глазами, как давеча смотрела девочка, которой Саид не дал лепешку. «Все равно, – размышлял Саид, – даже спасая одну нищенку от голодной смерти, не сделаешь всех людей в мире богатыми. Все равно, выкупив из рабства одного несчастного мальчика, не сделать так, чтобы в нашем мире совсем не осталось рабов. Все равно…» Тут размышления Саида, уже выходившего с базара, прервала какая-то старуха. Ничего не говоря, старуха взяла юношу за руку и пронзительно посмотрела в Саидовы глаза. Взгляд старухи был столь ярким, что Саид невольно опустил веки, а потом и отвернул голову от старухиных глаз. «Чего ей надо?» – подумал Саид. И уже было собрался спросить у старухи, в чем та испытывает нужду, уже хотел помочь ей, однако вновь, как и всегда теперь, сказал себе: «Все равно». А сказав так, вырвал руку свою из руки старухи да и пошел своей дорогой.

А старуха, подобно девочке-нищенке и мальчику-рабу смотрела Саиду вслед. Смотрела и уже не сдерживала бегущие из глаз слезы. Равнодушный же ко всему Саид по мере приближения к зеленому дворцу своему уже даже и стал забывать про свои встречи на рынке, про девочку, мальчика и старуху, как вдруг остановился и замер как вкопанный. Равнодушья Саида и след простыл, когда увидел юноша, что на том месте, где еще утром стоял его зеленый дворец с картинами и скульптурами, с добрыми слугами и строгими учителями, где зеленел прекрасный сад с красавцами-павлинами и журчащими фонтанами, где разливалась прелестная музыка индийского оркестра, там теперь ничего этого не было, а только до самого горизонта, сколько хватало глаз, царил желтый песок да изредка прерывалась эта желтизна светло-зелеными островками саксаула.

Попытался Саид отогнать от себя все это, надеясь, что перед ним столь частый в наших краях мираж. Но нет, не мираж это был, и не сон, и не видение. Было все это по правде – исчез зеленый дворец, исчез сад, исчезли слуги и учителя, исчезло все, что еще так недавно воспринималось Саидом как всегдашняя часть не только его жизни, но и его самого. Завещанное отцом перестало существовать. Но разве так бывает? А если бывает, то почему? за что? что такого Саид сделал? На эти вопросы юноша не находил ответа. И куда только подевалось все прежнее равнодушие? Стоя посреди барханов и саксаулов, в голос рыдал Саид. Вот уж воистину: что умеем – не храним, а потерявши – плачем. Да разве поможешь горю слезами?

Надо теперь что-то делать, как-то надо жить. Но как? И этого бедный Саид не знал. Только вот в кармане кошелек, в нем несколько золотых монет.

На сколько их хватит? А что потом? Вот сейчас бы Саиду-то нашему кошелек этот бросить в сторону куда подальше, рукой махнуть, сказать свое уже ставшее знаменитым «Все равно» и пойти по барханам, куда равнодушные глаза глядят и куда равнодушные ноги несут. Однако же от ставшего уже таким привычным равнодушия Саида что-то теперь ничего не оставалось. Наоборот: душа Саида вся была в томлениях и метаниях, ибо совсем не знала, как поступить и что делать дальше.

И вовсе не хотелось юноше махать рукой, а слова «Все равно» оказались вдруг забытыми, как казалось, навсегда. И только одно слово всеми красками переливалось перед глазами бедного юноши. И слово это было «Нищета». Вот то самое, до чего осталось сделать только шаг: голод, ветхая одежда, а там недалеко и до рабства. Потерять свободу?

И это возможно в нищете. И вот тут почему-то вспомнились Саиду лица встреченных им на базаре девочки-нищенки, мальчика-раба и бедной старухи. Какой-то ведь это был знак ему, Саиду. Но какой? И на этот вопрос Саид не мог ответить, хотя и чувствовал если не умом, то сердцем, что все эти трое, встреченные им сегодня на базаре, все они имеют к случившемуся к исчезновению зеленого дворца и сада какое-то отношение. И рад бы был Саид вернуться на базар, отыскать хоть кого-то из их троих, однако что им юноша скажет… И тут размышления Саида оказались прерваны – почувствовал вдруг юноша, что позади него кто-то стоит; стоит и глубоко дышит; глубоко дышит и ничего не говорит.

Резко развернулся Саид и, к радости своей, увидел того, кто явно пришел его, бедного Саида, спасти. Был это тот самый седовласый старец, который когда-то давно, когда Саид был еще совсем ребенком, привел его в зеленый дворец. Тогда седовласый старец почти все время улыбался, теперь же лицо его было очень серьезным.

– Ну что, Саид, – довольно-таки грозным голосом сказал седовласый старец, – по-прежнему тебе все равно?

Тут многое понял юноша. Как-то сразу уразумел, что причина нынешнего плачевного положения его не во внешнем мире, а в нем самом, в Саиде, точнее говоря, в том громадном равнодушии, что целиком овладело им, Саидом, в последнее время.

Неужели еще недавно Саиду действительно было все равно? Теперь в это трудно было поверить, потому что теперь Саид уже не был тем равнодушным юношей, каким знал его, скажем, базар. Теперь уж точно он бы никому не сказал это дурацкое «все равно». Но что проку? Дворца-то зеленого нет как не было.

– Добрый старик, – взмолился Саид, – что делать мне? Молю о помощи!

– Что ж, – молвил седовласый старец, – рад хотя бы тому, что осознал ты, Саид, свою неправоту; понял, наконец, что равнодушие порою бывает хуже злобы человеческой. Потому теперь забудь о равнодушии своем, следуй строго за мной, иди туда, куда я тебя поведу. Развернулся седовласый старец и пошел в противоположную от города сторону, пошел туда, где ничего, кроме песка и саксаула, не было. Но Саид ничего не спрашивал и не возражал, а смиренно шел вслед за седовласым старцем. Шли они так до самого позднего вечера. Наконец седовласый старец, который, как казалось, совсем, в отличие от Саида, не устал, остановился и сказал грозным своим голосом:

– Проделали мы с тобой, Саид, большой путь. И теперь настало время отдохнуть, потому ложись спать. А утром решим, что делать дальше. Ничего не стал спрашивать Саид у седовласого старца, целиком доверился ему и, как и было велено, лег спать, подстелив под себя только полы своего же халата. А седовласый старец прилег рядом.

Вскоре оба спали крепким сном. Настало утром, солнце выглянуло из-за бархана. И один из солнечных лучиков – самый озорной – коснулся лица Саида, пощекотал губы, нос и направился на глаза. Нехотя Саид поднял веки и тут только вспомнил, что лежит не в своем зеленом дворце, а посреди пустыни; вспомнил все то, что случилось с ним вчера, вспомнил и едва не заплакал. Однако как только собрался Саид заплакать, то увидал лицо своего спутника – седовласого старца. И лицо это было не серьезным, как вчера, а улыбчивым, даже веселым. Жестом указал седовласый старец куда-то за спину Саида. Юноша обернулся и не мог сдержать восторженного крика – во всей красе взору Саида предстал его зеленый дворец.

Саид вошел в ворота – как и раньше, гуляли павлины, били фонтаны, играл индийский оркестр. Только почему-то у входа в сам дворец стояли теперь не слуги Саида, как обычно, не учителя даже, а трое каких-то незнакомых Саиду людей. Юноша приблизился и тут уже не мог не узнать в этих людях встреченных им вчера на базаре девочку, мальчика и старуху. Кто же это? Что делают они здесь?

В недоумении Саид обернулся к седовласому старцу, который шел сзади. Старец, поймав взгляд Саида и уловив во взгляде вопрос, тихим, а совсем не грозным голосом сказал:

– Это, Саид, твоя родня. Девочка – твоя родная сестра. Мальчик – брат родной. А старуха – мать. Все они ждут тебя в твоем зеленом дворце. Живите богато и счастливо!

Сказал так седовласый старец и исчез, словно его и не было. Саид же все понял. Ну, если и не все, то, пожалуй, почти все. Понял и пошел по дорожке сада мимо павлинов и фонтанов, мимо цветов и деревьев, под звуки индийского оркестра к тому, что потерял когда-то, а теперь обрел вновь, к главному богатству в жизни – к своей семье. На вопросы любые Саид отвечал: «Все равно».

На заботы, на жизнь махал он рукой.

И лишился тогда в этой жизни всего.

И остался покинутый всеми и злой.

Хорошо, что спустя только ночь, отыскался.

Дворец.

Хорошо, что при нем отыскалась родня.

А могло быть и так, что пришел бы конец.

Сытой жизни. И жил бы Саид, лишь себя.

В том виня.

Синий барсук (Русская притча).

Историю эту на заводе нашем знал в прежние годы всякий. Теперь только стали забывать ее за давностью миновавшего с тех времен срока. Вот чтобы помнили о ней, я и решил рассказать эту историю сегодня. Все знают, что при нашем заводе народ сплошь собрался работящий, лодырей у нас не держат. Да и как можно при заводе быть лодырем? Любой скажет, что никак нельзя. Ежели ты лодырь, то найди себе для безделья какое другое место, но никак не наш завод. Это все потому, что работаем мы с металлом, а металл – господин своенравный, постоянного внимания к себе требующий. Стоит кому в литейном цеху или же в цеху кузнечном отвлечься хоть на минутку, так металл тут же почувствует это и норов свой крутой покажет: возьмет и застынет раньше срока или же вовсе не застынет, а по всему полу расплескается. А вы говорите – лодыри. Или вот еще был случай: помощник кузнеца задремал, когда сам кузнец уже механический молот над заготовкой поднял; хорошо, что приказчик, случаем оказавшийся рядом, увидал, да как треснет помощника кузнеца по голове кулаком – тот от боли и от неожиданности проснулся и сразу отскочил; но уж лучше кулаком по голове получить от приказчика, чем молотом от нашего кузнеца.

Так вот и говорю, что народ у нас работящий; лениться, дескать, не только некогда, но часто и опасно просто. Потому-то и удивительно, что в тот год, в который случилась эта история, что я хочу рассказать, при заводе жил юноша, который ничего ровным счетом не делал. Откуда он пришел и ради чего – того на заводе у нас не ведали. Вроде как определили его на работу – стружку от станков возить. Да только до того был тот юноша ленив, что за смену стружкой все в цеху завалит чуть не до потолка, а тачка возчика так и простоит все на том же месте, где стояла и вчера. Где же новый возчик? А он спал всю смену на рогоже за одним из станков. Такой вот оказался ленивец. Звали его, кстати говоря, Алексеем. Несколько дней так прошло, Алексей все спал и к работе не приступал совсем. Старые рабочие уж и стыдили его, и ругали, и бранили даже, а Алексею хоть бы что. Мол, пришел к вам нищим, нищим и останусь, а коли скажете, так уйду таким же нищим. Прогонять, впрочем, Алексея не стали, хотя поначалу и хотели прогнать – кому на заводе лентяй нужен. Однако потом почему-то рассудили, что лентяй лентяем, а вот почему бы нищего-то не пожалеть? Ну и, как часто у нас на Руси бывает, пожалели. Да, часто так у нас случается, что жалеют вовсе не того, кто в жалости нуждается, а того, кто как раз жалости заслуживает меньше всего. Однако как бы там ни было, а пожалели наши рабочие Алексея; решили: пусть живет при заводе да спит со всеми вместе в казарме. Зима, дескать, на дворе, так куда он пойдет? Вот зиму его покормим всем миром, а как весна настанет, ежели работать не захочет, то прогоним. На том рабочие и порешили.

Алексей молча согласился с таким положением, занял лежак в казарме, спал да ел, ел да спал. И вот как-то раз, когда одни рабочие спали после тяжелой смены, а другие трудились на заводе, нищий лентяй Алексей сидел подле печки и грыз сухарь. На улице зима лютует, ветры, мороз свирепствует, а у печи тепло и сухо. Сухарик догрызен, и только было стал Алексей задремывать, как вдруг слышит откуда-то голос словно и не человеческий. Что-то голос говорит и вроде как к нему, к Алексею, обращается. Раскрыл глаза свои Алексей и видит: да это печка раскаленная с ним пытается разговор держать. Решил сперва Алексей, что сон это, видение, каковые не редкость у людей, ничего не делающих – от безделья и не такое привидится да прислышится. Стал Алексей себя щипать, чтобы проснуться, однако же нет – не сон, не видение: печка и правда разговаривает. А голос у печки грозный такой:

– Ты, Алексей, потому беден, что работать не хочешь. Ступай-ка ты, Алексей, нынче же в цех да принимайся за работу, а то случится беда великая, непоправимая. Послушайся ты меня!

И рот у печи такой жаркий, такой горячий. Испугался наш Алексей. Огляделся вокруг – нет, никто речи печкиной, кроме него, нищего Алексея, не слыхал. Так оно и хорошо, что никто не слыхал – может, обойдется? Может, оно и не случится ничего? Может, не надо идти работать? А то так лень – то ли дело здесь, в казарме дремать, не думать ни о чем, никуда не спешить… И что с того, что нищий?

Так зато не работаю! Вот таким вот образом рассуждал Алексей, утешая самого себе, точнее даже, убеждая самого себя в том, что печка ничего плохого ему не сделает, что это она просто так стращала его, бедного, беды великой, о которой печка говорила, не будет. То бишь будет все по-прежнему: рабочие будут трудиться, а Алексей лодырничать. Рассудив так, лентяй Алексей твердо решил печкиных наставлений не слушаться, а жить так, как и до этого жил, то есть ничего не делать.

На следующий день все было по-прежнему. И через день тоже все было по-прежнему. Рабочие в свои смены шли к станкам, в урочный час возвращались в казармы. И только Алексей никуда не спешил, потому что из казармы никуда не отлучался – как и прежде, ел да спал, спал да ел. Три ночи уже минуло с того дня, как печка произнесла перед Алексеем свою речь. И ничего страшного пока что не происходило. Пока что! Только после той самой третьей ночи проснулся Алексей – как водится, проснулся к полудню – глаза еще открыть не успел, а уже поразился какой-то небывалой тишиной. Когда глаза все-таки открыл после своего традиционно долгого сна, то увидел перемены, произошедшие в казарме, пока он, Алексей, спал. Нет, казарма не опустела – все рабочие тут как тут: кто на нарах лежит, кто столуется подле окна, кто играет в домино за столом… Да только неподвижны все! Вот оно, выходит, предсказание печки! Вот какая беда случилась-то! Расстроился Алексей, искренне расстроился, ибо хоть и был он лентяем да лодырем, но человеком черствым, бездушным не был совсем; сразу понял, что пострадали рабочие из-за него; понял, что теперь ему, и только ему положение исправлять. Да, признаться, уже и съесть что-нибудь хотелось, вокруг же даже корочки хлеба не было. Пошел тогда несчастный Алексей прочь из казармы, вышел на заводской двор и ужаснулся еще пуще прежнего: и здесь тоже все, кто только был, застыли словно во сне каком страшном. Вот возчик стоит вместе с лошадью и оба не шелохнутся; вот молочница, приходившая с соседнего села, – как несла крынку молока, да так с ней, с крынкой этой, и застыла; вот урядник – замер будто памятник, так ему, уряднику, и надо, вредный он шибко; а это кто? да это же сам хозяин завода – и его судьба закинула, стало быть, сюда, когда предсказание печки сбывалось.

Побрел голодный и печальный Алексей дальше, решил зайти в цех какой-нибудь, посмотреть, что там делается. Самым ближним к казарме был цех как раз кузнечный. Туда и направился Алексей. Ворота железные были притворены, но Алексей навалился плечом на видавшее виды кольцо – ворота и открылись. И здесь взору Алексея предстала картина, похожая на ту, что видел он прежде в казарме и на улице: в горнах бушевал огонь, а кузнецы возле горнов стояли недвижные, помощники кузнецов тоже были больше похожи на монументы, чем на живых людей. Да даже большой механический молот завис над заготовкой, словно собрался ударить ее хорошенько да задумался, стоит ли делать это, и так в задумчивости и остался висеть в воздухе. Картина, что и говорить, была совсем не радостная. И только было уже собрался Алексей вновь вернуться на улицу да посмотреть, не осталось ли где еды какой завалящей, как тут услыхал голос знакомый, голос печки казарменной. Только была это теперь не печь – печь-то осталась стоять в казарме, где и была всегда, – а был это горн кузнечный; тот самый горн, в котором еще полыхал огонь, хотя вокруг и люди, и инструменты застыли, как казалось, навсегда. Сперва испугался Алексей голоса кузнечного горна, хотел было уже бежать прочь, да взял себя в руки, повернулся к горну и стал слушать:

– Ох, Алексей, ослушался ты воли нашей, не стал работать. Видишь теперь сам, что случилось. Даже если сейчас и захочешь трудиться, Алексей, поздно уже теперь, поздно… Надо делать все вовремя.

– Но что же делать? – воскликнул Алексей. – Как исправить положение? Как вернуть всех их к жизни? Неужели совсем нет выхода?

– Выход-то есть, Алексей, – отвечал кузнечный горн, – только уж больно он сложен, больно труден. Слушай меня внимательно: прямо сей же час ступай-ка ты, Алексей, в дремучий лес, что подступает к забору с севера. Там в лесу найдешь ты большую нору, в той норе живет синий барсук. Он поможет тебе и поможет всем тем, кто здесь сейчас застыл. Иди, Алексей, исправляй свою же ошибку. Только вот дорогу самому тебе найти будет очень трудно…

Делать нечего – несмотря на лютый мороз, пошел Алексей в тот дремучий лес, что начинался сразу за забором завода с Северной стороны. И только вошел в лес, как увидал птичку маленькую, птичку-невеличку; запуталась, несчастная, в сухих ветках и выбраться никак не может. Алексей-то, хоть и был лентяем отъявленным, однако же был человеком добрым – пожалел птичку-невеличку распутал ее да и отпустил на волю. Птичка же сказала Алексею:

– Спасибо тебе, путник. Спас ты меня от верной гибели. Знаю, ищешь ты синего барсука. Ступай за мной – покажу тебе, куда идти надобно.

И пошел Алексей вслед за маленькой птичкой. Птичка летела, Алексей шел. Вот впереди показалась широкая дорогая с проторенным, по всей видимости, недавно санным путем. Здесь птичка покинула Алексея, еще раз поблагодарив его и указав, куда идти дальше. И пошел Алексей по санному пути. И вскоре возле дороги увидал тоненькую и юную совсем березку. Заметил Алексей, что веточка одна у березки была надломлена. Сразу понял Алексей, что если не подвязать эту веточку, то и все деревце может легко погибнуть. Достал тогда юноша свой платок и надломленную ветку перевязал так, чтобы она снова могла расти на березке. Березка низко поклонилась Алексею и сказала:

– Спасибо тебе, добрый юноша! Умерла бы я, если бы не ты. В благодарность за деяние твое укажу я тебе дорогу к синему барсуку. Здесь должен ты свернуть с санного пути направо и идти до самого ручья, который даже в лютый мороз не замерзает.

А там и до норы синего барсука будет недалеко совсем. Сказала так березка, поклонилась вновь Алексею и мягко зашелестела ветками. Алексей же, поклонившись березке, пошел, как деревце и велело, направо от санного пути по узенькой тропинке.

Шел так Алексей, шел и услыхал вскоре журчание ручья, а вслед затем увидал и сам ручей, который даже в самую лютую зиму, в самый мороз свирепый не замерзает. Только вот нынешнее положение этого ручья никак нельзя было назвать благополучным – старая сосна завалилась прямо на русло ручья, перегородила его и в результате получилась самая настоящая запруда, какие часто на наших реках делают, например, бобры, а иногда, что греха таить, и люди. Затапливает тогда вода все вокруг и начинает застаиваться. Оно, конечно, запруда может быть нужна, скажем, на мельнице. Но здесь-то, в лесу, какая может быть мельница? Ясно одно – ручей надо спасать. Алексей подхватил ствол сосны и, всеми силами навалившись, сдвинул-таки его с русла ручья к радости никогда не замерзающей водички. Хлынул ручей в образовавшуюся прореху, вскоре бежала вода так, как и положено было ей бежать природой. Ручеек, никогда не замерзающий, сказал тогда Алексею:

– Спасибо тебе, человек добрый! Век не забуду я доброты твоей! Спас ты меня от замерзания, ведь если бы не ты, то водица моя застоялась бы, застыла да и замерзла, а к весне из ручья превратился бы я в пруд, а к осени – в овраг сырой. Спасибо тебе! Нора же барсука синего, которого ты ищешь, находится сразу за мной. Ты, добрый человек, перешагни через меня, не бойся, ведь теперь я совсем не широкий, а как перешагнешь, так слева увидишь пень, от него пройди по тропинке тридцать шагов, там и будет нора синего барсука.

Поблагодарил Алексей никогда незамерзающий ручеек, перешагнул через него и сразу же по левую руку увидал пень, о котором сказал ручеек. А как отсчитал от пня этого тридцать шагов, то прямо и уткнулся в нору, откуда раздавался сильный храп. Заглянул туда Алексей, а навстречу ему высунулась острая мордочка.

– Так это ты, синий барсук? – спросил Алексей.

Мордочка ему отвечает:

– Нет, Алексей, я не синий барсук, я жена синего барсука. Муженек же мой, как всегда, дрыхнет. Лентяй он у меня, лежебока, лодырь, каких еще поискать. Вход в нору обваливается, барсучатам есть нечего, а синий барсук знай себе спит и ничего не делает. Когда же проснется, то только ест; ест то, что мне удается раздобыть. Поест синий барсук и снова спать заваливается.

Выслушал Алексей барсучиху и вдруг все-все понял – понял, что сам он ничуть не лучше барсука этого синего, такой же лентяй, лежебока и лодырь. И так стало стыдно Алексею, что перво-наперво решил он несчастной барсучихе помочь. И откуда только уменье взялось, а очень скоро был отремонтирован вход в нору. Вслед за тем барсучата были накормлены корешами да ягодами, что удалось Алексею добыть из-под снега, а там и синий барсук проснулся. Тут уж барсуку синему стыдно стало оттого, что его нору чинил и его барсучат кормил кто-то посторонний. Впрочем, синий барсук не стал себя исправлять, а, поев то, что недоели его барсучата, снова завалился спать. На то он, синий барсук, и нужен, чтобы своим примером стыдить себе подобных. Алексей же только усмехнулся, выслушал благодарность барсучихи и пошел себе прочь из лесу, дошел до пня, потом через ручей, никогда не замерзающий, потом по тропинке до березки, потом по санному пути, снова по тропинке и вышел на опушку – прямо к забору, за которым и начинался наш завод. Вошел Алексей в заводские ворота и вздохнул с облегчением: завод жил своей обычной жизнью – возница вел под уздцы лошадь, молочница несла крынку с молоком, урядник бранился с управляющим, с озабоченным лицом спешил куда-то хозяин завода. Заглянул в кузнечный цех – там вовсю кипела работа. Побежал тогда Алексей в казарму – там все тоже было по-прежнему все были живы и здоровы. Порадовался Алексей и сразу к старосте нашему – проситься на работу.

Удивились рабочие, что лентяй всем известный вдруг работать захотел, да виду не подали – дескать, пусть работать начнет, а там время покажет, что он за работник. Вечером же Алексей, поглядывая на горящую печь, рассказал про синего барсука и про все то, что с ним приключилось нашим рабочим. Рабочие же одни поверили, другие не очень, да дело-то не в том. Важнее, что стал в итоге Алексей одним из лучших кузнецов на заводе, а кто работает, тот, как известно, и денег много получает. Так было и с нашим некогда ленивым и нищим Алексеем, который стал вскоре не только работящим, но и богатым. Только синий барсук в дремучем лесу по-прежнему спал да ел и примером своим стыдил всех лентяев и лодырей.

Был лентяем Алексей,

Но судьба сложилась так,

Что проник он в суть вещей.

И теперь он не бедняк.

Всякий лодырь знает пусть:

Жизнь – не только еда со сном.

И тогда исчезнет грусть,

Если только жить трудом.

Притчи для здоровья детей и их родителей.

Край земли.

Было это давно-предавно. Тогда еще люди верили, что земля совсем плоская, как блин. В те давние времена люди жили долго-долго, не то что люди нынешние. Занимались они разными полезными делами: кто рыбу ловил, кто на охоту ходил, кто зерно и овощи растил. Тогда всего всем было вдосталь, и люди не ссорились между собой, а друг другу помогали. Но вот еда: их становилось все больше и больше. С каждым годом все больше на свет появлялось младенцев. А старики не торопились уходить в мир иной. И стали мудрецы бояться, что людей станет так много, что плоская, как блин, земля перевернется – и все с нее свалятся и погибнут. Это было очень страшно, и люди стали думать, как им избежать такой беды.

– Если мы свалимся, – говорили они, – то совсем непонятно, где мы окажемся. И что мы тогда станем есть? Будет ли там, куда мы попадем, еда? А будет ли питье? А где нам спать, из чего построить себе новые дома?

Такие мысли очень их печалили. И они все время думали, думали, что им делать, чтобы земля не перевернулась. И тут один мудрец сказал:

– Я знаю, как помочь нашей беде. Один человек должен покинуть землю. Во-первых, тогда она станет легче на его вес, а во-вторых, он сможет разведать, как там, за ее пределами. Может быть, все не так и плохо. Может быть, там, где он окажется, много еды и питья – тогда он вернется и расскажет нам об этом. И самые молодые и сильные смогут покинуть землю и освоить новые территории.

Все, кто слышал эту речь мудреца, подивились его мудрости и сказали:

– Да, мудрейший. Ты указал нам путь к спасению. Мы прославим твое имя, ты – самый умный из всех живших на земле людей.

Но одна женщина робко спросила:

– Мудрейший, скажи, а кто… кто должен будет покинуть землю? Как мы его выберем? Или он должен сделать это по своему желанию?

Женщина почему-то думала, что придется покинуть землю ее единственному сыну – так подсказывало ей материнское сердце. А ей очень этого не хотелось, она готова была сама уйти, лишь бы все было в порядке у ее ребенка. И потому она задала свой вопрос.

Задумался мудрец. Ему нечего было с ходу ответить женщине. Он понимал, что никто не хочет уходить с насиженного места. Здесь, на этой плоской, как блин, земле, жили деды и прадеды каждого, здесь каждый родился и пригодился. Наконец мудрец изрек:

– Покинуть землю должен тот, кто не знает, зачем он живет на ней. Пусть каждый выйдет и скажет, в чем смысл его жизни. А кто не сможет сказать – тот покинет остальных.

Мудреца поддержали. И вот люди стали выходить по одному и говорить, каждый о себе и за себя (в те далекие-далекие времена людей было еще не очень много; достаточно для того чтобы земля, плоская, как блин, могла перевернуться под их тяжестью; но все же столько, что все могли выслушать каждого).

– Мы живем, чтобы ходить на охоту, – говорили одни.

– А мы – чтобы грибы собирать!

– Мы рыбу ловим.

– А мы детей растим.

– Мы, мудрецы, все время думаем обо всем.

– А мы шьем одежду!

Целый день слушали люди, зачем живет каждый из них. И вот настал черед последнего юноши. Им как раз и был сын женщины, задавшей мудрецу вопрос. Он был совсем молодой, невысокий, светловолосый. Когда он вышел на середину круга, лицо его засияло, озаренное солнцем.

– Я не знаю, зачем я живу, – честно признался он.

– Постой, – закричала его мать, она очень боялась, что ее сын вынужден будет покинуть землю, и очень не хотела этого. – Ты же выращиваешь зерно! Люди добрые, не верьте ему, что он не знает, зачем живет: он знает, он хлеб растит!

– Ну что ты, мама, – грустно сказал он и отстранил ее. – Это же не может быть смыслом жизни. Что ты… Я не знаю, зачем я живу, – снова повторил он, – и я готов покинуть землю.

Люди расступились перед ним, и он пошел навстречу закатному солнцу. И очень скоро он покинул поле видимости собравшихся в круг людей. И они поняли, что он – ушел.

…Много времени не было о нем ни слуха ни духа. Умер тот мудрец, который предложил одному человеку покинуть плоскую, как блин, землю. Состарилась мать того юноши, но не забыла его. Она каждый день ждала его возвращения. Она говорила:

– Видите, он ушел, и земля не перевернулась. Значит, он спас всех нас своим уходом! Наверное, он нашел там, куда ушел, много еды и питья, наверное, он построил себе там дом. Но я точно знаю, что однажды он придет и расскажет нам, как оно там, куда он ушел. Так говорит мое сердце.

И вот однажды со стороны, противоположной той, куда когда-то, много лет назад, ушел светловолосый юноша, показался путник. Он опирался на крепкий деревянный посох. У него были светлые глаза и волосы, его рыжеватая борода спускалась почти до пояса. Люди сбежались посмотреть на него: вот было диво, откуда он взялся, этот странный путник? Неужто пришел… из другого мира? Ведь земля плоская, как блин, и все на ней знают друг друга – а этого человека никогда не видели.

– Кто ты и как сюда попал? – спросили его.

И вдруг старая женщина, мать того юноши, что когда-то ушел, выбежала вперед и закричала:

– Этой мой сын! Он вернулся, я знала, что он придет! Это мой сын! Она обняла путника и прижалась к нему, плача у него на груди от счастья. А он гладил ее по волосам и говорил, обращаясь ко всем собравшимся:

– Да. Это правда. Я ее сын. И меня не было тут много лет, потому что я… шел все это время. А теперь я пришел обратно, к вам.

– Расскажи, что ты увидел, когда сошел с земли? – загомонили вокруг. – Что – там? И как ты с нее сошел?

– Я… никуда не сходил, – улыбнулся он. – Я все шел и шел прямо. Изо дня в день. Иногда солнце пекло меня. Иногда дождь мочил. А иногда меня засыпало снегом. Я шел и шел, чтобы добраться до края нашей земли, плоской, как блин, чтобы сойти с нее. У меня не было смысла жизни, пока я выращивал хлеб. Но теперь он появился. Я хотел сойти с земли и спасти тем самым других людей. Я искал край земли. Я ничего не боялся, ни смерти, ни безвестности. Я шел и точно знал, что это мой Путь. Но… края все не было. И вот, через много лет, я вернулся сюда – на то место, с которого ушел. И это значит… – он задумался.

– Что, что это значит? – закричали люди, они были взволнованы и понимали, что сейчас услышат что-то удивительное.

– Это значит, что края земли – нет! – изрек он. – Земля – круглая! И никто с нее никогда не свалится.

Люди молчали, подавленные величием изреченной мысли. Привычный плоский мир только что перестал существовать, а ему взамен появился мир новый, большой, объемный, незнаемый. Значит, земля, плоская, как блин, не перевернется и никто с нее не свалится. Выходит, этот человек спас всех, правда, не так, как предполагал. Но главное – свершилось! Гибели людей не произойдет! И теперь это известно всем!

– И… везде можно ходить на охоту? И рыба есть? И овощи растут? И вода есть? – стали спрашивать путника люди.

И он подробно и обстоятельно ответил на все вопросы. А потом на другие вопросы. И еще. И еще. Его объявили великим мудрецом и спасителем. Многие, наслушавшись его рассказов, ушли жить в другие земли. Все считали обязательным посоветоваться с ним, прежде чем начинать какое-то дело. И он давал советы и рассказывал о том, что знает.

Дни бежали за днями. Мудрец похоронил свою мать и сам состарился. Он каждый день говорил с людьми, а потом просто сидел на крыльце своего дома, дымя трубкой. Никто не знал, о чем он думал в такие часы, но было ясно, что он думает о чем-то очень важном. Однажды утром он не вышел на крыльцо. Когда его хватились, оказалось, что дверь в его дом не заперта, но его там нет. И с тех пор его никто больше не видел. Поговаривали, что он снова ушел что-то искать, ибо он такой особенный человек Пути. Он оставил на столе листок, на котором были такие стихи:

Кто-то сеет, кто-то жнет,

Кто-то просто так живет.

Но без знания Пути.

Смысла нам не обрести.

Путь – особая дорога.

Путь – один, тропинок – много.

Смысл у каждого один —

Путь меж сопок и равнин.

Черепаховый гребень.

Было это в давние-стародавние времена. Жили в одном приморском городе муж да жена. Друг друга любили, в церковь ходили, стариков почитали, никого не обижали. И было у них в жизни все – да не все. Хватало мужу на кружку пива, жене хватало на новое платье, хватало родным подарки купить, хватало – и о себе не забыть. Дом у них был справен и богат, а перед домом – прекрасный сад. Там и яблони росли, там и груши росли, и цветы там цвели, и птицы гнезда вили и в них птенцов выводили. Только у птиц – птенцы, у кошки – котята, у собаки – щенки, а у них – никого. Год за годом – и все никого. И вздыхали они от тоски.

Жена говорила мужу:

– Зачем я тебе такая? Не рожу тебе ни дочку, ни сыночка. Такая я разнесчастная. Давай я уйду из дома куда глаза глядят. А ты всем скажешь, что я утонула в море. А потом приведешь в дом женщину, которая станет тебе хорошей женой и родит тебе деток, утешение в старости и наследников твоего любимого дела.

– Ты с ума сошла! – отвечал муж. – Никакой другой жены мне не надобно. Только ты у меня и есть на всем белом свете, а других женщин я не вижу, не замечаю. Нет у нас детей – значит, Бог не дает. Станем молиться, и он над нами сжалится.

И они каждый день молили Господа, чтобы родился у них ребеночек. Но годы шли, а детей все не было. И вот однажды пошла женщина (а звали ее Анной) к морю. Села она на камень, о который волны бьются с тех самых пор, как это море появилось, стала смотреть на воду и думать. Думала она о своем любимом муже, и о доме, и о том, почему у них так и нет детей, да, в общем, и не думала особенно, не произносила про себя никаких слов, не задавала сама себе вопросов, а просто смотрела на воду. При этом она распустила свои роскошные каштановые волосы, расчесала их черепаховым гребнем, что достался ей еще от ее бабушки, и заколола им же на макушке.

И вдруг взгляд Анны, смотревшей на воду, скрестился с чьим-то взглядом. Она сначала почувствовала, а потом поняла, что кто-то смотрит на нее из воды! Ей бы испугаться, вскочить и убежать. Но Анна ощутила такой острый приступ любопытства, что даже вперед подалась: кто это из воды смотрит на нее? неужели просто рыба? а ну как русалка? или морской черт? или какой утопленник? а может, это сам морской царь подплыл к берегу и теперь ее разглядывает?

Вопросов много – мало шансов получить на них ответы. Анна изо всех сил всматривалась в воду, но этого ей показалось мало, и она обратилась, сама не зная, к кому:

– Есть ты или нет, но я поймала на себе твой взгляд. Пожалуйста, если ты мне не примерещился, дай знать, кто ты, почему на меня смотришь и что тебе от меня надо?

– Похвально, что ты такая любознательная, – отозвался высокий голос. – Ну да, я на тебя смотрю, приглядываюсь, ты мне, в общем, пожалуй, нравишься.

– Но кто ты и зачем ко мне приглядываешься? – Анна была не робкого десятка и решила выяснить все, что можно.

– А то ты не знаешь. Смотри! – с этими словами из воды показалась большая голова морской черепахи, а затем и огромный черный панцирь.

Анна никак не ожидала увидеть черепаху и переспросила:

– Это ты, что ли, ко мне приглядываешься и разговариваешь со мной?

– Ну да, я, – ответила черепаха. – Неужто кто другой?

– А… что тебе от меня надо?

– Мне от тебя – ничего, – голос черепахи был ровный и какой-то равнодушный. – Это у тебя нужда во мне…

– С чего это ты взяла? – удивилась Анна.

– Ты только что провела волшебный обряд и вызвала меня, – сказала черепаха.

– Ты меня, наверное, с кем-то путаешь… Я тебя не вызывала! Я вообще о тебе ничего не знаю!

– Ни с кем я тебя не путаю, – возразила черепаха. – Вон у тебя гребень в волосах!

– Ну и что? Мало ли у кого в волосах гребень?

– Ты пришла к морю в семь часов вечера седьмого числа седьмого месяца июля, села на черепаший камень, нагретый солнцем, и трижды провела по волосам черепаховым гребнем. И ты еще будешь говорить, что не звала меня.

Тут Анна сообразила, что теплый камень, на который она села, был похож на панцирь большой черепахи. Значит, сама того не зная, она выполнила некий обряд, о котором говорит черепаха. И теперь, вероятно, вправе просить от черепахи каких-то услуг!

– Ну да, – сказала Анна, – так и есть. Я просто проверяла тебя, все ли ты правильно понимаешь.

– Первый раз в жизни меня проверяют, – проворчала черепаха. – Никогда такого в заводе не было. Странные люди нынче пошли. Ну да ладно. Что ты хочешь от меня, зачем звала? Меня никто не вызывал уже три сотни лет, я думала, честно говоря, что про меня уже вообще все забыли.

– Да что ты, помним! – утешила черепаху Анна. А сама подумала: «Наверное, моя бабушка ничего не знала об этом волшебном гребне и о черепахе! А гребень-то вон какой старый, должно быть, перешел ей от ее бабушки, а той – от ее… скорее всего, ему как раз и будет триста лет, а может – и больше, кто знает».

– Куда уж мы без тебя?.. Просто тревожить по пустякам не хотим. Но вот я… Знаешь, у меня ведь все есть, да не все.

– Денег надо? – догадалась черепаха.

– Да хватает нам с мужем денег.

– Хочешь прожить до 250 лет? Так ты рано пришла, у тебя еще свой срок до половины не дошел…

– Нет, не то. Послушай, у нас нет детей. Я очень, очень хочу мальчика или девочку. А можно – сразу обоих. А муж-то как обрадуется, если у нас появится ребенок!

– Это можно сделать, – сказала черепаха. – Будет у вас ребенок. Но учти: будут у вас и большие испытания. Ты готова их вытерпеть?

– Ничего, – сказала Анна. – У нас есть все, да не все. И оттого что нет детей, жизнь какая-то тусклая и бессмысленная. Вытерпим любые неприятности.

– А к лишениям ты готова?

– Муж мой богат, да только богатства его – ничто в сравнении с тем, что нет у нас детей.

– А разлуку ты переживешь?

– Все я переживу, лишь бы родить моему супругу наследника.

– Тогда вставай мне на панцирь, – сказала черепаха, Анна так и сделала, и черепаха вдруг очень быстро поплыла. Анна не успела глазом моргнуть, как оказались они в открытом море, а в скором времени принесла ее черепаха на чужой берег. Анна сошла с нее на незнакомую землю, и черепаха тут же скрылась под водой.

Огляделась Анна и увидела дорогу, ведущую от моря. Пошла она по ней и шла почти весь день, прежде чем оказалась в незнакомом городе. Хотела попроситься на ночлег в каком-то доме, да там ее не поняли: люди говорили на своем языке. Тогда нашла Анна родник с водой, присела возле него да так ночь и скоротала. А наутро пришли люди, она с ними жестами объяснилась, и ее отвели в одно место, где нужна была служанка. Там Анна осталась жить. Она прибиралась в доме, выполняла работу в саду, за это ей давали кров и пищу. Так прошло много месяцев, и у Анны родился мальчик. Все это время Аннин муж (звали его Никифор) не находил себе места. Он знал от людей, что последний раз жену его видели у моря.

И бесконечно сокрушался этот добрый человек, думая, что его любимая утопилась, чтобы он смог жениться на другой женщине, которая родит ему наследника. Когда ему приходили в голову такие мысли, он сам не хотел больше жить, так убивался по Анне. Но природный оптимизм брал свое. Никифор надеялся на чудо: вдруг Анна как-нибудь снова окажется дома, вдруг что-то такое произойдет… Каждый день приходил он на берег моря – туда, где в последний раз видели его жену. Каждый день смотрел вдаль, будто его милая жена могла оттуда появиться.

И вот однажды пришел он к морю, как обычно, сел на большой плоский камень, нагретый солнцем, и стал смотреть в воду. И вдруг услышал тонкий голос:

– Уже пора, Анна тебя ждет, а с ней ваш маленький сынок. Снаряжай корабль, пускайся в путь!

Огляделся Никифор по сторонам – никого нет. Потер глаза, почесал уши – вроде все как всегда. Только вот что за голос ему примерещился? «Наверняка заснул на вечернем солнышке», – подумал он. Однако те слова, что услышал он у моря, запали ему в душу. Пораздумывал он денек-другой, да и решил и вправду снарядить корабль и отправиться в дальние страны.

Сказано – сделано. Взял Никифор все свои деньги, купил разных товаров и поплыл ими торговать. Плыл он долго-долго, и разыгралась на море буря. Три дня бросало корабль с волны на волну, а на третий день прибило к незнакомому берегу – и разбился он о скалы. Утонули все спутники Никифора, он один чудом спасся. Товар его, конечно, в море потонул вместе с кораблем.

Выбрался Никифор на сушу, огляделся, увидел перед собой дорогу и пошел по ней. Шел весь день – и оказался в чужом городе, где все люди говорят на непонятном языке. Делать нечего, постучал он в первый попавший дом. И открыла ему дверь… его жена Анна, а за подол ее платья держался маленький мальчик, как две капли воды похожий на Никифора. Заплакали Никифор и Анна от радости, обнялись, расцеловались, друг на друга наглядеться не могут. Отец сынка своего к груди прижимает, он и думать не мог, что все так обернется! Попросила Анна хозяина своего взять Никифора в дом конюхом. Так и стали жить дальше. И прожили год, а может, два; и родилась у них дочка.

И дальше время бежало, вот уже сынок и дочка Анны и Никифора стали сами к морю бегать. Однажды дочка (ее назвали, как маму, Анной) заколола старым маминым гребнем волосы и пошла на берег. Села она на большой теплый камень, распустила волосы, расчесала их и снова заколола на макушке. Приплыла к ней большая морская черепаха и спросила:

– Что ты хочешь, молодая госпожа?

– А что ты можешь? – ответила вопросом на вопрос Анна.

– Тебе денег надо? – как когда-то ее матери, предложила черепаха.

– Да. И много! Я хочу, чтобы у нас было столько денег, чтобы мы все, мама, папа, брат и я, вернулись на родину! И чтобы зажили там хорошо!

– А больше ничего не надо? – удивилась черепаха.

– Да нет, – ответила девочка.

– Тогда вот что, – сказала черепаха. – Дайка мне свой гребень, а я скажу тебе, где лежат нужные тебе деньги.

Анна отдала гребень черепахе. Она не боялась, что та ее обманет, тем более что не слишком дорожила старым гребешком, у которого уже сломались два зубчика. Но черепаха не обманула Анну. Она указала ей место, где закопан старинный клад. Анна с братом взяли лопаты и достали из земли сундучок с червонцами. Этих денег хватило, чтобы вся семья Никифора и Анны села на корабль и вернулась восвояси.

Так Никифор и Анна со своими детьми оказались у себя на родине, в своем доме, перед которым был прекрасный сад. И стали они жить там в радости и счастье. А старую черепаху больше никто не видел. Но память о ней осталась. Ведь не будь ее, не продлился бы род Анны и Никифора. С тех самых пор повелось в том роду, что когда мама причесывает дочку, то всегда рассказывает ей эту сказку про старую морскую черепаху.

Принц-ослик.

Было это в стародавние времена в одном небольшом королевстве. Правил им веселый и добрый король Фридрих, а рядом с ним на троне сидела красавица-королева Лаура. Ее золотые локоны напоминали расплавленное золото; кожа была цвета слоновой кости и как будто светилась; глаза-изумруды загадочно сияли из-под черных как смоль загнутых ресниц; у королевы Лауры были самые нежные руки на свете, самый звонкий и мелодичный голос, самая тонкая талия. В общем, королева была само совершенство, знала об этом и очень гордилась своей красотой. А всех других женщин считала дурнушками и относилась к ним с надменным высокомерием. Не делала исключения королева Лаура и для своей свекрови, герцогини Жозефины. У той сын Фридрих был поздним ребенком, и герцогиня Жозефина очень располнела и подурнела после рождения наследника. Но она на это не обращала внимания, потому что знала: самое главное она сделала – подарила будущего короля своему родному королевству. Вот на воспитании будущего короля она и сосредоточилась, совершенно забыв о себе и каждую минуту отдавая своему дорогому, любимому сыну. Фридрих рос счастливым человеком, потому что с детства его окружала любовь. Он был с детства очень привязан к матери, и когда стал королем, продолжал питать к ней самые нежные чувства и каждый вечер заходил к герцогине Жозефине выпить чаю, сыграть в дурака и получить материнское благословение на сон грядущий.

И вот король Фридрих женился, и молодая королева оказалась ослепительно красива. Ликованию всего королевства не было границ. Целую неделю на улицах столицы отплясывали карнавалы, целую неделю вино лилось рекой за здоровье молодых, а по вечерам над городом сияли фейерверки. Молодая королева Лаура с самого начала стала ревновать мужа ко всем женщинам. Она выжила из дворца всех хорошеньких служанок, не приглашала на приемы ни одну женщину моложе сорока лет, будь то хоть жена главного министра. Король Фридрих был влюблен в свою жену и ничего не замечал: он с удовольствием потакал всем ее капризам и разрешал делать все, что ей заблагорассудится. Но единственно, во что он не допускал свою благоверную, – так это в отношения со своей матушкой, герцогиней Жозефиной. Он, и женившись, по-прежнему, как во время холостой жизни, продолжал навещать герцогиню перед сном. И это очень не нравилось королеве Лауре.

Тогда придумала она способ, как не пустить мужа к матери. Однажды ближе к вечеру королева Лаура сказала королю Фридриху, что сильно занедужила и чувствует себя на грани жизни и смерти, и просила находиться при ней неотлучно:

– Фридрих, муж мой! – сказала королева Лаура слабым голосом. – Я умираю, побудь, пожалуйста, со мной при последних моих минутах, я хочу, чтобы глаза мои увидели последним тебя, любовь моя…

Услышав такие слова, король Фридрих, конечно, не пошел к своей матери, а провел весь вечер у постели королевы Лауры. Той только этого и было надо! Она заснула, держа мужа за руку – и была очень довольна, что не пустила его к «этой старой толстой дуре» (так она мысленно называла свекровь). Наутро королева Лаура сказала супругу, что ей лучше, встала, изволила позавтракать, приняла ванну, совершила утренний туалет. Король Фридрих уже было порадовался, что все так хорошо окончилось, но к вечеру королеву снова «залихорадило», и он снова сидел у постели умирающей жены.

Так продолжалось две недели: к вечеру ей становилось резко хуже. Каких только врачей не приводил к ней король Фридрих! Все руками разводили. У королевы была какая-то странная, ни на что не похожая болезнь, о такой никто никогда не слышал. (А мы-то с вами знаем, что это была никакая не болезнь, а обычная женская хитрость.).

Однажды вечером, когда королева Лаура в очередной раз «умирала», дверь в ее покои отворилась и, грузно переливаясь, вошла герцогиня Жозефина.

– Оставь нас, – сказала она королю Фридриху, почтительно вставшему при виде матери с колен (а он всегда стоял на коленях у постели умирающей жены). Он исполнил материнское приказание, хотя королева Лаура в этот момент закатила глаза и начала изображать глубокий обморок. Из этого состояния ее вывела холодная вода: герцогиня Жозефина, недолго думая, взяла графин, набрала в рот воды и брызнула в лицо невестке. Королеве Лауре, хотела она того или не хотела, пришлось «очнуться». И тут она услышала:

– Дорогая моя невестка, хватит притворяться. Думаешь, я не понимаю, почему ты умираешь каждый вечер? Чтобы не пускать ко мне сына, короля Фридриха! Ты ревнуешь его! Мне жалко моего сына, я люблю его больше всего на свете и не хочу, чтобы он страдал, разрываясь между нами. Не устраивай ему больше спектаклей. Я приняла решение: я уезжаю, далеко, навсегда. Теперь король Фридрих будет безраздельно принадлежать тебе. Но учти, что ты за это заплатишь дорогой ценой. Ровно через год у тебя родится сын, которого ты станешь любить больше всего на свете, как я люблю моего Фридриха. Но он превратится… в осла! И будет ослом до тех пор, пока не найдется добрая и красивая девушка, которая полюбит его и захочет взять в мужья. Сказав это, герцогиня Жозефина не дала королеве Лауре опомниться, снова набрала в рот воды, брызнула той в лицо, повернулась и ушла.

Все получилось так, как она сказала. Герцогиня Жозефина в ту же ночь уехала из королевства. Король Фридрих с этого дня стал безраздельно принадлежать своей супруге, королеве Лауре, а та родила ему через год золотоволосого наследника. И так королева Лаура любила своего сыночка, так его баловала, что обо всем на свете забыла. Одна ей была отрада – чтобы он улыбнулся ей. Она только и ждала, когда у принца Фердинанда (так его назвали) появятся первые зубки, когда он сделает первый шажок, когда произнесет первое слово. Совсем погрузившись в уход за ребенком, королева Лаура махнула на себя рукой, перестала заботиться о своей красоте, следить за фигурой. И вскоре она располнела, подурнела, утратила былую грацию и прелесть. И король Фридрих начал уже посматривать на других дам, но королеве Лауре до этого не было дела. Она была вся в своем сыне, принце Фердинанде.

Когда ему исполнился годик, во дворце был званый пир. Кто только не пришел, чтобы засвидетельствовать почтение королю и королеве и принести подарки их наследнику. В разгар вечера, когда уже никого не ждали, вошел посыльный и сказал, что принес подарок от герцогини Жозефины. Королева Лаура хотела помешать ему подойти к принцу Фердинанду, но не успела: располнев после рождения ребенка, она потеряла былую проворность. У нее на глазах посыльный раскрыл сверток и протянул принцу что-то серое. Мальчик, смеясь, протянул ручки, схватил… ослиную шкуру (а это была именно ослиная шкура!) и прижал ее к себе. И она тут же, на глазах у всех, приросла к нему! И вот уже посреди нарядно убранного зала во дворце стоял не принц, а маленький ослик!

Гости в смятении покинули праздник, королева упала в обморок, а король Фридрих схватил ослика и потащил в дальние покои. Там он тщательно осмотрел животное в надежде снять с сына странный карнавальный костюмчик… Но – увы! – только убедился, что перед ним самый настоящий осел, а не человек.

Ситуацию эту постарались скрыть, чтобы она не стала достоянием праздных пересудов. Осла на следующий день под покровом ночи выдворили из дворца, отвели в чистое поле и оставили там пастись. Король Фридрих пытался ободрить королеву Лауру, но она была безутешна. Целыми днями она только и делала, что заедала свое горе и тоску по своему сыночку сластями и пирожными и запивала сладкими винами. И в скором времени превратилась она в бесформенную обрюзгшую страхолюдину, неопрятную и вечно пьяную. С такой королевой король Фридрих жить не мог и в один прекрасный день выгнал ее.

Так и закончилась семейная жизнь некогда самой прекрасной и счастливой королевы Лауры. А дальше сказка не о ней. А… о принце-ослике. Оказавшись в поле, принц-ослик Фердинанд прекрасно себя почувствовал. Целыми днями он только и делал, что щипал траву, гонялся за бабочками, пил вкусную прохладную воду из лесного источника. Однажды попался принц-ослик на глаза крестьянину, пришедшему в лес за дровами.

– Ух ты, осел! – сказал тот. – Ничей осел! Ну, раз он ничей, значит, теперь мой!

Крестьянин накинул ослику на шею веревку и повел к себе домой. Он назвал своего ослика Боно, поставил в стойло и стал перевозить на нем тяжести. Боно был очень кроток, никогда не упрямился, хоть и был ослом. А иногда, по вечерам, стоя в своем стойле, он плакал, потому что очень скучал по дворцу, и по своей маме, и по королю Фридриху. Но что было делать: ведь он стал ослом, а ослы во дворцах не живут!

Ослик Боно служил своему хозяину верой и правдой целых семнадцать лет. Он стал уже стареньким, но изо всех сил старался быть полезным людям. Ведь ослик все это время помнил, что он – на самом деле человек, потому только людей и любил. Особенно же любил ослик Боно хозяйскую дочку Марту. Да и девушка любила своего ослика, он был для нее лучшим другом.

Когда Марта была совсем крошкой, Боно иногда доверяли качать ее колыбель, и она тянула к ослику ручки, теребила его за уши и смеялась. Потом Марта подросла, и они с Боно часто ходили в лес – за родниковой водой. Марта нередко обнимала своего ослика за шею, целовала в морду и говорила: «Милый ты, мой Боно! Я люблю тебя больше всех на свете. Ну почему ты не человек? Был бы ты парнем, вышла бы за тебя замуж!» Марта смеялась и не замечала, что из глаз Боно в такие минуты катятся слезы. Ей и в голову не приходило, что ее ослик – совсем даже и не ослик.

И вот, когда Марте исполнилось 16 лет, отец решил отдать ее замуж за одного богатого пятидесятилетнего вдовца. Жених приехал, стали говорить о свадьбе. А Марта совсем не хотела за него идти, она его боялась. Пришла она вечером в стойло к любимому своему ослику Боно и сказала ему:

– Боно, ты должен меня спасти. Если мы сегодня с тобой не убежим, то я брошусь в пруд или повешусь в лесу на кривой осине. Лучше смерть, чем замужество! Никогда я не выйду за этого мерзкого старика!

Ослик выслушал Марту, потерся ушастой головой о ее руки и подставил ей спину, что означало: «Садись, хозяйка, я тебя увезу туда, где никто тебя не найдет и не выдаст насильно замуж!».

Оседлала Марта Боно, и пустились они в путь. Всю ночь ехала девушка на ослике через лес, потом передохнули они немного – и снова отправились куда глаза глядят. То есть – куда глядели ослиные глаза, потому что Марта всецело положилась на своего друга.

Прошло в пути у них три дня, и ослик привез Марту к монастырским воротам. «Вот как, – подумала девушка, – значит, мне суждено стать монашкой. Ну что ж, пусть так, всяко лучше, чем замуж идти за нелюбимого. И ослик мой со мной будет». Открылись ворота, и взошла Марта на монастырский двор, ведя Боно в поводу. А навстречу им выходит настоятельница монастыря: сама грузная, полная, идет-переваливается, а на голове – особый черный монашеский убор.

Увидала она девушку с ослом – и расплакалась. Подошла она к ним и – к изумлению Марты – взяла осла за уши и расцеловала ему морду. И осел заплакал. Марта стоит, ничего понять не может. Тут рассказала ей старая монахиня всю историю ослика Боно. А была эта монахиня, как вы уже, наверное, догадались, не кто иная, как бабушка принца-ослика герцогиня Жозефина.

– Марта, – сказала она, – ты девушка добрая и красивая. Решай сейчас, возьмешь ли ты в мужья своего друга, ослика Боно. Если решишься, то сейчас вас и повенчаем. А если нет – никто на тебя обиды держать не будет.

Заколотилось у Марты сердце. Она своего ослика с самого рождения знала и любила. Но кто же за ослов замуж выходит? Конечно, монашка рассказала ей удивительную историю. А ну как придумала? И что тогда с Мартой будет, если ее муж-осел так ослом и останется? Обняла она Боно за шею. Смотрит – а из глаз его прямо на землю слезы капают, и где капнет слеза, там фиалка расцветает. Подумала она: будь что будет! – перекрестилась и сказала:

– Беру Боно в мужья. Другого супруга мне не надо. – И как сказала, налетел вихрь, закружил их всех, закрутил, пыль столбом стоит, ничего не видно… Но вскоре все улеглось. Смотрит Марта – а перед ней стоит красавец золотоволосый, принц Фердинанд. Взяла их его бабушка монашка за руки и отвела в церковь, а там уже священник готов – и сразу повенчал молодых.

После того погостили они в монастыре да и поехали в родное королевство принца Фердинанда. А на въезде в столицу увидел принц нищенку. Он сразу узнал в ней свою мать, королеву Лауру. Ее никто давно не узнавал, она сама-то уже почти не помнила, кто она такая. Но сын всегда мать признает, как и мать – сына. Бросился принц Фердинанд к уродливой оборванке и расцеловал ее. И тут, на глазах у пораженной Марты, она превратилась в красивую статную женщину с золотыми волосами – как у самого принца. Принц взял ее с собой, и они поехали во дворец.

А дальше вышло все, как полагается. Король Фридрих принял сына с молодой женой с распростертыми объятиями. Но больше всех радовался он возвращению королевы Лауры и известиям от своей матери, герцогини Жозефины. Счастливее короля Фридриха не было никого на свете: он обрел сразу всех своих потерянных домочадцев, да еще и у сына его появилась прелестная женушка!

И стали они жить-поживать да добра наживать. Принцесса Марта каждый вечер отпускала принца Фердинанда попить чайку у королевы Лауры, а нередко и сама с ним захаживала к свекрови, и тогда они приглашали короля Фердинанда и до полуночи вчетвером резались в подкидного дурака, пара на пару.

А королева Лаура исправилась и отпускала теперь каждую неделю на воскресенье своего супруга в монастырь к герцогине Жозефине. Часто они все вчетвером навещали свою маму и бабушку и с удовольствием ели у нее в гостях мед с монастырской пасеки. И я там был, мед-пиво пил… По усам текло, да в рот не попало!

Хозяин дома.

Жил на свете мальчик Вася. Когда ему было шесть лет, умер у него папа. Но и с одной мамой жилось ему хорошо. Она так любила Васю, что все ему отдавала, а от него ничего не требовала. Васеньке – кусочек получше, Васеньке – яблочко порумяней, Васеньке – новую курточку, Васеньке – новые игрушки. Мама Васи жалела его, она думала: «Вот, остался мой сынок сиротой в шесть лет, нет у него папы, никому мой Васенька не нужен, только мне. Сделаю все, чтобы Васенька ни в чем не нуждался, чтобы у него всегда все было». И женщина бралась за любую работу, чтобы сын ее жил не хуже других. Она себе отказывала в необходимом, часто сама недоедала, ходила в обносках – ей на себя было жалко тратить деньги, все шло на Васю. Если ей хотелось съесть апельсин, она говорила себе: «Достойна ли ты апельсина? У тебя сын – сирота. Как можешь ты объедать несчастного сироту?» И довольствовалась тем, что не нужно было Васеньке.

А он и не знал, как его мама живет, потому что у него всегда все было. Не знал Вася, что все, что есть у него, заработано тяжким материнским трудом. Потому он не берег вещи, требовал самой вкусной еды, капризничал и выпрашивал у мамы разные гостинцы. Мама становилась все худее и бледнее. Зато Вася рос краснощеким, сильным, красивым.

Друзья и знакомые говорили ей: «Что с тобой? На тебе лица нет! Тебе надо лучше питаться, а когда ты себе в последний раз купила новые башмаки?» Мама отвечала: «Нет, у меня нет денег. И потом, я-то живу хорошо, вот Васенька мой бедный: некому о нем позаботиться, только мне. Ну и что мне, отказывать ребенку в необходимом, чтобы самой наесться или купить себе одежду? Глупости, мне и малого хватает. Для меня Васенька – все счастье, весь смысл жизни!».

Ну вот, Васенька рос-рос, да и стал подростком. Стал он своей мамы стесняться: у всех его одноклассников мамы красивые, ходят в хорошей, дорогой одежде, а у него – какая-то замарашка. Стал он ей выговаривать: «Ты меня не позорь, к школе близко не подходи. Потому что ты на человека не похожа. Не могу понять, почему у тебя никакого вкуса нет, почему за собой совсем не следишь? Эх ты! А всегда говорила, что меня любишь! Хоть бы ради меня старалась выглядеть не хуже других!» Мама только опускала голову. Она и рада была бы быть красивой, но… тогда не хватит денег на игрушки и книжки для Васеньки. А он же растет, ему все нужно.

Перестала мама в школу заходить, чтобы сыночка своего не позорить. А он учиться перестал, прогулял один урок, потом два – и ему понравилось. Маму вызывает учитель, а мама говорит: «Я не могу. Работаю много». Ей говорят: «Сын ваш совсем не учится, надо что-то делать с этим!» А она отвечает: «У Васеньки такая жизнь тяжелая, его только пожалеть можно. Ведь сирота он, с шести лет растет без отца, так ему плохо». Женщине говорят: «Не скажешь по Васе, что ему чего-то не хватает. Скорее он с жиру бесится!» А она: «Оставьте моего сыночка в покое! Сироту-то каждый обидеть норовит!» Вот так она его всегда защищала, и во всех случаях Вася у нее был прав.

Нагрубит он бабушке на улице – ребенок же, что с него возьмешь, нечего бабушке было обижаться. Побьет какого-нибудь малыша – виновата мама того малыша, что ж она не следит за своим сокровищем. В какой-то момент Вася и вовсе бросил школу. Когда мама стала его просить так не делать, он сказал ей: «Ты сама во всем виновата! Ты мне давала с собой завтраки, а всем моим приятелям родители давали карманные деньги. И мне всегда было стыдно, что я не как все. А еще я всегда стыдился тебя. Не пойду больше в школу никогда. Ты мне все испортила».

Услышала это женщина, заплакала и подумала, что, как ни любила она своего сына, ничего ему дать не смогла: «Плохая я мать, мой ребенок только страдает из-за меня. По своей черствости я и не замечала никогда, как Васе плохо». Подумала она так, поплакала, да не выдержало ее сердце. Разболелось оно, и стало ей так плохо, что она слегла. Прибежал Васенька с улицы, кричит: «Есть хочу!» А ей не встать, не приготовить сыну еды. Вася посмотрел на нее и говорит:

– Я, между прочим, голодный, а ты тут валяешься. Нашла время! Еще потом спрашивать станешь, в кого я такой бездельник. Так вот – в тебя же! Я хоть посреди белого дня в кровати не валяюсь! Эх, мать, до чего же мне не повезло. Отец умер, когда я маленький был, а ты для меня палец о палец не ударишь.

– Сынок, – ответила мама. – У меня очень болит сердце. Пожалуйста, пойди на кухню и что-нибудь съешь. Мне не подняться.

– О господи! – ужаснулся Вася. – Еще этого не хватало! Мало того что отец умер, еще и ты заболела и помирать собралась. А обо мне ты подумала?

– Васенька, – заплакала женщина, – потерпи, бедный мой сыночек. У меня никаких сил нет.

– И не будет никаких сил, – ответил он. – Ты же толком ничего не ешь, за собой не смотришь.

– Я постараюсь поскорее поправиться, – обещала мама. Но ничего у нее не получилось, и на следующий день не пошла она на работу, а так и осталась лежать в постели.

Вася же гулял, играл, читал интересные книжки и потихоньку ел все, что находил на кухне. Но потом еда в доме кончилась. А мама все не вставала и не вставала. Стал Вася думать, как ему быть. Денег тоже никаких нет, еды не купишь. Работать он не умеет. Сел он на пороге и заплакал. Тут идет мимо их дома старик. Посмотрел он на Васю и говорит:

– Слезами-то горю не поможешь. Надо думать, как беду одолеть. Что случилось у тебя?

– Я, – говорит Вася, – бедный сирота, у меня папа умер, когда я был маленький. А теперь и мама заболела. И ничего у нас нет, ни денег, ни еды, а я ничего делать не умею.

– Как же так, – удивился старичок, – ты такой большой, а ничего не умеешь? Говоришь, дом остался без мужчины много лет назад, почему же ты не стал опорой своей матери?

– Какой опорой? – у Васи от удивления даже слезы высохли.

Присел старичок рядом с Васей и сказал ему:

– Каждому дому нужен хозяин. И если умирает взрослый мужчина, хозяином становится его сын.

– А что значит быть хозяином?

– А это значит – отвечать за дом и за всех, кто в нем живет. Женщина не может быть хозяином дома. Она – хрупкая, нежная, она создана Господом для другого – чтобы поддерживать огонь в очаге мужчины. А хозяин – всегда мужчина.

– И что же, мама заболела, потому что в доме нет хозяина?

– Конечно, – сказал старик. – Ведь все легло на ее плечи. И она не выдержала. А ты ничего не делал, чтобы ей помочь. Ведь так? Ну-ка скажи мне, как ты живешь?

– Я… играю, ем, сплю, гуляю, читаю книжки, которые мама мне покупает. Учусь… – Тут Вася осекся, потому что понял, что старик знает про него все-все. – Учился, – поправился он, – да мне надоело.

– А мама? – спросил старик.

– Мама работает, ходит в магазин, готовит еду, стирает, убирает, покупает мне одежду, игрушки и книги…

– А кто о ней заботится?

– Никто.

– Вот видишь, – сказал старик, – оттого она и заболела.

– Что же мне делать? – спросил Вася.

– Стать хозяином дома и опорой своей мамы.

– Но как?

Старик полез в карман и вытащил крохотное зернышко. Он протянул его Васе:

– Это волшебное горчичное зерно. Тот, кто съест его, получает власть над собой.

– Над собой?

– Ну да, над собой. Тебе надо справиться со своей ленью, безответственностью, жалостью к себе и страхом начать что-то делать. Съешь это зерно, и у тебя все само начнет получаться. Только ты должен каждый день начинать словами: «Я – хозяин дома и опора своей матери». И все у вас пойдет на лад.

– И мама поправится?

– И мама поправится, – успокоил его старик.

– А как же я узнаю, что надо делать?

– Съешь зернышко – и узнаешь.

Вася взял у него с ладони горчичное зернышко, зажмурился и проглотил. А как открыл глаза, смотрит – нет рядом никакого старика. Хотел Вася, как всегда, побежать на двор, да вдруг ноги сами понесли его к маминой постели. Зашел он к ней и спрашивает:

– Мама, может, тебе водички принести или ты кушать хочешь?

– Дай попить, сынок, – тихо сказала женщина. – А еды-то никакой в доме нет, наверное.

– Ничего, – ответил Вася, – сейчас я что-нибудь придумаю.

И побежал он к соседям, рассказал, что мама заболела, попросил в долг продуктов. Они ему все дали, еще и лекарства какие-то. И он все это маме принес и сказал:

– Ты, мама, давай покушай, а я займусь делами.

После этого пошел Вася по лавкам, что на их улицах были, и у каждого хозяина спрашивал, не надо ли какой помощи. В двух местах ему предложили несложную работу: тут товар поднести, там пол подмести. Вася все сделал, и ему немного заплатили. Пришел он домой и с порога закричал:

– Мама, я деньги принес!

– Где же ты, Васенька, их взял? – спросила мама; она поднялась с постели, стояла, держась за стенку, видно, что очень слабая, но все-таки смогла встать!

– Заработал, а завтра еще заработаю! – радостно сказал сын. – А ты ложись в постель, а то еще упадешь.

Мама перекрестила своего сыночка и легла. А он на следующее утро встал и сказал волшебные слова: «Я – хозяин дома и опора своей матери». А потом пошел в школу, попросил, чтобы его взяли обратно. Потому что Вася понял: мести ему всю жизнь пол в соседних лавках, если он не выучится. После школы Вася купил для мамы еды, потом прибрался в доме и пошел на заработки.

Так у них и повелось. И с каждым днем маме становилось все лучше. А Васе удавалось все больше. И вот настал день, когда женщина почувствовала, что совсем здорова! Расцеловала она своего сына и сказала:

– Васенька, если бы не ты, я бы никогда не поправилась, меня бы уже не было.

– Я – хозяин дома и опора своей матери, – ответил Вася.

Заботясь о больной маме и взяв на себя все хлопоты по дому, Вася стал настоящим мужчиной. И с тех пор жизнь их пошла в гору. В доме появился достаток, Васина мама вспомнила, что она красивая нестарая женщина, стала за собой следить – да и расцвела. А Вася хорошо окончил школу и пошел учиться дальше.

Задумчивый принц.

Эта история случилась в одном королевстве, названия которого никто вам не скажет. Да и нет нужды знать название этого королевства, потому что оно – одно из многих. Известно лишь то, что в те поры, о которых речь моя, правил королевством этим один очень добрый и очень мудрый король. И королева тоже была очень добрая и очень мудрая. И жизнь в том королевстве, благодаря мудрости и доброте короля и королевы, была самой что ни на есть счастливой: подданные жили долго-долго, жили в согласии с собой, с правителями и с миром; были здоровы, семьи их были благополучны, в делах им сопутствовала удача; растили детей, почитали и уважали стариков. Ни войн в те поры не случалось в том королевстве, ни природных происшествий – ни наводнений, ни землетрясений, ни извержений вулканов. Даже пожаров, и тех не было.

В той стране, где правил тот самый добрый и мудрый король, все были счастливы – и старики, и дети, и министры, и крестьяне, и мужчины, и женщины – все. Только одного-единственного человека в этой стране язык не поворачивался назвать счастливым. Человек этот всегда старался проводить время в одиночестве, почти ни с кем никогда не разговаривал, больше всего на свете любил смотреть вдаль и молчать, о чем-нибудь задумавшись. А о чем думал – о том никому не говорил. И все бы было ничего (в конце концов, каждый человек имеет право выбора: хочет – общается с другими людьми, а хочет – нет); все бы было ничего, если бы только этот один-единственный человек был простым гражданином того королевства. Но нет – был этот человек не кем-нибудь, а принцем, то есть сыном доброго и мудрого короля и доброй и мудрой королевы и, стало быть, наследником престола, будущим правителем всей страны, будущим королем. Потому-то и был обеспокоен король настроением и поведением задумчивого принца; потому-то и королева часто не находила себе места, буквально страдала от того, что не знала, как быть, как сделать так, чтобы сын ее все-таки стал не просто хорошим человеком, а еще и добрым и мудрым королем в грядущем.

Сам же принц вовсе не стремился к тому, чтобы изменить себя, сделаться общительным, не быть столь задумчивым. И ничего удивительного в том, что принц не желал меняться, нет. Это ведь с позиции короля и королевы, с позиции жителей страны в одиночестве своем принц был несчастным. Со своей же собственной позиции принц, вероятнее всего, так не считал. Впрочем, мы не знаем и не можем знать, что думал о самом себе и своем счастье задумчивый принц, потому что сам он никому не говорил о себе и о своих представлениях; да даже если бы и сказал, согласитесь, еще не факт, что сказал бы он действительно то, что думает. Далеко ведь не у всякого слово строго следует за мыслью, а уж про задумчивых и говорить нечего. Вот поэтому и думаю я, что вообще-то принц тот был для самого себя счастлив и совсем не хотел меняться. А счастье – оно ведь когда счастьем является? Только тогда, когда о самом себе человек может сказать: я счастлив! Если же кто другой так скажет о ком-то – скажет, к примеру: я считаю, что он счастлив – то, приходится признать, еще не факт, что это он для себя самого является счастливым человеком. Нечто похожее можно было сказать и про того принца: окружающие, включая отца с матерью, искренне считали его несчастным и хотели во что бы то ни стало сделать так, чтобы он стал счастливым; сам же принц, вероятнее всего, не только несчастным себя не полагал, но более того, искренне был уверен в том, что вот как раз он-то и может с полным правом именоваться счастливым.

В чем счастье задумчивого одинокого человека? – спросите вы. И я вам отвечу: в его задумчивости и в его одиночестве. Это его выбор; и в этом он для самого себя счастлив. Так что же тогда всем другим людям не оставить этого принца в покое? Почему добрые и мудрые король и королева не хотели признать право сына на то счастье, которое он для себя сам выбрал, а старались навязать задумчивому принцу свои представления о счастье? Отчего хотели, чтобы принц не был таким одиноким и таким задумчивым? Ответить на все эти вопросы не так уж и трудно. Одно дело, когда речь идет о счастье обыкновенного человека, и совсем другое, если вдруг случается так, что на кон ставится счастье наследника престола, то есть того, кто через какое-то время займет королевский трон. Ну, подумайте сами, может ли править королевством, в котором все люди доброжелательны друг к другу и общительны, государь, замкнутый в себе самом, задумчивый и больше всего на свете любящий одиночество? Смею полагать, что ответ на этот вопрос вам понятен.

Вот хотя бы на этом основании давайте и признаем правоту короля, который очень хотел, чтобы сын его, наследник престола, будущий король изменился сам и изменил свое отношение к жизни. И никакого насилия над личностью здесь не было и в помине: народ нуждался в добром и мудром короле, а не в одиноком и задумчивом. С полным правом король тогда твердо решил взяться за изменение характера сына. Для этого во дворец были собраны самые лучшие лекари не только из той страны, которой правил король, но и из соседних стран.

Стали лекари осматривать принца, беседовать с юношей и все вместе, и по очереди. Принц отвечал на задаваемые вопросы, но ничуть не больше, чем того требовала элементарная вежливость. Разговора же как такового не поддерживал, часто даже замолкал, вынуждая собеседников-лекарей искать иных путей для продолжения беседы. Замолкал и смотрел в окно – туда, где раскинулись луга и леса, где бежала речка и, подобно стальному зеркалу, отражало небеса чудесное озеро. Казалось, красота природы интересовала задумчивого принца куда как больше, чем попытки местных и заграничных лекарей завязать разговор.

По прошествии нескольких дней, в течение которых шли такие вот не очень успешные беседы с наследником престола, лекари собрались на консилиум. До самой ночи спорили, даже ругались друг с другом. Да что в том проку? В итоге пришлось всем им, лекарям местным и иноземным, признать бессилие свое перед поставленной задачей. Не удалось никому из них проникнуть в глубь души принца, понять, ради чего тот живет, да даже просто разговорить наследника престола, вызвать его к хотя бы частичной откровенности – ничего этого осуществить у лекарей, приглашенных королем, не получилось. И разъехались лекари кто куда. А принц так и остался, как и прежде, одиноким и задумчивым.

Но ни короля, ни королеву такое положение вещей никак устроить не могло. Что прикажете делать в такой ситуации? Король уже было даже хотел руки опустить, а еще точнее – раз и навсегда махнуть на сына рукой. Ну, так уж король был воспитан, что полагал лекарей самыми умными и прогрессивными людьми своего века; стало быть, там, где лекари бессильны, уже никто и никогда исправить положение дел не сможет. Так думал король и в этих думах своих был вполне искренним. Но не разделяла этой безоглядной веры в лекарей супруга короля – добрая и мудрая королева. Нет, конечно, королева верила лекарям, сама, коли в том была необходимость, прибегала к их помощи; однако же, в отличие от монаршего супруга своего, не видела в лекарях единственных спасителей.

Кого же еще могла пригласить королева к своему задумчивому сыну? Могла и хотела пригласить она волшебников. Король не очень-то верил в их заклинания, но против желания жены своей не пошел, а потому уже на следующий день наследный принц беседовал с собравшимися во дворце волшебниками из самых разных – ближних и дальних – краев. И как бы различны волшебники ни были по способностям своим и по тем методикам, которые они применяли, а в итоге их общее собрание мало чем отличалось по результату от недавнего консилиума лекарей. Почти все волшебники сошлись на том, что магия, чародейство и колдовство бессильны перед задумчивостью принца, перед склонностью его к одиночеству.

Почти все волшебники решили так и разъехались, разошлись, разлетелись по своим замкам, избам и лачугам. Почти, но не все – один волшебник остался и попросил короля и королеву уделить ему несколько минут внимания. Конечно, добрые и мудрые правители не отказали в аудиенции этому магу, который был известен и в стране, и далеко за ее пределами как раз склонностью к нетрадиционным подходам в чародействе. Вот и сейчас этот маг удивил короля и королеву тем, что не дал никакого практического совета относительно принца, а просто велел королю пойти на противоположный от дворца берег озера, так похожего на стальное зеркало, там найти землянку, в которой уже почти сто лет, а то и больше живет старец, известный своею мудростью.

– Если и медицина, и магия бессильны, то простая мудрость человеческая придет на помощь, – заключил, прощаясь, волшебник. Король же после такого наставления решил самолично посетить этого старца, про которого, к стыду своему, ничего не знал. Прихватил король с собой и своего сына – задумчивого принца. И хотя принц не проявил особого энтузиазма, а все же пошел с отцом. Вместе они обошли озеро, так похожее на стальное зеркало, и вышли к землянке. Король тихонько постучал своим посохом в дверь. И через миг из землянки показалась седая борода, обрамляющая светлое лицо, на коем нельзя было не заметить какие-то небывалые по яркости глаза. Эти глаза принадлежали тому самому старцу, ради которого и явились отец с сыном на берег озера.

– Знаю, что привело вас, – сказал старик очень приятным голосом, напоминающим шелест осенней листвы в лесу, – знаю и то, что поможет юному принцу стать в будущем хорошим королем, добрым и мудрым правителем страны нашей. Сказав так, старец обернулся к землянке своей и вытащил из глубины ее серебряную кольчугу.

– Вот, юноша, – продолжил старец, – надень сейчас эту кольчугу и ступай, ничего не боясь, прямо в это вот озеро. Иди до самого дна. И не бойся захлебнуться водой. Кольчуга эта обладает чудесным свойством: тот, на кого она надета, умеет под водою дышать.

Принц хоть и был задумчив, а привык слушаться старших. Потому, ничего не спрашивая, надел серебряную кольчугу, поклонился старцу и отцу своему, королю, и после этого смело зашагал в озерные воды. Вскоре вода накрыла его полностью. А король и старец остались смиренно ждать на берегу. Ждать пришлось совсем недолго. Очень скоро озеро, так напоминающее стальное зеркало, заволновалось – к берегу побежали волны, нервно стали биться они о серые камни. И вот еще так недавно мирная гладь вдруг разорвалась, а из нее показался принц в серебряной кольчуге и верхом на крылатом белом коне. Принц улыбался стоявшим на берегу отцу и старцу, а конь нес принца ввысь, нес туда, где над всем миром возвышалась высокая гора, укрытая в любое время года снежной шапкой.

Долго ли коротко ли, а очутился задумчивый принц на самой вершине этой горы. Слез принц с крылатого коня и осмотрелся: красота прежде невиданная открывалась с этой заснеженной вершины, так бы мог вечность целую стоять юный принц здесь и смотреть на сбегающие с холмов леса, на луга в разноцветном сиянии лепестков, на реки, тонкими ниточками разрезающие это разноцветье. Однако понимал принц, что не для любования красотами земли на такую высоту доставил его этот крылатый конь, чудесным образом обретенный на дне озера. Но ради чего?

Только принц задался этим вопросом, как подле себя увидел сундук из чистого золота. Невольно принц залюбовался этим сундуком – так ярко блестело золото это посреди снега в солнечных лучах. Принц приблизился к этой красоте, поднес руку к крышке сундука, и тот по одному этому движению открылся перед принцем, явив юноше свиток пожелтевшего пергамента. Принц взял свиток, сорвал темно-коричневую печать, развернул пергамент и принялся читать. Закончив чтение, он свернул пергамент и положил его на то место, откуда только что взял. После этого закрыл крышку сундука, подозвал к себе гнедого крылатого коня, запрыгнул в седло.

И вместе конь и всадник понеслись, не касаясь земной поверхности, прочь с горы. Когда же крылатый конь доставил принца на берег озера, то юноша, едва успев выскочить из седла, сразу же снял с себя серебряную кольчугу и вернул ее со словами благодарности старцу. Конь же крылатый, как только принц слез с него, сразу же исчез в водах озера. Старец многозначительно улыбнулся и, ничего больше не сказав, ушел в свою землянку. А отец с сыном направились от берега озера во дворец. Всю дорогу король и принц молчали.

Король боялся разочароваться в результатах прошедшего дня – слишком много всего произошло нынче и было бы обидно, если бы принц так и остался задумчивым любителем одиночества. Принц же молчал отнюдь не потому, что остался прежним; как раз наоборот, принц молчал, потому что, прочитав свиток на вершине горы, изменился внутренне, изменился раз и навсегда. И теперь принц просто пытался осмыслить то новое мироощущение, которое он обрел благодаря пергаменту с вершины горы, пытался сжиться с этим мироощущением, понять в этом ракурсе себя и других.

Я не знаю и не могу знать, что было написано в свитке, который в тот день прочитал принц. Знаю только, что с того самого дня принц очень изменился. Он остался счастливым человеком, но теперь был счастлив совсем не так, как раньше. Теперь счастье принца было не в задумчивом одиночестве, что годилось для обыкновенного человека, а в том, что годилось для королевского представления о счастье; счастье для принца отныне и навсегда было в любви; вернее, в обретенном осознании того, что смысл жизни и есть любовь – любовь к ближнему, любовь к Родине, любовь к себе.

Оранжевая птица.

Когда май явил себя во всей красе, юный Генрих решил отправиться в лес. Генрих очень любил прекрасные цветы, что расписными коврами украшают лесные опушки в последний месяц весны. Причудливое сочетание красного, оранжевого, синего, сиреневого, желтого, фиолетового – где и когда еще встретишь такое? И еще пуще, чем просто увидеть эти цветы, чем полюбоваться ими, мечтал Генрих о том, как соберет он букет из всех этих полевых весенних цветов и подарит его своей любимой сестре Генриетте. Генрих и Генриетта были сиротами, родители их умерли, когда брат с сестрой были совсем маленькими. И воспитанием Генриха и Генриетты с усердием и старанием занималась бабушка их Галадриэль. Вот уже прошли годы, вот подросли Генрих и Генриетта. И теперь уже они стали ухаживать за бабушкой.

Жили они все в небольшом уютном домике возле тихой речки. И жили, надо сказать, счастливо. Ведь что такое счастье? А счастье это прежде всего покой и свобода. И покой был у Генриха, Генриетты и их бабушки Галадриэль, и свобода была. Генрих рыбачил на тихой реке, охотился в лесу; Галадриэль и Генриетта ухаживали за садом и вышивали гладью такие красивые гобелены, что их приезжали покупать даже для украшения самого королевского дворца. И любили друг друга Генрих, Генриетта и Галадриэль. И в любви был для них смысл жизни. Генрих очень хотел порадовать сестру прекрасными цветами с опушки леса. Генрих знал, что часть цветов Генриетта поставит в вазу, а вазу принесет в бабушкину комнату на окно. Тогда цветам порадуется не только Генриетта, но и старая Галадриэль. А из другой части цветов с опушки леса добрая Генриетта сплетет очаровательный венок, которым украсит свои чудесные волосы.

И будет тогда Генрих любоваться своей сестрой, и будет от этого счастлива. Когда Генрих только еще приблизился к весеннему лесу, то даже не успел еще поразиться красотою цветущего ковра, как еще раньше удивило его волшебное и чарующее пение птицы. Что за птица это была? Генрих не видел, а только слышал, как ласково звучит щебетание ее. Генрих был юн и потому любопытен – он решил во что бы то ни стало посмотреть, как выглядит эта птица, что поет столь прекрасным голосом. Конечно, хоть и юн был Генрих, но знал, что далеко не всегда бывает так, как представляется – пение может быть прекрасным, а сама птичка при этом маленькой и невзрачной. Однако это знание не остановило Генриха. Он даже решил повременить с собиранием букета – так хотелось увидеть ему эту птицу. И птица, надо сказать, и не думала завершать свою песню: прекрасные звуки по мере того, как Генрих приближался, делались еще прекраснее, словно пробуждая от зимнего сна этот чудесный лес. Генриху уже даже казалось, что и цветы на опушке вторили пению невидимой птицы.

Нотки разливались по разноцветным лепесткам и зеленым стебелькам. И все многоцветье ликовало в унисон прекрасной песне. И все же где сама птица? Генрих понимал, что обладательница чудесного голоса где-то рядом. Но где? Лес пока что не давал ответа на этот вопрос. Генрих же, недолго думая, отодвинул завесу из крепко-накрепко сцепившихся ветвей какого-то кустарника и там, за этим кустарником увидал ту, что исполняла песню, так поразившую юного Генриха. Птица мирно сидела под деревом и смотрела на юношу глазками-бусинками. «Будет не честно, – подумал Генрих, – если это волшебное пение не услышат Генриетта и Галадриэль». Птица же была такого ярко-оранжевого окраса, что создавалось впечатление чуждости ее всему остальному лесу. Нет, конечно, и лес в мае был расцвечен самыми разнообразными красками, но столь яркого цвета, каким отличалось оперение птицы, в лесу не было. А надо сказать, что оранжевое чем-то издавна привлекло и Генриха и сестру его Генриетту. Однажды Генрих даже спросил у бабушки:

– Скажи мне, мудрая моя бабушка Галадриэль, почему мне так нравится оранжевый цвет? И Генриетте он тоже нравится.

Тут вмешалась Генриетта:

– Знаешь, бабушка, когда я вижу что-то оранжевое, то у меня из самой глубины души начинает выплывать какое-то странное воспоминание. Но так до конца оно и не выплывает, так что не могу я сказать, что же это такое.

И отвечала старая и мудрая Галадриэль, знавшая ответы на все вопросы:

– Оранжевый цвет, милые внучата мои, был любимым цветом вашей мамы и моей дочери, прекрасной Гортензии. И самый любимый наряд Гортензии был именно оранжевым. Вы не помните ваших родителей, однако наша память так устроена, что может сохранять на своих задворках что-то такое, что мы сами себе объяснить не в состоянии. Так и с оранжевым цветом – в вашей памяти появляется будто отблеск наряда прекрасной Гортензии, и вы, будучи ее детьми, не можете оставаться равнодушными ко всему оранжевому, что только встречается в мире.

Так тогда объяснила старая Галадриэль то, отчего внукам ее так нравится оранжевый цвет. И нынче только, увидав птицу в лесу, Генрих вспомнил рассказ своей бабушки. И тогда решил просить птицу вместе с ним пойти в домик на берегу реки, чтобы подружиться с Генриеттой.

– Прекрасная оранжевая птица, что поет столь чудесно! – обратился Генрих к птице. – Не будешь ли ты согласна побывать в моем домике и познакомиться с моей сестрой Генриеттой и бабушкой Галадриэль? Я слышал твое пение, видел тебя, а они не слышали и не видели. Мне же так хочется разделить эту радость с самыми близкими мне людьми – с бабушкой и сестрой.

Оранжевая птица выслушала речь юноши, ничего не ответила, но зато, взмахнув крыльями, вмиг взлетела и оказалась тотчас на плече удивленного Генриха. Юноша был не по годам сметлив и потому уразумел, что оранжевая птица дала тем самым понять свое желание побывать в домике Генриха. Осторожно ступая, чтобы птица не испугалась и не улетела, Генрих пошел прочь от леса в сторону дома у тихой реки. Понятное дело, не стал он в этот раз собирать цветы для букета и венка, справедливо рассудив, что сделать это можно и завтра и даже послезавтра, а вот птицу столь прекрасную в другие дни встретить будет, пожалуй что, даже и сложновато. Не спеша Генрих шел к дому, а оранжевая птица все это время весьма смирно сидела на плече у юноши, с любопытством поглядывая по сторонам. Так добрались Генрих и птица до вершины холма, откуда был уже виден и домик, и тихая река. И как ни привычен был этот пейзаж юноше, а каждый раз не мог он не восхититься красотой того места, в котором ему посчастливилось жить.

Нынче же радость увеличивалась еще и потому, что Генрих предвкушал то удовольствие, которое испытают бабушка и сестра при виде оранжевой птицы. В какие-то моменты по дороге домой Генриху даже казалось, что вовсе не птицу несет он на своем плече, а маму его и Генриетты, дочь Галадриэль прекрасную Гортензию. Однако это конечно же не было правдой – Гортензия была Гортенизей, а оранжевая птица была всего лишь оранжевой птицей. Но все равно что-то родное ощущал Генрих в прекрасной птице, что сидела на его плече и озиралась по сторонам. Потому, вероятно, и приняли так радостно оранжевую птицу в домике на берегу тихой реки – приняли Галадриэль и Генриетта – тоже, возможно, рассмотрели в птице что-то родное, близкое.

А может быть, просто птица очаровала бабушку и внучку своим чудесным оперением столь непривычного и необычного цвета. Когда же оранжевая птица стала петь, то тут и Галадриэль, и Генриетта, и даже Генрих прослезились от счастья – столь чарующей была песня птицы из леса. Прошел май, вслед за ним, как в Природе и положено, пожаловал июнь, а за июнем – июль. Все эти месяцы оранжевая птица жила в домике у тихой реки и радовала слух хозяев своими прекрасными песнями, а взгляд радовала своим великолепным окрасом. Лето в тот год стояло теплое, мягкое. Радовало солнышком, но дождик-добряк не был редкостью в то лето. Июль же, как ему и положено, праздновал макушку лета красавицами-грозами, что непременно случались в послеобеденный час каждый день в течение двух недель. После грозы дышалось легко, свободно. Хотелось жить и радоваться этой жизни. В то лето в домике у тихой реки все были еще счастливее, чем обыкновенно: и Генрих, и Генриетта, и старая Галадриэль, и даже сама оранжевая птица – все были счастливы так, как никогда прежде счастливы не бывали. И дело спорилось, и так прекрасно было после трудового дня послушать пение оранжевой птицы, а той и самой было радостно выступать перед столь благодарными слушателями, каковыми были хозяева домика у тихой реки.

Но вот пришел и вслед за тем в положенный ему срок ушел август. Постучался в калитку грустный сентябрь – постучался листом, пожелтевшим за одну ночь, и печальным, совсем не летним дождиком, проливающим слезки свои на окошки домика возле тихой реки. В один из таких сентябрьских печальных дней, пробуждающих воспоминания – светлые, но грустные; в один из таких дней красно-желтых листьев оранжевая птица покинула гостеприимный домик у тихой реки. Не простилась, не спела песню прощальную, а выпорхнула в раскрытое окно и скрылась где-то, где заканчивается холм и начинается лес. Погоревал Генрих, но, как говорится в таких случаях, делать нечего – жили раньше без оранжевой птицы, проживем и теперь. Погоревала бабушка Галадриэль, даже всплакнула вместе с дождиком сентябрьским, но и она понимала, что вечно птица не могла бы оставаться в их домике, а потому стала Галадриэль, как, впрочем, ее возрасту и свойственно, снова жить воспоминаниями.

И только Генриетта таки не смогла в ту осень свыкнуться с мыслью о том, что оранжевой птицы нет больше рядом, что никто не встречает утро чудесной песней и не провожает день песней еще более чудесной. Долго горевала Генриетта, и стала она день ото дня чахнуть прямо на глазах. Расстроилась тогда старая бабушка Галадриэль, опечалился и брат Генриетты Генрих. В чем причина хвори юной Генриетты? Неужели девушка так переживает то, что оранжевая птица улетела? Галадриэль рассудила, что так оно и есть.

О своих мыслях поведала бабушка внуку, а тот, недолго думая, собрался в путь – решил Генрих во что бы то ни стало разыскать птицу, вернуть ее в домик на берегу тихой реки, вернуть для того, чтобы выздоровела бедная Генриетта. Ясным сентябрьским днем забрался Генрих на вершину холма и стал смотреть вдаль. Куда ему идти? В какую сторону держать путь в поисках оранжевой птицы? Только задумался над этим юноша, как увидел прямо в нескольких шагах от себя вход в пещеру. Никогда прежде, сколько ни бывал Генрих на вершине холма, а входа этого не видел. Потому и посчитал добрый юноша, что там, за этим входом и кроется разгадка тайны оранжевой птицы, которая счастливо жила все лето вместе с Генрихом, Генриеттой и Галадриэль, но как только пришла к домику возле тихой реки осень, тотчас же улетела куда-то, вызвав хворь у юной и прекрасной Генриетты. Генрих направился к пещере и вскоре уже шел по довольно-таки темному коридору, который – Генрих не мог не почувствовать это – уводил куда-то вниз, очень глубоко под землю. Однако Генрих не собирался отступать, он все шел и шел, пока, наконец, не оказался возле непонятно как и чем освещаемого подземного озера. Всюду летали, отражаясь в прозрачной воде, какие-то огоньки; некоторые из них с любопытством подлетали к Генриху, но, испугавшись, отлетали подальше; некоторые облетали юношу; а иные падали в подземное озеро и таяли там, исчезали в бездне… И тут среди этих летающих огоньков Генрих отчетливо рассмотрел силуэт той самой птицы, что встретил он в мае еще в лесу и что прожила все лето в их домике у тихой реки. Да, сомнений не было – это была та самая и никакая другая птица. И пусть цвет ее отличался от ярко-оранжевого и был скорее сиреневым, все равно силуэт нельзя было не узнать. И Генрих пошел прямо к ней, к прекрасной птице. Птица же не улетала, она, как казалось, ждала Генриха. Когда же юноша приблизился почти вплотную и хотел уже было протянуть руку, чтобы взять птицу, та вдруг промолвила человеческим голосом:

– Добрый Генрих, я вовсе не та, кого ищешь ты. Я всего лишь тень оранжевой птицы. Ты находишься глубоко под землей, а здесь совсем не тот мир, что наверху. Это мир теней. И ничего здесь нет, кроме теней. Нет и птицы, которая покинула твой домик. Но я, добрый Генрих, дам тебе совет.

Тут Генрих весь превратился в слух, а тень птицы продолжила:

– Возвращайся обратно на вершину холма. Оттуда рукой подать до небес. Там за облаками ты, возможно, и встретишь ту, что ищешь, – встретишь настоящую оранжевую птицу, а не тень ее, как здесь. А поможет тебе маленькое перышко.

Сказала так тень птицы и исчезла – будто растворилась в прозрачной воде подземного озера. Генрих же и сам не заметил, как в руке его оказалось оранжевое перо. Не иначе тень птица передала его юноше. Крепко сжимая это маленькое перышко, направился в обратный путь Генрих. И очень скоро вновь стоял он на вершине того самого холма, внутри которого только что побывал. Однако как подняться за облака? Генрих раскрыл ладонь, и тут маленькое перышко стало подниматься вверх и – о чудо – потянуло за собою Генриха. Как прекрасно подняться ввысь над осенним лесом, над все еще зеленеющим холмом, над тихой рекой, над своим домиком! Как очаровательно увидеть с небывалой высоты все то, что прежде видел только снизу! Лететь, будто птица, над всем миром! Будто птица… Генрих ни на минуту не забывал, что он ищет улетевшую так внезапно оранжевую птицу; ищет для того, чтобы любимую свою сестру Генриетту исцелить от хвори, чтобы вновь сделать семью свою счастливой в покое и в свободе. И вот уже облака обступили юношу со всех сторон, обволокли его приятной мягкостью своих белых тел. Так хотелось задремать в ласковых объятьях небес!

Но помнил всегда Генрих о том, для чего он здесь, а помня, поднялся выше облаков – в самые небеса, где увидал множество разноцветных бликов, летающих и мерцающих, близких и далеких. А среди них нельзя было не узнать оранжевую птицу. И пусть силуэт ее мало был похож на ту птицу, что все лето радовала взгляд и слух обитателей домика возле тихой реки, но цвет, цвет был точно тот самый – ярко-оранжевый. Генрих конечно же устремился к своей птице, приблизился к ней и уже даже дотронулся до оранжевого крыла, надеясь аккуратно подхватить птицу и спуститься вместе с ней вниз. Однако оранжевая птица сказала голосом человеческим, как бы предостерегая Генриха:

– Не дотрагивайся до меня, славный Генрих. Ничего это тебе не даст, потому что я не та, кого ты ищешь и кого так ждет прекрасная сестра твоя Генриетта. Здесь за облаками нет ни тел, ни даже теней, как в подземном царстве. Здесь есть только отражения. Я всего лишь отражение той, кого ищешь ты, славный Генрих. Потому возвращайся вниз на том самом маленьком перышке, на котором прилетел сюда. А вернувшись на вершину холма, при помощи жучка-светлячка иди в замок за лесом. Там та, которую я отражаю.

И вот уже летит юный Генрих вниз. В одной руке держит он перышко из царства теней, а в другой бережно хранит жучка-светлячка из заоблачного края отражений. Вот уже с вершины холма уверенно Генрих шагает к лесу, вот идет по темной лесной чаще, а путь ему освещает заоблачный жучок-светлячок. Сквозь мрачный лес проходит Генрих и сразу же видит угрюмый старинный замок, нависающий хмуро над этим миром. Юноша идет в ворота замка, идет по длинным коридорам и никого не встречает. Где же та, которую ищет он? Усердно жучок-светлячок освещает дорогу, перышко из подземелья идти помогает. Коридор между тем все уже, потолок все ниже. Скоро, значит, путь куда-то приведет. Хоть бы к оранжевой птице! И вот та, которую весь этот день искал юноша, явила себя во всей красе.

– Да, теперь это я, – понятным для Генриха языком сказала оранжевая птица. – Не тень, не отражение, а я сама. Та, что радовала вас все лето и радовалась сама. Но я должна была покинуть ваш мир, скрыться здесь в сентябре, потому что я, Генрих, птица летняя. Только летом могу я быть с людьми, на зиму же должна скрываться в дальних и недоступных людям мирах. Лишь для тебя Генрих было сделано исключение. Тебе было позволено увидеть меня не летом, потому что захворала сестра твоя Генриетта и надобно ее исцелять. Пока что не смогу вернуться к вам в домик у тихой реки. Но вот, Генрих, зернышко. Снеси его Генриетте. И все будет хорошо! А в мае ждите меня вновь к себе в гости. Ждите свою летнюю птицу, ждите лета.

Сам Генрих не заметил, как очутился он возле домика своего. Сразу же отдал зернышко Генриетте, и в одночасье хворь сестры прошла благодаря этому маленькому зернышку, что дала летняя оранжевая птица. И счастье вернулось в домик на берегу тихой реки. Пусть нынче хмурится осень, пусть сердитая зима вслед за тем придет с морозами и вьюгами. Это ничего, это не страшно, ведь потом непременно будут и весна, и лето. А с ними вернется птица. И будет радовать слух своей песней, а глаз своим оперением. Мы же будем ждать лета…

Морской Змей и принц Голан.

В одном королевстве, как в королевстве и положено, жил-был король, которого, как часто с королями случается, звали Карлом. Ну, оно и неудивительно, ведь имя Карл и произвело на свет столь знаменитое слово «король». Просто когда-то одного очень величественного и почитаемого правителя звали этим именем. А потом решили так: пусть имя этого правителя станет названием правителей иных. Вот и стали называть правителей королями. И многие из них получали при крещении имя Карл. Так же звали и нашего короля. И хотя в отличие от того старого Карла этот Карл не был ни величественным, ни знаменитым, все же, приходится признать, что как раз при долгом правлении нашего Карла в королевстве были и мир, и спокойствие, и благополучие, и достаток. А что, скажите на милость, надо еще простым людям?

И пусть не славен был наш король Карл великими деяниями, но за то славен был радостью жизни своих подданных. И была у короля Карла прекрасная и добрая жена, королева Анна. Да, королевы частенько носят это имя, и наша не была здесь исключением. И был у Карла и Анны сын – принц Голан. Это имя не часто давалось принцам и уж тем более никогда не становилось именем королевским, но, согласитесь, что тем интереснее история, чем необычнее имя главного ее героя. Впрочем, благосклонные слушатели, в строгом смысле нельзя сказать, что именно принц Голан является главным героем этой истории.

Обратите внимание на название данной истории и подумайте, кто именно все-таки будет главным ее героем. Однако сначала, конечно, поведаю о принце Голане. Пока принц был маленьким, то все было хорошо в его отношениях с отцом, – вместе Карл и Голан играли, вместе путешествовали, вместе читали, пели песни, плясали… Да чего только не делали король Карл и принц Голан! И делали все вместе к радости королевы Анны и всех подданных короля – всех жителей королевства. И то правда, все смотрели на Голана и радовались. Да и Голан смотрел на всех и тоже радовался. Однако было так до того момента, когда Голан подрос.

Стал принц юношей, огляделся вокруг и решил почему-то, что все прежние годы жил он не так, как следует жить настоящему принцу, то есть настоящему будущему королю. В прежние времена отец, король Карл, был для него примером во всем, был, что называется, образцом для подражания. Теперь же без, казалось бы, каких-то видимых, каких-то, как говорится, очевидных причин отец стал казаться сыну человеком, недостойным носить светлое название «король». Почему? Да потому что король, по мнению юного принца Голана (как, впрочем, и по мнению многих), славен должен быть великими деяниями – пусть даже деяния эти будут, к примеру, злодейскими, но только чтобы были они великими.

Были ли хоть какие-то деяния у нашего короля Карла? Выиграл ли он войну какую? Подавил ли бунт недовольных чем-нибудь подданных? Разорил ли земли какого-либо сопредельного государства? Ничего такого король Карл не сделал. Это и возмутило сына его, юного принца Голана. И не было дело молодому человеку до того, что тем и хорош был его отец, что правлением своим не доводил дело до войны, не способствовал осуществлению бунтов подданными (ну, скажите на милость, зачем бунтовать, если все так хорошо?), жил в мире и даже в дружбе со всеми соседями, даже и не думая, что чьи-то там земли можно для чего-то разорять.

Однако же юности свойственен максимализм, потому-то многие молодые люди и считают, что сильным является лишь то королевство, которого боятся все не только за его пределами, но и в нем самом. И следовательно, лишь тот король по-настоящему славен, который сумел посеять страх в сердцах своих подданных и в душах жителей других королевств. Никак этим критериям не соответствовал наш король Карл – никто его не боялся. Но при этом, смею заметить, нашего короля уважали – уважали и жители нашего королевства, и жители иных стран. Не уважал с какого-то момента только сын его, наследный принц Голан. «Вот когда я буду королем, – размышлял принц, – я первым делом схожу войной на какое-нибудь другое королевство. Вторым делом подавлю какой-нибудь бунт в моих землях; подавлю, даже если никакого бунта не будет. Третьим делом разорю земли какого-либо сопредельного королевства. Вот и скажут тогда все, что Голан – великий король, славный своими великими деяниями. И уж точно не буду таким, как папаша».

А между тем король наш Карл был еще в силе и совсем не собирался (надо сказать, на счастье своих подданных) уступать королевский престол принцу Голану Голан, понимая это, стал искать какой-то выход, который позволил бы ему пораньше стать королем – великим и славным. Нет, не подумайте только, что юный принц Голан ради овладения королевским престолом оказался бы способным на какое-либо страшное преступление – даже на самых задворках его души не было и мысли об отцеубийстве или еще о какой ужасной затее. Нет и нет. При всем своем максимализме юный принц Голан был все-таки человеком порядочным и даже добрым. Просто молодой возраст диктовал ему что-то такое, что в возрасте зрелом кажется то дуростью, а то проявлением злобы.

Принц Голан рассуждал так: «Я стану королем, но не здесь, а где-нибудь в другом месте. Стану для того, чтобы отцу своему, королю Карлу, показать, каким на самом деле должен быть настоящий правитель. Уж я смогу быть таким!» С этими мыслями принц Голан стал выбирать себе то место, где бы он смог стать королем. Но на беду юного принца все правительственные вакансии в соседних и даже в дальних странах были на тот момент заняты. Что же делать?

Принц быстро нашел выход, рассудив так: «Если в нашем мире короли не нужны, то, верно, нужны они в мире не нашем». И как ни странно, очень скоро свободное место короля обнаружилось. Что с того, что это место короля в морском королевстве? Чем ждать, пока король Карл – отнюдь не старый еще – освободит престол, уж лучше пойти к берегу моря (благо берег этот рядом), сесть на песочек у самой волны и попроситься на вакантную должность морского короля. Подумать бы немного юному Голану, прежде чем совершить этот поступок, но молодости думать не свойственно. Свойственно сперва сделать, а уж затем поразмыслить. И вот уже сидит принц Голан на песочке у самой волны и ждет у моря… Нет, ждет не погоды, а появления кого-нибудь, кто скажет:

– Юный принц Голан! Будь нашим королем! Королем моря!

Долго ли коротко ли, а волны морские расступились и явился посреди них, блестя серебристой чешуей сам Морской Змей – верный слуга наместника престола морского короля. Понятное дело, даже место морского короля не могло и на минуту оставаться пустым. Потому-то, как только место это освободилось, то еще до объявления конкурса на замещение вакансии временно престол занял наместник. И наместником престола морского короля был сам Старый Краб. Старый Краб весьма серьезно относился к этой должности и потому первым же делом призвал к себе именно Морского Змея.

«Почему, – спросите вы, – Старый Краб обратился за поддержкой именно к Морскому Змею?» Ответ очень прост: как раз потому и обратился, что во всем королевстве морском не было существа мудрее, добрее и справедливее, чем Морской Змей. «Так вот ему бы, – воскликнете вы, – и быть бы тогда морским королем!» В ответ на это я только улыбнусь: восклицая так, вы, верно, забыли, что Морской Змей не только добр и справедлив, но еще и мудр. А скажите-ка вы мне на милость: будет ли мудрый по собственной воле становиться правителем? Что? Призадумались? Это уже если по родству определено, то тогда деваться некуда, но если просто так, за здорово живешь… Нет уж, увольте. Вот и Морской Змей рассуждал так, справедливо полагая, что ему и так живется хорошо уже потому, что он добр, справедлив и мудр, а стало быть, и незачем искать от добра иного добра.

Вот помочь найти правителя – это другое дело, тут Морской Змей завсегда с радостью придет на помощь Старому Крабу. «Но почему, – спросите вы, – самому наместнику престола морского короля Старому Крабу не сделаться из наместника королем?» Хороший вопрос. Но разве сами вы еще не поняли? Он же не просто Краб, а Краб Старый . Я даже выделил это слово, чтобы вы уяснили, по какой причине этот краб не может стать королем морским. Годы дали ему мудрость, но лишили сил. А что за правитель, у которого этих сил нет? И умный краб понимал это лучше всех. Наместником на короткое время – это куда ни шло, это ради интересов родного королевства, всегда пожалуйста. Но королем? Нет, пусть королем становится кто помоложе и пошустрее. Признаться, думал Старый Краб, призывая к себе в помощники Морского Змея, что тот сам согласится стать королем, однако ожидания Старого Краба не оправдались. Зато Морской Змей согласился помочь в поисках того, кто решит занять престол морского короля. Вот об эту пору и явился на берег моря принц Голан. Посмотрел на него Морской Змей и подумал, что, пожалуй, и получится из этого парня неплохой король. Велел Змей Голану подождать, а сам направился в бездну морскую к Старому Крабу, чтобы рассказать о сидящем на берегу юноше.

Старый Краб, прямо скажу, не разделил оптимизма Морского Змея относительно перспектив правления всем морем этого молодого человека. И решил Старый Краб сам подняться на поверхность воды, чтобы лично задать юноше три вопроса, провести своего рода тест на мудрость. Испытание очень простое: ответит – будет морским королем, не ответит – кто-то другой займет вакантную должность. Посмотрел Старый Краб на принца Голана, пощелкал правой клешней, потом пощелкал клешней левой и только потом сказал, обращаясь к юноше, но так громко, чтобы и Морской Змей его слышал:

– Посмотри-ка, юный принц, на небо. Там пока еще светло, но когда наступит ночь, должен ты будешь посчитать, сколько на небе звезд. Если ты справишься с этим заданием, то завтра утром получишь следующий вопрос. Если же не справишься, то в следующем вопросе не будет никакой нужды, а пойдешь ты себе восвояси.

Опечалился принц Голан. Старый Краб же усмехнулся и исчез в пенистой волне. Когда же море укрыло наместника королевского престола, то Морской Змей подплыл ближе к принцу и шепотом, чтобы невзначай Старый Краб не услышал, сказал:

– Знаешь, Голан, не знаю почему, но ты мне нравишься. Понимаю я, что молод ты еще решать королевские загадки, а потому помогу тебе. Сиди здесь, дожидайся ночи, а там, надеюсь, все поймешь сам.

С этими словами и Морской Змей исчез в волнах. А когда стало темнеть, то принц Голан увидел к своей радости, что все небо заволокла громадная туча. Что это означало? Да только то, что считать нынче на небе нечего. И хоть был принц молод, а все же был по-своему умен. Не мудр, нет – мудрость все-таки приходит с годами, а именно умен. И ум подсказал принцу, что туча эта пришла неспроста, что таким вот образом помог ему ответить на вопрос Старого Краба сам Морской Змей.

И когда утром вновь, как и прежде, на поверхность моря всплыл наместник престола Морской Краб, то юноша без труда дал ответ на его загадку, сказав, что количество звезд на небе равнялось в эту ночь нолю. Пришлось Старому Крабу принять этот ответ как правильный. И, конечно, задать следующий вопрос:

– Теперь тебе, юный принц, предстоит посчитать, сколько капель в море.

Тут уж, как сразу понял принц Голан, не поможет никакая туча, а стало быть, и испытание не будет пройдено. Однако как только Старый Краб, довольный своей новой задачкой, скрылся в глубине, слово взял присутствующий тут же Морской Змей:

– Да, вопрос не из простых. Как собираешься отвечать на него, принц Голан? Есть ли какие варианты ответа? Или все как вчера?

Морской Змей в этих вопросах не скрывал иронии, принцу же было совсем не до смеха – надо было либо решать задачу Старого Краба, либо отправляться восвояси. Версии же решения не было никакой, и все надежды Голана были только на Морского Змея. Тот же, конечно, ответ знал, но не торопился его произносить вслух, тихонько посмеиваясь над смятением юноши. Наконец, Морской Змей сказал:

– Подумай, принц, что такое капля? Это ограниченный объем жидкости, не так ли? Ну, каков тогда ответ?

Принц Голан задумался и вдруг понял, в чем суть ответа на загадку Старого Краба. Ответ был теперь абсолютно на поверхности. И как же принц сам не догадался?! И почему были нужны подсказки Морского Змея? Когда Старый Краб вновь явился на водной глади спокойного сегодня моря, то Голан сразу же дал ему ответ, так умело подсказанный Морским Змеем, но все же, смело можно сказать, найденный принцем самостоятельно – не забудем, что принц был все-таки умен:

– Я посчитал, сколько капель в море. Ответ таков: в море одна капля.

И после паузы принц Голан улыбнувшись добавил:

– Только капля эта очень большая.

Промолчал Старый Краб, несколько удрученный находчивостью юноши. С подозрением посмотрел на Морского Змея, но тот как ни в чем не бывало плескался в мягкой изумрудной волне, подставляя солнцу серебристую чешую. Делать было нечего, кроме как принять ответ на второй вопрос испытания как ответ правильный и задать третий, то есть заключительный вопрос. Старый Краб так и сделал:

– Теперь тебе, юноша, предстоит провести еще один подсчет…

С этими словами Старый Краб непонятно откуда вытащил наполненный чем-то громадный мешок. Вытащил и продолжил свою речь:

– Это, юноша, мешок с зерном. Тебе нужно до сегодняшнего вечера посчитать, сколько зерен в мешке. Только и всего.

И исчез, как и в прошлые разы, Старый Краб в морских водах. А Морской Змей перестал плескаться и подплыл к опечаленному юноше. Подплыл и сказал:

– Ну вот что ты печалишься? Сам же понимаешь по прежним заданиям, что считать тебе ничего не придется, а ответ искать нужно будет как-то иначе.

– Но как?! – воскликнул принц Голан, чуть не плача.

– Да очень просто! – ответил Морской Змей. – Знаешь мельницу за холмом?

Принц кивнул.

– Ступай туда, – продолжил Морской Змей, – там сам все поймешь.

И принц Голан отправился, прихватив с собой громадный мешок с зерном, на знакомую с детства мельницу за холмом. Дойдя до места, принц встретил мельника. Признаться, Голан не знал, что ему сказать, но мельник сам, увидав громадный мешок, обратился к принцу:

– Никак сын нашего короля решил лично воспользоваться услугами нашей мельницы? Очень польщен. Спасибо за доверие. Даже не думал, что моя скромная мельница привлечет самого наследника престола. Давайте сюда ваш мешок и посидите пока что здесь, а я все сделаю сам, сделаю, как говорится, собственноручно. Не прошло и получаса, как добрый мельник вынес громадный мешок обратно к принцу Голану. Мельник даже не взял с принца платы за труды – столь лестно было и без того обслужить наследника самого короля Карла.

Что же сделал мельник с содержимым мешка Старого Краба? Конечно, вы уже догадались – сделал то, что и положено делать мельнику: смолол зерно в муку. Потому-то, когда добрался принц Голан до берега моря и открыл там мешок, ответ на вопрос Старого Краба пришел сам собой. И когда Старый Краб к вечеру явился за ответом, то принц сказал, показывая на стоящий рядом мешок:

– Тут, уважаемый Старый Краб, нет ни одного зерна, то есть ответ, как в первом случае, будет ноль.

С сомнением Старый Краб выполз на песчаный берег, раскрыл правой клешней мешок и тогда только понял, что ответ юноша и в этот раз дал верный. Что было делать? Посмотрел Старый Краб на улыбающегося Морского Змея, на счастливого принца Голана, на свое отражение в морской воде и сказал:

– Быть тебе, принц, с этой минуты нашим королем!

Однако ответ принца оказался неожиданным и для Старого Краба, и даже для Морского Змея:

– Спасибо! – сказал принц Голан. – Спасибо вам за доверие. Но я, отвечая на ваши испытательные вопросы, кое-что понял. И поэтому отказываюсь быть морским королем и возвращаюсь к отцу во дворец.

Я так думаю, что вы, благосклонные слушатели, и без моей помощи уяснили, что именно понял принц Голан, проходя испытания Старого Краба. Я только скажу, что с этого момента изменилось отношение принца к отцу, а когда спустя годы стал Голан королем, то правление его прославлено было отсутствием войн и прочих катаклизмов. В морском же королевстве должность короля долго не оставалась вакантной – уговорили все-таки Морского Змея стать королем. И его правление тоже оказалось хорошим, ведь был Морской Змей, как впоследствии и король Голан, добрым, справедливым и мудрым.

Иосиф-жалобщик.

Можно, конечно, сказать, что не так уж и беден был крестьянин Иосиф – достаток его мало чем отличался от достатка соседа справа и от достатка соседа слева. Да что там говорить: все крестьяне и в этой деревне, и в других деревнях, что расположены были поблизости, жили примерно одинаково – далеко не богато, но и нельзя сказать, чтобы совсем уж в нищете. Вот в городе – там, да, там были самые настоящие нищие, у которых не было ничего, кроме кусков мешковины, которыми они укрывали костлявые тела свои. Но это в городе; в деревнях же у каждого крестьянина был и домик, и земли надел. Худо-бедно, а все ж как-то кормился всякий крестьянин с такого вот надела. И Иосиф кормился не хуже других. В чем-то даже, пожалуй, и лучше – лучше потому, что, к примеру, у соседа справа было пятеро детей, у соседа слева было семеро детей, а у Иосифа детей не было совсем. И не только детей не было у Иосифа, но не было даже и жены. Проще говоря, крестьянин Иосиф отличался от большинства своих односельчан тем, что не имел семьи.

Жил Иосиф один уже много лет – с тех самых пор, как в мир иной отошли его почтенные родители. Поначалу еще было у него желание жениться, обзавестись семьей, но с годами желание это прошло. Привык Иосиф быть один – один и в доме и в поле. Однако же не только одинокий образ жизни Иосифа отличал его от других крестьян в деревне. Отличался Иосиф от прочих тем, что страсть как любил на долю свою горемычную всякому встречному-поперечному пожаловаться. Еще хорошо, что большую часть времени Иосиф проводил в одиночестве. Если бы всегда Иосиф находился на людях, то жалобам бы просто не было конца. А тогда бы уж точно доля стала горемычная, ведь Иосиф только бы и делал, что жаловался. Ну, согласитесь, что работать в поле ему было бы некогда, что-то творить по дому тоже не хватало бы времени – все же время уходило бы на жалобы. Просто-напросто большой Иосиф был охотник до жалоб. Про таких еще говорят: «Хлебом не корми, а дай пожаловаться».

Идет Иосиф утром в поле, встретит соседа справа и давай тому жаловаться на то, как нынче у него, у бедняка Иосифа, не уродилась пшеница. Что с того Иосифу, что и у соседа справа пшеница тоже не уродилась – чужих жалоб Иосиф не слышит. Впрочем, сосед справа жаловаться и не собирается – пшеница да, не уродилась, так зато ячмень какой в нынешний год славный! Справедливости ради сказать, так и у Иосифа в поле ячмень еще и лучше чем у соседа справа. Только Иосиф этого словно и не видит, а видит лишь то, что пшеница не уродилась. Или, к примеру, вечером идет Иосиф с поля, по пути встречает соседа слева и как начнет жаловаться этому соседу слева на погоду: град, мол, в этом июне такой был сильный, такой могучий, что крышу домика Иосифа пробило в полутора десятках мест насквозь. И нет никакого дела Иосифу до того, что град этот небеса учинили не только над его домиком, но и над всей деревней и даже над деревнями окрестными, а посему крыши пострадали не только у домика Иосифа, но и у домиков всех крестьян в округе. Что скрывать – и городские крыши пробил этот град. И пытается сказать сосед слева жалобщику Иосифу, что крыши все давно уж починены – а крыши и правда починены, и у Иосифа в том числе тоже, на деньги казны – да разве слушает Иосиф. Ведь что ему нужно? Пожаловаться как следует, поплакаться, поделиться горькой долей своей с соседями.

И так случалось почти что каждый день – только когда встречал кого-нибудь на улице Иосиф, как тут же начинали литься жалобы. О чем? Да ровным счетом о чем угодно: о неурожае ржи (если пшеница вдруг уродилась), о непогоде (если погода стояла сухая, то Иосиф жаловался на нехватку дождя; если шли дожди, то сетовал со слезами на глазах о том, как не хватает солнечного тепла и света), о временах года (зимой твердил, как хорошо бывает летом, а летом только и делал, что нахваливал зиму), о бедности своей, о невозможности купить самое необходимое, о том, как перебивается с хлеба на воду, о латаной-перелатаной одежонке своей… До бесконечности можно перечислять то, на что жаловался другим людям Иосиф. А поскольку жаловался Иосиф всегда, то с годами соседи стали обходить дом Иосифа стороной. Завидев же жалобщика, стремились поскорей скрыться от него где-нибудь, только чтобы не слушать в очередной раз плаксивые речи про рожь и сушь, про град и холод, про рваный кафтан и съеденную не то колорадским жуком, не то кабаном картошку. Год от года, а и без того одинокий Иосиф делался еще более одиноким. И все потому, что только и делал на людях, что жаловался. Уже и жаловаться некому, так подойдет Иосиф к березке, что растет возле дома его, и начнет ей плакаться на горькое свое житье-бытье. До того дожалуется, что лист на березке пожелтеет раньше времени. Но жалобщику нет дела до чужих печалей. Да и какое дело может быть до того, что на душе у другого, если в своей собственной душе одни только горести? Так примерно рассуждал про себя Иосиф.

И вот как-то раз летом, когда Иосиф возвращался домой с поля и по привычке своей всегдашней глазами искал по округе хоть что-то живое, чему можно бы было излить то, что на сердце, а на сердце, понятное дело, все было у Иосифа не так: посеял по весне нынче овес – так тот уродился никуда не годный; позавчера поехал на ярмарку, на последние деньги купил сапоги, так утром сегодня у правого отвалилась подошва; сегодня только сено разбросал, так сбежались тучи, собрал сено вновь в копны, а дождя так и не случилось… Вот сколько всего Иосифу предстояло со слезами на глазах рассказать тому, кого он встретит. Только вот уже которую неделю никто не встречался несчастному Иосифу. Оно и неудивительно, ведь все знали, чего хочет Иосиф, а потому всячески избегали жалобщика, едва только тот появлялся где-нибудь на улице.

Однако сегодня удача была на стороне Иосифа – крестьянин увидел, как прямо по дороге идет ветхая старушка с мешком на плече и суковатой палкой в руке. Иосиф как только рассмотрел старушку, так сразу устремился к ней. Да и старушка, сказать по правде, не только не побежала прочь от Иосифа, но и сама направилась навстречу ему. Низко поклонилась старушка крестьянину и прошептала жалобным голоском:

– Горько мне жить, сынок, на этой Земле. Все меня обижают…

Но не дал Иосиф старушке рассказать, чем именно и кто конкретно обижает ее, не дослушал до конца даже первую фразу, перебил старушку, сказав так:

– Это что. Вот у меня какие горести нынче! По весне, как и положено, посеял я овес. И что ты думаешь? Смотрю, а овес этот уродился никуда не годный. Даже и собирать урожай с овсяного поля не буду. Или вот еще: намедни поехал в город на ярмарку. Вообще-то не шибко люблю ярмарки там да базары всякие. Они и задуманы, чтоб у честных людей деньги отымать, да надобно было обувку мне купить. Старые-то сапоги прохудились совсем. Как-никак восемь лет носил их. Вот приехал да на последние деньги купил сапоги новые. И что ты думаешь? Сегодня утром встаю, собираюсь в поле, глядь – у правого сапога отвалилась подошва. Это вот так теперь обувь для трудящихся делают! И это, душа моя, не все еще. Худо-бедно дошел с подошвой отвалившейся до луга у реки, где сено мое в копнах ждет, когда раскидаю его, чтобы оно сушилось. Так вот представь: только сено разбросал, как все небо заволокли страшные и мрачные тучи. Низко так нависли и уже было собрались дождем пролиться. Я, понятное дело, собрал сено в копны вновь. И только собрал да укрыл рогожей – тучи возьми да уйди. Так за весь день дождя и не было, сушь простояла. И иду вот теперь домой. А дома что? В печи холод, по углам грязь, с чердака солома осыпается, с подпола крысы выглядывают…

Долго еще жаловался на долю свою горькую Иосиф, не давая старушке даже слова вставить. Хотя, по правде сказать, старушка и не пыталась прервать льющийся из уст Иосифа жалобный поток – слушала крестьянина, кивала ему, раз даже рукой по голове погладила, проявив тем самым жалость к бедняге. Иосиф же будто какой звездный час переживал. Рассказал старушке и о детстве своем горемычном, и о юности печальной, рассказал о том, как никогда в поле у него толком ничего не урождалось, как сено вечно не досушивалось, как скотина всякая-разная и недели не жила у Иосифа – то захворает, то сбежит, как…

Много всего поведал Иосиф, найдя благодарного слушателя своим жалобам в случайно встреченной старушке. Только вот случайно ли встретилась нынче жалобщику Иосифу эта старушка? Как оказалось, вовсе нет. Не простая была эта старушка, а самая что ни на есть волшебная. Да что скрывать: никакая это не старушка была, а чистой воды фея.

До самого вечера слушала фея жалобы Иосифа, а когда тьма ночная стала спускаться на деревню, то поклонилась Иосифу низко, мешок свой на плечо взгромоздила и уж было уходить собралась, да только напоследок палкой суковатой, что держала в руке, тихонько так провела по макушке Иосифа. Тот и сказать ничего не успел, как старушка-фея палку подхватила и поспешила куда-то, скрывшись в мгновенье ока в сумраке ночи. Постоял еще немного Иосиф, поглядел на место то, где только что стояла перед ним старушка, погладил макушку свою ладошкою – аккурат то место, где палка суковатая старушкина побывала, да и пошел к дому. Только вдруг почему-то идти Иосифу стало трудно – трава оказалась вдруг ростом больше него, а дом таким громадным стал, что Иосиф понял: даже на порог ему не подняться будет. «Неужели стал таким маленьким?» – подумал Иосиф. И только так подумал, как глянул на руки свои, а рук-то и вовсе нет. Вместо рук – перепончатые лягушачьи лапки. Хотел на ноги посмотреть, но не сумел изловчиться. «Так вот же лужа! – мелькнуло в голове у Иосифа. – Посмотрюсь-ка в отражение, как я выгляжу».

Так и сделал и, к ужасу своему, в отражении Иосиф увидел не грустное лицо бедняка-крестьянина, к которому так привык за долгие годы, а увидел – о, кошмар! – пучеглазую рожицу зеленой лягушки-попрыгушки. Хотел было Иосиф-лягушка разрыдаться, да только кваканье изо рта его наружу выскочило. Прыг да скок, скок да прыг. А что еще остается зеленой лягушке? В поисках болота прыгает она по тропинке. Вот уже и болото близко.

Но чьи это шаги такие гулкие и тяжелые? Оглядывается лягушка и видит, что всем могучим телом своим наступает на нее длинноклювая статная цапля. Вот цапля грациозно запрокидывает голову. Вот вместе с этой головой на гибкой шее клюв раскрытый стремительно слетает вниз – туда, где пытается всеми правдами и неправдами уцепиться за лягушачью жизнь свою бедняга Иосиф. Так хочется крикнуть, потому что прыгнуть уже невозможно. А клюв так близко… И темнота.

Очнулся Иосиф, когда солнце уже взошло. «Ну и сон же приснился», – подумал он. И только так подумал, как вдруг понял, что спал он вовсе не дома у себя, а на улице, прямо на траве. «Неужели я это зеленая лягушка?» Только так спросил себя Иосиф, как решил посмотреть на руки свои – хорошо еще помнилось, что прежде он увидел вместо привычных рук перепончатые лапки. Теперь это уже не увидел перепонок Иосиф, нет, но и радости не было, потому руками назвать то, что увидел Иосиф, было никак нельзя – что-то тонкое, коричневатое, когтистое малость и гладкое до неприятного ощущения. «Кто я?» – в горести озадачился Иосиф. И, как и прежде, потащился к луже.

Еще пуще опечалился Иосиф, когда рассмотрел свое отражение в луже – не лягушкина рожица теперь смотрела на него с мутноватой поверхности воды, а остренькая мордочка ящерицы, глазки которой так и бегали, так и бегали. Куда деваться ящерице в нашем мире? Искать теплый камень и греться на нем, а холодной ночью под этим же камнем спать. Как ни горько было Иосифу, а перебирая четырьмя когтистыми тонкими лапками поплелся он, несчастный, на поиски того самого камня теплого. Дом-то был здесь, рядом, да только что в нем, в доме том, проку, если даже войти в него Иосиф-ящерица не сможет. А если и сможет, то ничего сделать в этом доме не сумеет уж точно. Вот беда-то, вот горе. И так захотелось бедняге пожаловаться, как, пожалуй, не хотелось никогда прежде в бытность крестьянином Иосифу, в бытность его человеком. Пожаловаться захотелось на лягушкино житье да на цаплино поведение ужасающее, пожаловаться на то, как в этом большом мире трудно бывает маленькой ящерке, пожаловаться на…

Пока думал Иосиф, на что бы еще ему посетовать и, главное, к кому со своими жалобами обратиться, как услышал позади себя явно приближающееся и далеко не робкое дыхание. «Опасность!» – мелькнуло в голове Иосифа, когда оглянулся он. На этот раз было уж точно не спастись – прямо над Иосифом нависла громадная и слюнявая пасть черной и лохматой бродячей собаки. Ящерица-Иосиф сделал попытку изловчиться, броситься в сторону, но пасть собачья уже щелкнула кривыми зубами, что означало… Впрочем, какая разница, что это означало. В страхе Иосиф понял самое главное – он лишился хвоста. Как же это больно – лишиться хвоста! Как это страшно и грустно – жить без хвоста! Для чего же тогда жить? Кому нужна ящерица без хвоста? Жизнь ящерицы ужасна, а ящерицы бесхвостой – ужасна вдвойне. Но ведь собака эта жуткая на хвосте не остановится – бежать, спасаться. Только вот куда?.. Лапки путаются, голова свешивается куда-то на бок. И глаз уже видит только грязь на дороге. Куда бежать? Как спастись?..

Когда Иосиф очнулся, то долго еще не мог прийти в себя. «Я лягушка или я ящерица?» – задавался вопросом несчастный. И так хотелось пожаловаться на цаплю, на собаку, на утраченный в неравной схватке хвост. Но прежде еще надо понять, кто на этот раз очнулся перед домом крестьянина Иосифа. Скорее к луже! Лужа подскажет! О, как же горько и печально сознавать, всматриваясь в это отражение, что до человека смотрящему не менее далеко, чем лягушке или ящерице, потому что смотрящий – серая мышка, самая настоящая, маленькая, беззащитная, та самая серая мышка, что пуще всего на свете боится кошки.

Кошки? Какой кошки? Да вот этой самой, что уже протянула к мышке Иосифу шаловливые лапки свои с отнюдь не ящеркиными когтями. Опять бежать, опять спасаться! Беречь хвост, беречь шкуру, беречь жизнь! И что же это за жизнь, которую так вот всегда надо беречь? Кому такая жизнь нужна? Но жить-то хочется, ох как хочется! Кто быстрее? Маленькая серая мышка Иосиф или же большая сердитая кошка? Бегу, бегу, бегу… Ой, падаю куда-то… Ой, сейчас меня настигнет когтистая лапа зверя, страшнее и сильнее которого в мире нет…

Иосиф и в этот раз пришел в себя. Но первое, что увидел – это свои руки. Самые настоящие человеческие руки. Глядел на них Иосиф и никак не мог налюбоваться. А уж как добрался своими человеческими ногами до лужи, да как разглядел в мутной воде отражение свое, так уж тут, как казалось, не было человека счастливее, чем крестьянин Иосиф. Человека! Как же это прекрасно – быть человеком!

И хотел уже Иосиф бежать к кому-нибудь из соседей своих, чтобы пожаловаться, однако остановился и призадумался: «А на что мне жаловаться? Если на горькую долю лягушки, ящерицы и мышки, то это пусть они сами жалуются, я-то уже не лягушка, не ящерица и не мышка. Если же жаловаться на долю свою человечью, то разве годится после всего, что было, на долю эту жаловаться? Нет, конечно, ведь ничего нет лучше, чем просто быть человеком!».

Так рассудил Иосиф и никуда не пошел. Просто лег спать в доме своем в свою кровать, а когда проснулся, то с радостью вновь в себе узнал человека, а не лягушку, ящерицу или мышь. Пошел в поле ногами человеческими, руками человеческими трудился там. А головой человеческой думал, что никогда никому больше жаловаться он не будет, потому что жаловаться-то и не на что – ведь так все хорошо! И надо сказать, что Иосиф больше никому и не жаловался никогда в жизни. Только вот обходил стороной с той поры цапель, собак и кошек.

Притчи для улучшения памяти и повышения интеллекта.

Волшебная флейта.

Себастиан и родился, и всю жизнь прожил в прекрасном городе Вене на берегах широкой и спокойно протекающей в здешних краях реки Дунай. И голубые волны Дуная, ласково касающиеся гранита венских набережных, и прекрасные строения – соборы, прежде всего, и люди, живущие в этом почтенном городе, создали в Вене совершенно особую, неповторимую атмосферу, в которой стали вдруг неожиданно рождаться, расти и расцветать различные искусства – и поэзия, и живопись, и скульптура… Но самым главным из всех искусств издавна в Вене сделалась музыка.

Каждый житель города над голубым Дунаем рожден для музыки: одни рождены музыку творить, другие – музыку исполнять, третьи – музыку слушать. Да, друзья, слушать музыку – это тоже большое искусство, способности к которому есть не у всякого, слушать музыку многим надо научиться. Но есть и еще одна группа людей, связанных с музыкой, – эти люди умеют сочинять музыку, умеют исполнять ее и слушать. Однако славны они не этим, а славны в первую голову тем, что делают музыкальные инструменты. Издавна промысел этот процветает в Вене, издавна мастера, создающие рояли и скрипки, трубы и аккордеоны пользуются и уважением, и почитанием, и заслуженной популярностью на пологих дунайских берегах.

Плещется лениво Дунай, отражается в чистой воде вечной реки душа города, звуки музыки льются над голубыми волнами. И уже непонятно: то ли город создает свою музыку, то ли музыка создает неповторимый облик этого места…

Себастиан был мастером своего дела. И надо сказать, был мастером непревзойденным, и в Вене, и во всей Европе не имеющим себе равных. Мастерство же Себастиана было в том, что умел он делать такие флейты, играя на которых даже самые посредственные музыканты вдруг в одночасье делались гениями. Что уж говорить о настоящих гениях! Те, хоть раз поиграв на флейте, сделанной руками Себастиана, впредь отказывались брать в руки флейты, произведенные другими мастерами. Не было Себастиану равных в мастерстве создания флейт. Достойно прожил Себастиан жизнь, нечего было ему стыдиться, не о чем переживать и жалеть.

Хотя все же об одном жалел Себастиан в своей глубокой и почтенной старости. Жалел о том, что ни один из трех сыновей его не захотел продолжить дело отца. Впрочем, все трое избрали стезю искусства. Старший сын по имени Райнер стал известным поэтом, еще в молодости перебравшись в город Зальцбург. Средний сын Гунтер в далеком Риме выучился на архитектора, да так и остался навсегда в Италии, переезжая со своей профессией из города в город – то во Флоренции трудится Гунтер, то в Милане, то в Бергамо… Однако справедливости ради нельзя не сказать, что и Райнер, и Гунтер отца своего Себастиана не забывали, часто приезжали в Вену, на свою родину. Третий же сын Эмиль остался жить с отцом. И хотя Эмиль не продолжил дело Себастиана, а все же не только стал мастером – известным в Вене живописцем, – но еще и порадовал старика-отца тем, что обзавелся женой, прекрасной Магдой, а Магда народила доброму Эмилю детей – трех дочерей, столь же прекрасных, как и их мать, и сына, которого умиленные родители назвали в честь деда, то есть дали ему имя Себастиан.

Вот на этого Себастиана-младшего Себастиан-старший и возлагал свои самые большие надежды, свято веря в то, что именно внук станет продолжателем его дела. Потому и стал старый Себастиан приучать этого внука к своему ремеслу с самых, как говорится, младых ногтей. И показывал ему самые разнообразные флейты, которые сделал сам и которые сделали в свое время талантливые предшественники и наставники Себастиана. Рассказывал о всех тонкостях создания флейты, о том, как надо слушать и слышать флейту еще до того, как появятся на свет первые ее детали. Пытался показать, как звуки флейты в каждой ноте рождаются из неповторимой архитектуры Вены, из плеска волн, из отражающихся в волнах светил ночного неба…

Много чему хотел и мог научить старый Себастиан своего внука, да только – вот беда – внук этот, носящий имя деда, решительно не хотел учиться. Не хотел – и точка. Дед рассказывает ему что-то, а внук не слушает, думает о чем-то своем, смотрит голубыми, будто вода в Дунае, глазами куда-то вдаль, а во взгляде не то что мудрой мысли, ни единого проблеска размышлений не видать. Дед, конечно, расстраивался, печалился, обсуждал с сыном своим Эмилем и с невесткой Магдой такое поведение внука, однако выхода найти так и не мог, сколько ни пытался.

Когда приезжали старшие сыновья – поэт Райнер и архитектор Гунтер, – то и с ними обсуждал Себастиан то, как ведет себя внук на его уроках. Однако и Райнер с Гунтером не знали, что делать в таком случае. Все печалились, а юный Себастиан продолжал исправно посещать уроки деда, но ничего на этих уроках не делал. И нельзя сказать, что был Себастиан-младший лентяем, ведь выполнял он всю положенную работу по дому, помогая маме и трем своим сестрам, помогал отцу готовить холсты и краски, помогал при продаже готовых уже живописных полотен. Был, правда, чего уж тут скрывать, несколько медлителен. Но ведь медлительность часто у нас с вами бывает из-за мечтательности, а мечтательность пороком еще не признавалась никогда. Короче говоря, непонятно было, почему юный Себастиан упорно не желал учиться ремеслу деда своего, не желала осваивать мастерство, которым Себастиан-старший овладел в совершенстве – мастерство создания лучших в Европе, а может, и во всем мире флейт.

Сколько ни бился, ни старался дед, сколько ни рассказывал и ни показывал, а внук все так же смотрел голубыми глазами вдаль и, совсем не слушая деда, мечтал о чем-то своем. О чем? Пожалуй, и сам молодой Себастиан не знал этого – мысли если и были, то были очень расплывчаты, очень бледны, словно мазки, наносимые на холст Эмилем, отцом мальчика; а если случалось так, что какая-то из скользящих в голове мыслей вдруг принимала хоть сколько-нибудь осязаемые очертания, превращалась в то, что можно разглядеть, а разглядев – понять и даже, может быть, принять к сведению, так тут же юный Себастиан эту мысль почему-то прогонял прочь и радовался, когда такая вот осязаемая мысль улетала куда подальше. А потом снова мазки, снова блики, будто ночные фонари набережной, отражающиеся в скольжении дунайских волн.

И часами мог сын Эмиля и Магды и внук старого Себастиана сидеть вот так, глядя вдаль и ни о чем толком не думая. Старик же расстраивался – расстраивался и потому, что внук не желает учиться творению флейт, и потому, что дни его, старого Себастиана, подходили на этой земле к концу, а мастерство свое так никому он и не передал – сыновья пошли иными путями, внук же, с которым связывались такие надежды… Да что тут говорить… Эх… В горьких думах и засыпал, и просыпался старый Себастиан, и только во сне мог немного отойти от печальных мыслей своих. Сон ведь часто нам для того и нужен, чтобы могли мы с вами забыть горести дня, печали, преследующие нас наяву, предаться парению в мире грез, погрузиться в мечту. И старый Себастиан не был исключением – дневные заботы, стоило прикоснуться головой к подушке, тут же улетали и уступали место сладкой дреме, в которой все было так, как в самом начале жизненного пути – радостно, светло, ярко…

Но только не в эту ночь, в середине которой проснулся мастер Себастиан от стука по стене. Что это? Кто? Откуда? Дом ведь крепко заперт. В нижних этажах почивают Эмиль, Магда и их дети, а спальня Себастиана под самой крышей, сюда и заберется-то не всякий – больно уж высоко. Все эти размышления на бумаге выглядят довольно обширно, на деле же проскользнули в голове Себастиана, пока тот открывал глаза, то есть за какой-то один миг. Когда же старый Себастиан все-таки открыл глаза, то удивлению его не было предела: в ночном сумраке у самой стены разглядел сразу же Себастиан тень человека. Как он сюда проник?

Довольно скоро глаза привыкли к темноте, а тут еще и тень взяла да и зажгла свечу. И тогда проснувшийся мастер рассмотрел лицо ночного гостя. Вот тут-то и пришлось Себастиану удивиться еще пуще прежнего, ведь стоял перед ним не кто-нибудь, а умерший больше двадцати лет тому назад сам мастер Михаэль собственной персоной, а если уж совсем просто, то был это учитель старого Себастиана, тот человек, который много-много лет назад передавал оригинальное мастерство свое любимому ученику – тому самому, который, убеленный сединами, нынче лежал на своей кровати и с испугом смотрел на проступающее в свете свечи лицо учителя.

– Не бойся, друг мой! – молвил Михаэль несколько скрипучим, но все же приятным и, самое главное, узнаваемым голосом. – Я явился нынче с того света, чтобы помочь тебе в разрешении твоей заботы. Знаю я, Себастиан, что забота твоя, твоя печаль – это внук. Знаю я и то, как сделать так, чтобы внук твой захотел учиться нашему ремеслу. Должен ты сделать то, что некогда делал для тебя я…

– Но что? – воскликнул Себастиан. – Кажется, я переделал уже все возможное и невозможное. Использовал во влиянии на внука все то, чему вы меня учили, мастер Михаэль.

– Нет, друг мой, не все еще использовано тобой. Помнишь ли ты, как однажды я достал из сундука, что и сейчас находится на чердаке, старую, очень старую флейту? Я стал играть на ней, и тут посреди комнаты повисло серое облако дыма. И из него вскоре стали появляться очертания крепостной стены, за ней уже виден был купол собора. Музыка этой флейты, созданной еще моим учителем Фридрихом, умела формировать прекрасные здания. Не так ли и наш город Вена был создан? Ты помнишь это, Себастиан?

Себастиан почему-то не помнил, чтобы в годы его учения был с ним такой случай, как описал сейчас Михаэль. Однако Себастиану было несколько стыдно признаться в своем беспамятстве, потому старик кивнул в знак согласия – дескать, да, учитель, я все помню. И тут свеча в руках Михаэля сверкнула так ярко, что даже на мгновенье ослепила Себастиана. Тот от неожиданности зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел, что ослепил его совсем не свет свечи в руках учителя, а свет восходящего солнца, лучи которого проникли в незашторенное окно комнаты.

Себастиан сразу же поднялся с постели, поскольку с молодости не имел привычки залеживаться в утренние часы, а как поднялся, то сразу и опечалился – ведь все, что было, было только лишь сном, а стало быть, как и во все прежние дни, остался старый Себастиан наедине со своей печалью – с нежеланием внука учиться мастерству и с невозможностью заставить молодого Себастиана приняться за учение со всей серьезностью. Подошел старый Себастиан к тому месту, где явился ему учитель Михаэль, посмотрел для чего-то на пол и тут аж вскрикнул от удивления – на полу перед ним отчетливо белели следы от застывшего воска, явно накапавшего со свечи и накапавшего совсем недавно. Так значит, явление Михаэля не было сном! Что же это тогда было, если не сон? Впрочем, неважно. Важно то, что совет, данный учителем, может быть исполнен применительно к Себастиану-младшему. Но как?

Тут вновь впору было Себастиану-старшему опечалиться. Сундук на чердаке… Но где это чердак? И что за флейта? Так ведь старый мастер и не вспомнил о том уроке, про который рассказал ему наставник Михаэль. И как это вообще музыка может создавать крепостную стену, купол собора? Размышляя так, вышел Себастиан из своей комнаты и тут вдруг глазам его предстала лестница, ведущая на чердак. Комната Себастиана была под самой крышей, но было еще и чердачное помещение – про него Себастиан обычно даже и не думал, сегодня же именно чердак поманил старого мастера к себе. Себастиан поднялся по запыленной лестнице, с трудом отворил дверь чердака, которую много лет уже никто не беспокоил. Среди паутины и птичьего помета нельзя было не увидеть довольно большой кованый сундук. «Неужели тот самый?» – пронеслось в голове Себастиана, когда руки уже поднимали крышку. На счастье мастера, сундук не был заперт. И нисколько не удивило старика то, что в сундуке этом находился только один предмет – черный футляр. Себастиан взял его, закрыл крышку сундука и вернулся к себе в комнату, спустившись с чердака. Только в комнате мастер раскрыл футляр и увидел такую флейту, каких прежде ему видеть не приходилось. Это мы с вами, увидев эту флейту, ничего бы про нее не подумали – для нас все флейты одинаковы. Но Себастиан ведь был прекрасным мастером своего дела и уж точно мог отличить хорошую флейту от плохой. Но эта флейта не то что не была плохой. Она – Себастиан сразу же заметил это – была прекрасна! Дрожащими руками взял мастер инструмент, поднес к бледным губам своим и начал играть – медленную печальную музыку нынче исполнял Себастиан на этой прекрасной флейте. И видел старый мастер повисшее посреди комнаты облако дыма, и видел, как в нем проступает шпиль башни, и видел, как вслед утихающей мелодии шпиль этот улетает в открытое окно комнаты и куда-то летит вместе с облаками…

Целый день просидел старый мастер Себастиан у себя в комнате, любуясь на прекрасную флейту, но боясь снова начать играть на ней – слишком велика была сила той музыки, что исполнил он утром. А вечером из Зальцбурга приехал погостить старший сын Себастиана поэт Райнер. Райнер рассказал, что по дороге в маленьком городке, названия которого он даже и не запомнил, хотя проезжал и прежде через него частенько, увидел вдруг на башне какой-то удивительный шпиль. Никогда прежде не замечал его, а тут прямо бросилось в глаза. Отец попросил сына описать этот шпиль и, к удивлению своему, услышал от Райнера точное описание того шпиля, который нынче утром был буквально сотворен на его глазах музыкой волшебной флейты.

Однако почти сразу удивление старого Себастиана сменилось непреодолимым желанием как можно скорей показать волшебную флейту своему внуку. Быстро понял Себастиан-старший, что только такая музыка способна хоть немного заинтересовать Себастиана-младшего. И сразу после ужина пригласил внука к себе в комнату. Внук же, едва завидев флейту, которую достал дед из футляра, сразу же проявил к инструменту неведомый ему доселе интерес – не прошли знать все предшествующие старания деда даром, научился юный Себастиан разбираться во флейтах. Трудно деду было скрыть радость, когда увидел он, как равнодушные прежде голубые глаза внука засверкали таким блеском, что и в солнечный день в дунайских волнах не всегда встретишь.

Себастиан-старший взял флейту и заиграл. И вновь, как и утром, полилась музыка. Только теперь это была музыка бодрая, жизнеутверждающая. Вновь облако серого дыма повисло посреди комнаты. И в облаке этом почти сразу же стали появляться контуры купола собора – большого и прекрасного. И уже контуры эти стали почти осязаемыми, когда Себастиан увидел буквально горящие глаза внука. Радость деда была безмерна. Мелодия подошла к концу, собор вместе с облаком улетел в окно и исчез где-то в северной части неба. Юный Себастиан подошел к деду, низко поклонился.

В глазах юноши стояли слезы. Невольно прослезился и старый Себастиан, когда внук сказал ему, что отныне желает учиться у деда мастерству создателя флейт, потому что хочет сделать флейту еще лучше, чем вот эта – такую флейту, которая могла бы творить целые города, заполненные чудесными картинами, скульптурами, соборами. И чтобы флейта эта могла творить еще и стихотворения.

В тот же вечер стал мастер Себастиан с утроенным рвением обучать внука своего, тоже Себастиана, умению делать флейты. Прошло полгода с того момента, когда в ночи явился к старому Себастиану учитель его Михаэль. За эти полгода молодой Себастиан научился очень многому. И вместе с дедом сделали они флейту. Нет, конечно, пока еще не была эта флейта точно такой, о какой мечтал юноша. Но пришедшие по приглашению мастера Себастиана виртуозы-флейтисты оценили данный инструмент очень высоко. Похвала эта, однако, нисколько не добавила Себастиану-младшему гордости, нисколько не повысила его самомнения. Скорее, наоборот – открыла перед юношей новые горизонты, к которым и стал он стремиться в своем учении. И радовался этому дед, радовались родители, радовались дяди и сестры.

Пройдут годы. Станет молодой Себастиан прекрасным мастером, достойным последователем своего деда. И уж точно создаст такую флейту, музыка которой сможет творить и картины, и скульптуры, и соборы, и стихи… А что же волшебная флейта Михаэля? После того знаменитого дня, когда благодаря этой флейте удалось увлечь учением Себастиана-младшего, Себастиан-старший взял чудесный инструмент этот, положил его в футляр и отнес обратно на чердак – в кованый сундук. Можете проверить: по сей день волшебная флейта лежит на чердаке – верно, ждет опять своего часа.

Голова воина.

Это теперь село наше носит название Лесное, а во все прежние времена село это называли Смердынь. Прежнее название кому-то не понравилось, и решили поменять его. Постепенно жители привыкли называть себя не смердынцами, как раньше, а лесновцами, но в душе все же навсегда остались именно смердынцами – бережно хранящими прошлое. А прошлое в селе нашем и вокруг села буквально на каждом шагу. Озера, реки, церкви, дома – все хранит печать истории… Если же случится вам пойти из села на восток, то сначала глазам вашим откроется чистое поле, сразу за полем будет почти что бескрайний луг, об эту июльскую пору весь заросший колокольчиками и васильками и оттого кажущийся одним цветом с бесконечными небесами. За этим слиянием неба и земли вы непременно набредете на озеро, что зовется в наших краях Глухим. Вода в озере такая прозрачная, что даже на самой середине его можно (если, конечно, заплыть туда на лодке) увидеть дно. А до дна там метров тридцать, никак не меньше. В озере отражается чистое небо, на котором только, может, пара облачков видна; отражается берег, поросший соснами и березами; отражается стоящая на берегу чуть ли не от начала времен избушка, в которой и по сей день живет старый лесник… А еще отражается холм.

«И что с того? – скажете вы. – Подумаешь, холм… Да мало ли у нас на Руси этих холмов!» Скажете так и будет правы. Да. Но только ведь холм холму, знаете ли, рознь. Холмов много, а наш холм, что виден в отражении в Глухом озере, необычный. Чем же? А уже хотя бы тем, что и в селе Лесное (бывшей Смердыни), и в окрестностях нашего села холм этот издавна зовут курганом. А курганом – и не мне вам это объяснять – народ называет далеко не всякий холм. Курганами зовут только холмы очень древние. И те холмы, под которым, возможно, нашли покой вожди древних племен, цари-бродяги эпох минувших. Кто-то скажет вам, что и под нашим курганом спит вечным сном такой бродяга царь, кто-то расскажет еще что-нибудь. А я ничего пока рассказывать не буду, до поры до времени помолчу, а только посоветую вам встать лицом к озеру и спиной к избушке лесника, к дверям, в нее ведущим. Встали? Теперь смотрите внимательно. Что видно вам в отражении? Небеса бескрайние, лес прибрежный… А холм видите? Конечно, отсюда не увидеть отражение нашего кургана просто невозможно. А раз видите, то не мне объяснять вам, на что похож этот холм.

Всякий в окрестностях села нашего и в землях сопредельных знает, на что похож отраженный в Глухом озере курган. Всмотритесь же внимательней, если еще не поняли. Холм это похож на голову воина – в шлеме сверху, в бороде снизу; приглядеться – и можно увидеть орлиный нос воина, глаза под нахмуренными бровями. А если подольше постоять, то воин может и посмотреть на вас. Впрочем, я ни разу не дожидался этого. Да и вам не советую – с виду он хоть и добрый, а кто его знает, что на уме у этого воина.

Так откуда взялась тут – среди лесов, рек, озер – эта голова воина? Хранителем предания старины глубокой является наш лесник. Вы посмотрели на холм в озерном отражении, вы увидели голову воина. Теперь смело, но вежливо стучите в двери избушки, что была все это время за вашей спиной. И если вам повезет, то двери отворятся, выйдет на крыльцо лесник – такой старый, как сама его избушка, а избушка, напомню, стоит тут чуть ли не от начала времен. И расскажет вам старый лесник про… Да, расскажет, если повезет. А если не достучитесь вы до хозяина избушки? Если будет он в это время в лесу, например, или же уйдет по делам своим лесниковским в село Лесное, которое издавна называлось Смердынь, то что тогда будете делать? Так и пойдете ни с чем восвояси? Так и не узнаете предания старины глубокой? Нет уж, не зря же вы приходили. Вот поэтому я и начал вам рассказывать и про село наше, и про озеро Глухое, и про избушку, и, самое главное, про холм, про курган, что напоминает голову воина. Ну а коли начал, то послушайте предание это из моих уст.

Случилось это в очень давние времена. Вот избушка лесника стоит тут на берегу Глухого озера чуть ли не от начала времен, а история, которую я вам расскажу, случилась еще раньше. Может быть, даже еще до начала времен; все может быть… Одно знаю точно: может, времен никаких тогда еще и не было, но село наше уже существовало. И случилось так, что из дальних земель северных пришли на землю нашу враги, захватчики в рогатых шлемах, с мечами зубчатыми в руках, на конях черных.

Сперва приплыли они на кораблях от холодного моря, возле лесистого берега корабли свои под присмотром оставили, а сами оседлали привезенных с собою черных коней, сели на них и вскачь пустились по Руси-матушке, истребляя все на своем пути. Долго ли коротко ли скакали так от холодного моря воины-враги в рогатых шлемами, с мечами зубчатыми в руках, а добрались и до нашего Глухого озера, добрались туда, откуда, если, скажем, забраться на сосну, можно увидеть и само село, тогда называемое Смердынь. То есть подошли так близко, что опасность нешуточная нависла и над селом, и над всеми его обитателями. Однако для смердынцев воевать было если не повседневным, то, уж точно, знакомым занятием. И прежде случалось защищать родное село то от черноволосых всадников, на коротконогих лошадях прискакавших с востока; то от одетых в железо и пришедших с запада воинов; то от своих же земляков почти что – от ненавистных соседей с берегов реки Дон – эти по обыкновению приходили с юга. И все они как приходили, так и уходили, изгоняемые доблестными смердынцами, которым и в те времена, как, впрочем, и потом, и теперь, равных по силе и по умению сражаться не было.

Черноволосые всадники удирали к себе на восток на коротконогих своих лошадях; бежали в страхе и с позором на запад воины, одетые в железо, – грохот стоял аж жуть; и ненавистные соседи улепетывали на берега своего Дона, испытав ужас перед доблестными смердынцами. Никого Смердынь не боялась в те годы, о которых мой рассказ. Не боялась и впредь. Не боится и теперь.

И в ту пору, когда подошли к берегам Глухого озера северяне в рогатых шлемах, когда обнажили они свои зубчатые мечи, наши воины находились уже на подходе к озеру и готовы были вступить в бой. Не боялись смердынцы грозного врага. Не страшили наших доблестных воинов ни черные кони, ни рогатые шлемы, ни зубчатые мечи. Бой вышел коротким, сила воинства смердынского обратила злобных обитателей северных земель в бегство. А иные из них так и остались лежать на вечные веки здесь – в приозерной земле нашей. Но, как оно часто бывает в мире и по сей день, не обошлось без жертв и среди победителей – самый лучшие раньше срока отдают жизнь свою, вверяют себя высшим силам. И в этот раз один из самых наших доблестных воинов не вернулся с поля боя.

Рьяно сражался он с врагом, но не заметил, как этот враг вероломно подкрался сзади, как подобрался к самой спине, как нашел на спине нашего воина незащищенное место и как вонзил туда свой зубчатый меч. И упал наш доблестный воин. И обагрил траву кровью своей – кровью, пролитой за родину. Не ушел вероломный и подлый враг от расплаты – вскоре настигли коварного убийцу в бою наши воины, поразили мечами своими в самое сердце. Да только товарища боевого не вернешь уже.

И когда враг оставил поле боя, когда удалился со стыдом обратно на север, наши воины окружили тело павшего товарища и горько плакали над ним. Пролили слезы свои богатырские и похоронили доблестного друга своего прямо здесь же, на озерном берегу, решив наутро вернуться сюда, чтобы честь по чести помянуть погибшего. И вернулись, как и порешили, утром. И тогда удивлению пришедших не было предела, потому что на том месте, где вчера похоронили они своего друга, возвышался не могильный холмик, который они оставили, а огромный курган. Когда же вгляделись, то удивились еще пуще, ибо всякий, кто видел, рассмотрел в кургане этом голову павшего намедни товарища. Да, это был именно он, и не узнать его было невозможно. В молчании склонились друзья перед головой воина, ибо без лишних слов поняли – друг их удостоился чести великой, удостоился того, чтобы и после смерти голова его осталась навсегда возле любимого села, возле родной Смердыни. Такова была воля высших сил. И волю эту приняли как должное воины-смердынцы. Так с тех пор и возвышается голова воина над Глухим озером, отражаясь холмом ли, курганом ли в прозрачной воде.

И среди селян почти сразу же появилось одно поверье, которое прожило вместе со Смердынью века, которое живо и по сей день. Поверье это о том, что голова воина всегда придет на помощь тем, кто оказался в беде, тем, кого постигла неудача, тем, у кого просто какие-либо дела не ладятся. Хотите верьте, а хотите нет, но жители села Лесное (бывшая Смердынь) нередко и ныне, как и в старину, со своими бедами и печалями идут на поклон к голове воина. И голова помогает своим землякам, помогает, если видит, что приходит проситель с чистой совестью и без умысла злого. Ну а чтобы вы поверили словам моим, не сочли их сказкой или вымыслом, поведаю вам то, о чем знаю не понаслышке.

Пришлось как-то просить помощи у головы воина одному из моих друзей, доброму и мудрому крестьянину Антипу. Все у Антипа было хорошо в жизни – и благополучье в семье, и удачи в делах, и здоровье. Только вот младший из семи сыновей Антипа – мальчик по имени Никита никак не хотел учиться. И чего только не делал добрый Антип: и уговаривал сына, и угрожал даже порою – хотим мы того или нет, а родители все-таки имеют право иногда, пусть и изредка, пригрозить чадам своим, когда те совсем уж не слушаются. И старшие братья пытались уговаривать Никиту, благо сами учились и трудились исправно. Даже жена Антипа, сама добрейшая Ульяна, умоляла сына приняться за учебу, взяться за ум. Все было бесполезно.

Почему? Да потому что Никита вот такой уродился и ничего тут, как говорится, не попишешь. И родители справные, и старшие братья тоже вслед за родителями такие же справные. И только меньшой сынок не в отца и не в мать уродился по части рвения к учебе, по части прилежания. Поначалу думали еще Антип и Ульяна, что нежелание учиться в Никите от возраста – дескать, мал пока, вот и не хочет постигать науки различные. Но чем дальше, тем больше понимали, что дело отнюдь не в возрасте: Никита становился старше, а учиться не хотел по-прежнему. Вот тогда-то и решил Антип сделать то, чего прежде никогда не делал, ибо не было для этого никакого ровным счетом повода, – решил обратиться к голове воина за помощью или хотя бы за советом, а там как уж голова воина захочет, так пусть и будет.

Однако же прежде чем идти из Лесного (Смердыни) к Глухому озеру и обращаться к голове воина, решил Антип посоветоваться с женой своей, с добрейшей Ульяной. Тут надо сказать, что Антип наш всегда и во всем советовался с супругой своей почтенной – так уж повелось от самого того момента, как поженились они, а возможно, еще даже и раньше, то есть в те времена (ныне уже довольно-таки давние), когда были Ульяна и Антип еще только невестой и женихом. И ни разу еще не было так, чтобы совет, данный Ульяной мужу своему, всеми уважаемому в селе и за пределами села нашего Антипу, не был бы полезен, не пришелся бы к месту и ко двору. Что уж скрывать, была Ульяна не в пример многим прочим женщинам из села нашего и окрестностей умной, сдержанной и терпеливой. Может, потому и прожили вместе Антип и Ульяна так долго? Не знаю, все может быть. Однако, так или иначе, а и теперь прежде чем совершить столь важный шаг в жизни своей – пойти к голове воина – Антип обратился за советом к жене своей, к Ульяне.

Конечно, вы уже поняли, что ответила Ульяна на вопрос Антипа. Но для тех, кто пока не понял, я поясню – ответила Ульяна так своему доброму мужу:

– Милый мой Антип, уж и чего мы только с тобой не пробовали, чтобы сынка нашего меньшого Никитку заставить учиться. И бранили ведь даже, да? И что? А ничего ровным счетом. Так, стало быть, дорогой Антип, одно теперь осталось – пойти на берег Глухого озера. И пойти, друг мой сердечный, вместе. Я бы и одного тебя, Антип, пустила туда, да только вот боюсь малость, что ты возьмешь и ляпнешь чего не то, как уж за тобой, прости меня за прямодушье, нередко водится. Так что уж, не серчай, а придется тебе и меня взять с собою на озеро, вместе пойдем мы, Антип, на поклон к голове воина.

И Антип наш, как и всегда, впрочем, послушался жену свою, добрую и мудрую Ульяну. В тот же день, когда состоялся между супругами этот разговор, направились они от села нашего на восток. Шли сначала чистым и светлым полем; на котором в тот год уже вовсю заколосилась высокая рожь; потом пошли по лугу, который об эту пору июльскую, как уже сказал я вам, был весь сплошь покрыт васильками и колокольчиками, отчего казалось, будто небо прилегло на луг и так и дремлет здесь, не желая вовсе и не стремясь даже возвращаться к себе наверх. А как прошли лугом, то сразу и оказались там, куда шли, – оказались на самом берегу озера, что издавна зовется в наших краях озеро Глухое.

Встали Антип и Ульяна, как и было древним преданием некогда предписано, лицом к этому озеру и спиной к избушке лесника. Посмотрели на холм, на курган наш, так напоминающий голову воина, да, впрочем, этой головой и являющийся, как мы с вами уже знаем. А как посмотрели, так разом оба и заплакали. Антип плакал тихо, по-мужски, точнее даже и не плакал, а не мог, как это порою бывает, сдержать в себе сами собой набегавшие на взор и туманящие взгляд слезы. И Ульяна отнюдь не рыдала, как порою бывает с нашими женщинами даже и без всякого на то повода; добрейшая Ульяна всхлипывала, украдкой утирая спешившие куда-то по щекам солоноватые капельки. Довольно долго проплакали Антип и Ульяна, глядя на голову воина. И так ничего голове и не сказали – да и что говорить, когда и без слов все ясно!

Пошло уже солнце к закату, и тогда только добрые супруги перестали плакать, низко поклонились голове воина и рука об руку направились к себе в Смердынь. Пришли домой, когда все их сыновья уже спали. Спал и Никита. Завтра ему надо в школу, а значит, утром опять жди истории про то, как не хочется мальчику учиться и как хочется поспать еще хотя бы полчасика. Как же не любил Антип такие вот споры! Сам-то он завсегда вставал с петухами. Да и бывает ли иначе в крестьянском хозяйстве? Прямо скажу, если и бывает, то хозяйством это уже никак назвать нельзя, даже если очень захотеть.

И наутро, как повелось уже, встал Антип еще до рассвета. И прежде всего решил наносить воды на огород – июль стоял жаркий, без дождей, а огород требовал полива каждый день. Тут и Ульяна встала – пошла с подойником к коровам. Старшие сыновья спали еще, когда чуть ли не сразу вслед за Ульяной с кровати со своей соскочил Никита. Неужто в мире случилось что-то страшное? Отродясь не бывало в доме Антипа такого, чтобы сын его Никита так рано вставал сам. Отец, вернувшись от колодца с полными ведрами воды, едва их, эти полные воды ведра, не уронил. Мать охнула и присела прямо на порог. Впрочем, удивление Антипа и Ульяны носило радостный характер – ведь первый раз за все время Никиту не пришлось будить, сам мальчик взял себе да и встал, сам запросто собрался в школу, даже сам – о ужас! – пошел туда без всякого принуждения. А уж как удивились братья старшие, когда проснулись! Тут и говорить нечего.

Лишь вечером рассказал Никита, что же такое произошло с ним прошлой ночью. А оказывается, приснился мальчику сон про то, будто идет он по берегу Глухого озера, проходит мимо избушки лесника и вдруг слышит откуда-то сзади голос. Оборачивается на звук, а перед ним во всем вооружении стоит не кто-нибудь, а тот самый воин, чья голова возвышается курганом здесь испокон веку. Не узнать воина было невозможно! С почтением поклонился Никита воину, а тот улыбнулся и сказал мальчику:

– Слышал я, Никита, что ты ленив и что учиться не хочешь. Вот что скажу тебе, друг ты мой. Я ведь тоже в малолетстве не был большим охотником до учебы. И что стало из этого? Да ничего хорошего! Кабы учился я, так уж точно не погиб бы в том бою. Ведь учеба дает мудрость, а мудрость сдерживает страсти. Сражался бы я разумом, а не чувством, так прожил бы долгую и счастливую жизнь. Ну а раз разума во мне не было, то и говорить уж теперь нечего. Сам виноват! Так что, Никита, мой тебе совет: не ленись больше, а учись; учись усердно и исправно.

Сказал так воин, вновь улыбнулся и пошел своей дорогой. Да так быстро пошел, что Никита даже не успел ничего сказать, а только взял и проснулся. Ну а как проснулся, так сразу же ринулся в школу, рванул что было мочи учиться. И правильно сделал, надо сказать, потому что именно учеба впоследствии сделала из Никиты человека. Выучился Никита в школе, потом выучился на военного. А совсем недавно, к радости родителей и братьев своих старших, получил Никита звание генерала. То есть, можно сказать, продолжил Никита наш дело того воина, чья голова и по сей день возвышается холмом на Глухом озере возле села Смердынь, носящего теперь, правда, другое имя – Лесное.

Сиротка Глаша.

Так уж угодно было судьбе, что с самых малых лет осталась девочка Глаша сироткой. Родителей Глаша потеряла в те поры, когда даже еще себя не помнила. Отец на охоте погиб – не сладил с медведем-шатуном как-то раз в январском лесу. А вслед за отцом и мама Глашина пошла в ту страну, откуда никто не возвращается, – не выдержала огорчения, расстроилась, когда мужа не стало. Обо всем этом знала Глаша от бабушки Ефросинии. Ефросиния – хоть и стара она была как забор возле деревенской церкви, а может быть, даже и старше – не допустила, чтобы внучку ее растили чужие люди в чужих домах; сама взялась Глашу воспитывать. И воспитала, грамоте обучила – читать да писать, обучила и тому, как за садом и огородом ухаживать да как за скотиной присматривать. Глаша же хоть и мала была по первоначалу, а смышленышем росла всем на диво. Даже уж на что завсегда строга была ко всем бабушка Ефросиния, однако Глаша повода для строгости не давала вовсе – была послушна, учтива и – самое главное – все понимала сразу. Потому и получалась у Глаши любая работа на загляденье. Вышивать ли сядет долгим зимним вечером, коровку ли пасти направляется майским утром, смородину ли в саду собирает или же на огороде морковь полет – всякое дело не просто ладится у Глаши, а не залюбоваться ну никак нельзя, как Глаша работает. Из всех же дел больше всего любила Глаша печку топить. И так ловко эта работа у нее получалась, что даже бабушка Ефросиния училась у внучки этому, поверьте, далеко не самому простому ремеслу. Ефросиния помнила, что раньше так же хорошо управлялась с печкой покойная мама Глаши…

Однако как-то раз настал черед и старой бабушке Ефросинии покидать наш мир. Годов ей было уже так много, что она даже уже и не помнила, сколько живет на свете; как сама говорила, лет не то сорок, не то пятьдесят тому назад сбилась со счету и теперь уже не припомнит, когда именно что в ее жизни случалось. Ясно одно – дожила бабушка Ефросиния до весьма и весьма почтенного возраста; старше ее – это уж точно – ни в деревне, ни в округе никого не было. И когда настал черед Ефросинии уходить, то позвала она к себе внученьку свою любимую Глашу и молвила ей такие слова:

– Пожила я долго, много и хорошо. Повидала и радость, и горе. Да, жаловаться грех. Одна беда: тебя, мою радость, оставляю одну. Ох, Глашенька, болит душа-то, болит, что сил нет никаких и сладить. Душе бы успокоиться перед уходом – ан нет, томится и томится, хоть что ты с ней делай. А все потому, что тебя, мое солнышко, одну оставляю, сиротинушку. И как ты, Глашенька, без меня справишься? Всему, чему могла только, научила я тебя. А все ж мала ты еще, ох и мала, чтобы одной оставаться. Уж не так мала, чтоб по чужим людям идти, да вот только сама сладишь ли с хозяйством? Сама с коровкой нашей Лункой сладишь ли? Сумеешь ли уток, гусей и куриц каждый день пестовать? А как весна и лето вслед за весной – так там и сад, и огород. Ох, сколько забот на плечики твои маленькие да хрупкие ляжет. И понимаю, сиротинушка, что причитания мои мало помогут тебе в жизни, да вот только поделать ничего не могу – никак душу мне мою не успокоить. Словно, Глашенька, камень на сердце моем лежит и никуда уходит с сердца. Ну как, скажи на милость, мне покидать этот мир, если нет во мне уверенности, что ты без меня тут сама справишься?

– Милая моя бабушка Ефросиния, – отвечала Глаша, гладя бабулю по руке, – ты не волнуйся, хорошая моя. Коли уж час пришел, то не миновать его и не отодвинуть. Горько мне без тебя будет. Горько и одиноко. И нынче плачу, и в грядущем плакать буду. Так уж мир устроен – сама меня, бабушка, ты этому учила, когда я спрашивала у тебя про своих родителей, про маму и про папу, – так мир устроен, что настает час и мы покидаем мир этот. И знаю это, а оставаться в мире без тебя ох как грустно… Но коли уж ничего не поделать, так верь мне – все твои заветы, милая моя бабушка, исполню в точности. Нигде и ни в чем не подведу тебя. Справлюсь с хозяйством сама, как ты меня все эти годы и учила. Весь свой век буду помнить тебя и уроки твои, золотая моя бабушка Ефросиния!

И как ни старалась Глаша, а все же сдержаться не смогла – разрыдалась во весь голос. А вслед за ней расплакалась и бабушка Ефросиния. Только бабушка плакала не от горя, а плакала от счастливого понимания того, какую замечательную внучку удалось ей воспитать. «Ох, – думала бабушка, – оно, конечно, годик бы еще или пару лет пожить, чтобы уж совсем точно знать: Глаша стала взрослой. А впрочем, хоть и мала еще Глаша да все ж сама проживет и хозяйство не забросит…».

Так размышляла бабушка Ефросиния, а утром покинула душа бабушки ее тело и направилась туда, где уже поджидали ее мама Глаши, папа Глаши и многие другие родственники Ефросинии, ушедшие из нашего мира еще раньше. А Глаша осталась одна-одинешенька. Бабушку хоронили всем селом. А на поминальном обеде твердо поселяне решили не отступать от обычаев предков наших, то есть во всем при первой же возможности помогать бедной сироте Глаше. На селе ведь все очень любили и бабушку Ефросинию, и внучку ее Глашу. Да и было за что любить – обе приветливы, вежливы, всегда, коли есть нужда, придут на помощь, всегда встанут на защиту слабого и не побоятся сильного, если есть какая-либо необходимость оказать этому сильному сопротивление. Только вот теперь все это про бабушку Ефросинию можно было сказать лишь в прошедшем времени – отныне и навсегда не было Ефросинии ни в избе ее родной, ни в селе нашем, ни в волости, ни в уезде, ни в губернии… Во всем нашем мире не было больше Ефросинии – тело упокоилось на погосте за обветшавшим от времени забором, а душа… Душа была уже так высоко и так далеко, что никому из ныне живущих не увидеть ее и не услышать. Только крохотные капельки этой души остались в сердцах каждого, кто хоть немного знал Ефросинию. И еще не будет лукавством сказать, что очень много от души бабушки Ефросинии теперь перешло в душу внучки ее любимой, сироты Глаши. И все бы хорошо, да только уж больно Глаша все ж таки мала была еще. Ну как сладит она с таким большим хозяйством, с которым еще недавно они вместе с бабушкой управлялись? Вот поэтому и решили всем миром маленькой сироте помогать, если помощь понадобится. И слово, данное тогда на поминальном обеде, селяне наши сдержали – весь год помогали Глаше и с посевами, с уборкой урожая, и со скотиной сладить. Но и Глаша, скажем прямо, не оставалась в долгу – тоже при первой же возможности приходила всегда на помощь, если таковая кому-либо требовалась: и пастушка Максимку целую неделю подменяла, когда тот захворал, и в дни сенокоса с утра до вечера со всеми на лугу была, и помогала соседке Акимовне на рынке торговать глиняными горшками, что искусно муж Акимовны делал…

Да и не перечислить всего того, что делала Глаша в помощь другим. И миновал год с того дня, как покинула наш мир бабушка Ефросиния. Весь этот год трудилась Глаша не покладая рук. Да и неудивительно – так уж на селе принято, что отдыхать-то и некогда. А Глаша и не стремилась к отдыху – Ефросиния так воспитала внучку, что та только и жила, что трудом своим. Год прошел без бабушки, и аккурат в тот день, когда год назад не стало Ефросинии, вдруг в одночасье хворь поразила кормилицу Глашину – добрую и смирную корову Лунку. Глаша помнила и травы, которые бабушка давала корове, если той случалось прихворнуть, помнила и заговоры, которым бабушка ее учила. Набрала нужных трав сирота, отвар приготовила, стала, как бабушка и наставляла когда-то, Лунку отваром поить, пришептывая при этом заговоры, которые некогда слово в слово запомнила от Ефросинии. Все Глаша сделала, как когда-то Ефросиния учила, но хворь у коровы Лунки не проходила, делаясь только пуще. Дошло до того, что к вечеру Лунка уже даже не могла стоять, а все лежала. И Глаша бы, возможно, примирилась с этим, когда бы Лунка была коровою старой, то бишь когда Лункин век приближался бы к своему завершению закономерному. Но корова Лунка по коровьим меркам была еще даже и не пожилой, а не то что старой. И Глаша знала это. А потому за помощью обратилась к односельчанам.

На селе же в ту пору, о которой рассказ, жил один старик – такой седой, что казалось, будто облако поселилось на его голове. Седина же, как уж водится в народе, верный признак мудрости. Вот и шли селяне наши со всякими трудными вопросами, с делами тяжкими и насущными к этому седому старику. Звали его, кстати говоря, Сосипатром, что тоже, как вы понимаете, говорило в пользу наличия в нем недюжинного ума. И побежала бедная Глаша к старику Сосипатру. Думала почему-то сиротка, что старик сразу же отправится осматривать корову Лунку, но Сосипатр даже не стал выходить из избы. Он только усадил Глашу подле окна, а сам, глядя на плывущие по небу редкие облака, сказал так:

– Скажи-ка мне, девица, какое дело из тех, что ты умеешь делать, и получается у тебя лучше всего, и нравится тебе больше других?

Хоть и странен вопрос Сосипатра Глаше показался – пришла-то она не о любимых делах говорить со стариком, а корову Лунку спасать от хвори – а все же помнила сиротка заветы Ефросинии, согласно которым надо было почитать старших, а стало быть, смиренно отвечать на те вопросы, которые старшие задают. Впрочем, вопрос Сосипатра не был для Глаши сложным.

– Есть такое дело, – отвечала Глаша, – и люблю, и умею я лучше всего топить печку в моей избе.

– Отчего же так? – несколько удивленно спросил старый Сосипатр.

– Да так вот, дедушка, вышло. А только сказывала мне моя бабушка Ефросиния, что в прежние годы по искусству топить печь не знала себе равных мама моя. Вот от нее, видать, и получила я эту способность.

– Что ж, печку так печку, – промолвил Сосипатр. – Ступай, Глаша, в избу к себе да топи хорошенько печку свою. Хорошенько!

Глаша низко поклонилась старому Сосипатру и побежала скорей исполнять его наказ. Вообще-то наказ старика показался Глаше как-то не очень понятным, но от бабушки своей девочка знала, что в мире взрослых, а особенно в мире стариков и старух очень много непонятного – много такого, что юному уму не только не постичь, но даже и не приблизиться к постижению. А раз так, то и не надо думать, пытаясь вникнуть в суть. Старый мудрец велел, так надо не рассуждать, а выполнить то, что он велел.

Глаша твердо знала, что именно так надо поступить, как велел ей Сосипатр. И потому, как только пришла в избу свою, то еще до того, как заглянуть в хлев к бедной корове Лунке, стала сиротка печь топить. Ох и спорилась же у Глаши эта работа! Помнится, уж на что много всего повидала старая Ефросиния на своем долгом веку, а и та чуть ли не пуще всего на свете любила просто посидеть да посмотреть, как внучка ее Глаша топит печку. И вот уже дрова, сложенные каким-то особым, только Глаше известным способом, запылали в печи. Глаша аж сама залюбовалась на огонь, оранжевые языки которого старались вырваться из печкиного рта прямо в избу, но не могли сделать этого, потому что Глаша уложила поленья строго по правилам. И резвился огонь, а из печи ни ногой. И тут вдруг из печи раздался голос человеческий:

– Слушай меня, Глаша! Слушай внимательно и делай все то, что буду тебе говорить!

Глаша от удивления аж кочергу уронила и только и смогла, что спросить:

– Кто это со мной разговаривает? Неужто сам огонь?

– Да нет же, не огонь, – отвечал все тот же голос. – Это говорит с тобой, Глаша, твоя печка, которую ты так хорошо и так ловко умеешь топить. Только вот скажи мне прежде всего, девочка, было ли когда-нибудь так, чтобы я тебя подводила или обманывала?

– Нет, – сразу же сказала Глаша в ответ на этот печкин вопрос, потому что действительно ни разу не бывало, что печь в избе у Глаши обманывала ее или же подводила.

– Потому верь мне, Глаша, – продолжала печь. – Делай то, что велю. А велю я тебе вот что: прямо сейчас залезай в самое пламя. Только так сможем мы спасти корову Лунку. Сперва немного испугалась Глаша. Ну как, скажите на милость, лезть в горящий огонь?

Однако же потом твердо решила печкин наказ выполнить, ведь старый Сосипатр велел печку топить, то есть знал путь исцеления коровы-кормилицы. И печь этот путь знает. А к тому же не забывала ни на миг сиротка Глаша, что именно печка с самого малолетства ее, Глашу, кормила и согревала. Ах, как хорошо бывало маленькой в лютую стужу забраться на печь и дремать, и слушать бабушкины сказки, и мечтать… Нет, раз уж печь велела, то Глаша исполнит. И больше не сомневаясь и не размышляя, Глаша влезла на полок, а там и до самого жаркого пламени рукой падать. Сиротка только зажмурилась и шагнула в самый жар.

Перво-наперво стало Глаше очень тепло. Но, однако, совсем не больно. Потому-то сиротка и решилась открыть глаза. Чтобы было не так страшно, решила Глаша досчитать до десяти и на счет десять открыть глаза. Так и сделала девочка: «…девять, десять!» Открыла глаза и увидала, что не в печи она сидит, и не в избе своей, и даже не в селе нашем, а сидит на цветущем лугу. Лицо же Глаше греет не огонь совсем, не языки пламени, а ласковое и доброе солнышко. И так тут сиротке хорошо стало, будто где-то рядом то ли мама ее, то ли бабушка. Хотела было от счастья Глаша зажмуриться, да только вспомнила, для чего она здесь – для того, чтобы исцелить от хвори корову Лунку. Но как? Этого Глаша пока не поняла, а потому встала и пошла по лугу вперед. Однако долго идти девочке не пришлось – услыхала она, и даже, пожалуй, не услыхала, а ощутила, почувствовала, что кто-то идет за нею следом. Кто? Глаша обернулась и, к радости неописуемой, увидела свою любимую бабушку Ефросинию. Та подходила к внучке и улыбалась так, что Глаша не могла не улыбнуться в ответ.

– Всему, думала я, тебя научила, – промолвила бабушка таким знакомым, таким родным голосом, – только вот об одном забыла я, запамятовала по старости знать. Прости уж меня, внученька. Рассказала тебе про травки разные целебные да про заговоры, а забыла сказать про то, что если хворь уж больно сильная, то тут еще кое-что нужно. Нужен, Глашенька, цветок-каблучок. Растет этот цветок в лесной чаще, возле самого болота. А зацветает только на макушку лета. Нынче же сентябрь на дворе, а стало быть, прошла уже макушка лета, до грядущей же далеко еще.

– Что же мне делать, бабушка? Как исцелить от хвори кормилицу мою корову Лунку?

– А вот для этого, внученька, и велел тебе старик Сосипатр делать то, что ты лучше всего делать умеешь и любишь делать, то есть печку топить. Печка же, что все годы грела тебя и кормила, нынче перенесла тебя в мой мир; в тот мир, где теперь живу я, где живут твои мама и папа; перенесла тебя сюда печка неспроста, а ради того, чтобы я передала тебе цветок-каблучок, который и спасет Лунку. Вот он, внученька, этот цветок. Возьми его и неси в свой мир.

С этими словами бабушка Ефросиния протянула Глаше розовый маленький цветочек, и правда похожий чем-то на каблучок от туфельки – от туфельки детской или даже кукольной, так мал был этот цветок. Глаша укрыла цветок-каблучок в ладони и поняла, что теперь ей вновь надо зажмуриться. Откуда поняла, Глаша не знала, но сделала так, как поняла, то есть зажмурилась. И вновь, как и раньше, стало Глаше тепло и уютно. Раскрыла девочка глаза – и снова сидит в своей избе подле печки. Пламя так и играет, так и играет.

Разжала ладонь Глаша, а на ладони розовеет цветок-каблучок. Тут девочка печку прикрыла, чтоб огонь ненароком в избу не попал, и скорей заспешила к бедной Лунке. Застала Глаша корову все так лежащей на соломе в хлеву. Глаза только смотрели коровкины на сиротку грустно-грустно. Тут Глаша едва не заплакала. И, верно, заплакала бы, если бы не верила в силу цветка-каблучка. Давешний отвар из трав стоял рядом с лежащей Лункой. В этот отвар и положила Глаша бабушкин цветок. Корова Лунка попила отвару с цветком-каблучком и тотчас встала на все четыре свои ноги. А потом и пошла, и замычала радостно, благодаря спасительницу свою Глашу за избавление от хвори. А Глаша тем временем мысленно благодарила бабушку Ефросинию, старого Сосипатра и печку в своей избе. Корова же с тех пор больше не хворала. Впрочем, на долю Глаши выпало потом еще много других испытаний, однако и их девочка-сиротка смогла преодолеть, на всю жизнь оставшись настоящим человеком.

Добрый Кирьян.

Нынче утром, едва только солнце показало первые лучи свои над прозрачным стеклом большого озера, на берегу которого и стоит наша деревня, засобирался Кирьян со двора. Кирьян очень любил в такой час, когда, несмотря на летнюю пору, все в деревне еще спят, в одиночку отправиться куда-нибудь, да даже просто пройтись по деревне, подумать, побыть наедине с собой. Не то чтобы Кирьян был малообщительным или же был нелюдимым как живущий на краю деревни старик Лаврентий, за всю свою жизнь если с кем и говоривший, то только по очень большой, какой-то, прямо скажем, гигантской необходимости.

Нет, Кирьян на старика Лаврентия похож не был; более того, любил Кирьян, хоть и жил пока что по молодости лет один, без семьи, принимать гостей или же в свободную минутку пройтись по деревне, чтобы встретить кого и изрядно поболтать о чем-нибудь или даже просто ни о чем. Но по правде сказать, такая минутка свободная выпадала Кирьяну нечасто, ведь работал Кирьян не кем-нибудь там, а самым настоящим деревенским конюхом. То есть на плечах Кирьяна была ответственность за весь табун, насчитывавший ни много ни мало полсотни голов коней и кобыл. И это не считая жеребят. Конечно, одному человеку не под силу справиться с таким большим табуном, потому были у Кирьяна и помощники из числа наших же, деревенских.

Однако именно Кирьян, несмотря на молодые его годы, был все ж таки по коням да лошадям на деревне у нас первым и главным. Так уж получилось. Просто еще с малолетства Кирьян отличался от сверстников неслыханной, небывалой по нынешним меркам добротой. Нет, не то чтобы все у нас в деревне злые, а Кирьян один добрый, нет, конечно. Народ здесь самый, надо сказать, обыкновенный, ничем не выдающийся, а потому не выдающийся ни злобой особой, ни особенной какой добротой. Разумеется, случись чего с кем не очень хорошее, так непременно всем миром сразу же придут на подмогу. Но и осерчать могут так, что если кто виноват да попал в придачу под горячую руку, то уж тут такому не поздоровится. То есть народ у нас в деревне мало чем отличается от народа, что живет в деревне по соседству, или же от народа, живущего деревне в семи верстах от нас. Люди как люди. И только Кирьян отличался всегда да и нынче отличается от прочих. Чем же? Да вот как раз тем в первую очередь, что ни в детстве своем, ни сейчас ни на кого никогда не сердился. Бывало, с такими же малышами играет Кирьян, возится в песке, а тут кто-нибудь из детей возьми да и обидь Кирьяна. Как? Да, к примеру, песком в него бросится или же отберет игрушку. И что же Кирьян наш? Да ничего. Только улыбнется.

А улыбка с малолетства у Кирьяна такая была, что обидчику хуже оплеухи или слова грубого, потому как от улыбки Кирьяна даже самому сердитому, самому гневливому и самому злому делалось очень стыдно. Поэтому, верно, очень скоро на деревне у нас Кирьяна обижать перестали. Ну, скажите на милость, кому захочется наносить обиду человеку, если потом этот человек улыбнется так, что обидчику станет стыдно? Конечно же никому не захочется. Так зато если нашего Кирьяна не обижать, если относиться к нему по-доброму то и Кирьян ответит добротой – и на помощь придет, если надо будет, и теплым словом завсегда утешит, и просто даже посмотрит добрыми глазами своими, в которых будто все небо наше отразилось, а и это уже иногда так приятно. Верно, в силу своей доброты небывалой Кирьян наш как немного подрос, так стал захаживать чуть ли не каждый день на деревенскую конюшню.

Народ на конюшне подобрался в то время незлой – не гнали они мальчика Кирьяна, а даже и наоборот: рассказывали все про лошадей да показывали к мальчишеской радости. Так вот с юных лет полюбил Кирьян лошадей, а те отвечали ему, надо прямо сказать, взаимностью. Как только Кирьян входил в конюшню, так обитатели ее так резво и радостно ржали, что даже старые конюхи тому немало дивились – дескать, парень еще молод, а уже может найти общий язык с таким своенравным животным, как лошадь. И то правда, лошади во всем слушались Кирьяна. А все потому, что Кирьян был очень добрым. Лошадь она ведь из всех животных, что человеку послушны, к доброте и к злобе людской самая чувствительная. Если кто в гневе пришел или просто сердит даже, то к лошади такому человеку лучше не подходить вовсе, ибо лошадь такого вот человека может не только к себе не подпустить фырканьем и брыканьем, но может даже и лягнуть ненароком такого вот человека. То есть подходить к лошади надо только в добром расположении духа. Стало быть, такому человеку, как Кирьян, к лошади подходить можно всегда, ведь Кирьян никогда не сердится и уж тем более не гневается. Шли годы, Кирьян взрослел. И как-то так само собой получилось, что из желанного гостя на конюшне Кирьян превратился в работника. Лошади в Кирьяне просто души не чаяли, а все оттого, что Кирьян сам относился к ним с должной теплотой и небывалой любовью. Другие работники тоже очень любили, почитали и уважали Кирьяна, потому-то когда наш старый конюх Тимофей решил, что пора ему на отдых, то сразу же все работники в один голос сказали:

– Кирьяна хотим видеть самым главным конюхом на нашей конюшне.

Примечательно, что попервоначалу Кирьян отказался – не хотелось ему другими людьми командовать. Однако же и работники конюшни, и прочие жители наши деревенские принялись уговаривать с усердием Кирьяна, чтобы тот соглашался на сделанное ему предложение. И Кирьян, будучи беспредельно добрым, предложение быть конюхом вместо старого Тимофея принял. И стал таким конюхом, что просто диво да загляденье. И при Тимофее на конюшне всегда был порядок: лошади были накормлены, подкованы и помыты; стойла вычищены; возки, телеги да сани во всякое время готовы к выезду по первому пожеланию. При Кирьяне же порядка стало, как это ни странно, еще больше. Просто образцово-показательной конюшня наша деревенская очень скоро сделалась. Все работники были рады, а уж про коней, кобыл да жеребят и говорить нечего: как только утром Кирьян приходил на конюшню, так тут же встречало его дружное и веселое ржание со всех сторон – это так доброго хозяина своего приветствовали обитатели стойл. И сразу закипала работа: кто чистил лошадей специальными скребками, кто готовил упряжь для срочных выездов, кто корм разносил по стойлам, кто готовился выводить табун на пастбище. И сам Кирьян никогда никакой работой на конюшне не брезговал: если нужно было, то хоть и главный конюх он, а брался за все; даже навоз выносил, когда было надо. То есть Кирьян наш стал очень скоро таким хорошим конюхом, какого только можно себе представить. А все почему? Да потому, что Кирьян – и человек хороший, человек добрый. Таким только и должен быть тот, кто трудится на конюшне.

И нынче утром, как и всегда летом, встал Кирьян очень рано, дождался, когда над тихими водами большого озера покажутся солнечные лучи, и вышел из дому. Как я уже сказал, Кирьян очень любил в такой вот ранний час побродить где-нибудь один. И не по нелюдимости своей, отнюдь нет, а только вот просто чтобы хоть немного иногда побыть наедине с самим собой, немного поразмышлять, подумать о жизни, о прошлом, настоящем и будущем. Однако же первым делом заглянул все-таки Кирьян на свою конюшню – там, как и всегда, все было в полном порядке. Лошади спали еще, и Кирьян тихонько отворил ворота и так же тихонько, чтобы раньше времени не потревожить животных, прошел внутрь. Во сне некоторые обитатели стойл фыркали, иные даже храпели словно люди, но большинство только тихо посапывало. Добрый Кирьян даже умилился на эту идиллическую картину утреннего покоя во вверенной ему конюшне. Так же тихо, как и вошел, Кирьян вышел из конюшни и затворил за собой тяжелые ворота.

Через пару часов, Кирьян знал это, придут работники, проснутся лошади и закипит, забурлит на конюшне жизнь. Но это будет только через пару часов, пока же пусть кони, кобылы и жеребята поспят еще немного. Вышел Кирьян и направился берегом озера к другому краю деревни – туда, где высилась совсем новая, несколько лет назад выстроенная в связи с, что называется, веяниями времени, водонапорная башня из красного кирпича. К ней и шел Кирьян, чтобы в этот рассветный час полюбоваться на красавца аиста, что поселился там в нынешнем году вместе с семейством. Вообще-то до наших краев северных птица эта по весне долетает нечасто, однако ж в эту весну, глянь-ка, прилетала и даже по лету уже потомство вывела. А красивая до чего, так это словами и описать невозможно. Вот на аистов и на птенцов их и шел полюбоваться нынче утром добрый Кирьян. Но еще на подходе к красной водонапорной башне ощутил Кирьян что-то неладное – печально курлыкал красавец-аист, а аистиха вторила ему еще более печально. Когда Кирьян приблизился к башне с гнездом, то увидал, к ужасу своему, что из гнезда торчит лишь одна голова аистенка, тогда как их должно там быть две – совсем недавно у наших аистов родились двое аистят. И что же – сейчас в гнезде был только один из них, а взрослые аисты стояли под башней и печально курлыкали.

Кирьян был не только добрым, но и довольно-таки смышленым – сразу понял он, в чем дело: понял, что это один из двух аистят нынче выпал из гнезда. Да вот и он, этот выпавший маленький аист – лежит и грустными глазами смотрит на маму с папой, а те в свою очередь с мольбой в глазах глядят на подошедшего Кирьяна. Человек в отличие от птицы не наделен способностью летать, однако у человека есть другая способность, которой птица лишена – птице даны крылья, а человеку даны руки и этими руками человек может брать те или иные предметы. И Кирьян, чтобы помочь аистам, воспользовался своими руками: подобрал с травы бедного аистенка и по специальным скобам, что предусмотрительно оставили в красных кирпичах строители башни, бережно прижимая аистенка к груди, вскарабкался на самый верх, к аистиному гнезду. Там Кирьян аккуратно пристроил несчастного птенца на положенное место и спустился вниз под благодарный крик взрослых аистов, счастливым образом вновь обретших своего аистенка. Однако только стоило Кирьяну спуститься на землю, как услыхал он жалобное мяуканье. Конечно, это где-то плакала кошка – потерялась ли или еще какая неприятность с нею приключилась, но понял Кирьян, что и это животное нынешним утром нуждается в его помощи.

Осмотрелся Кирьян, пытаясь понять, где же это кошка так жалобно мяукает, и смекнул, что кошкин плач доносится со стороны старого сарая – того самого сарая, что чернеет неподалеку. Туда и направился добрый Кирьян, желая узнать причину горя кошки и если помощь понадобится, то, конечно, помочь. Подойдя к старому сараю, Кирьян понял, что не ошибся – действительно, мяуканье доносилось отсюда. Но откуда именно? Это еще Кирьяну предстояло узнать. Стал он обходить сарай, завернул за покосившуюся стену и тут моментально сообразил, откуда раздается такое жалобное и пронзительное мяуканье – оно шло из-под самой крыши старого сарая. А стало быть, чтобы увидеть кошку и понять причину ее горя, предстояло забраться под крышу сарая. И для этого надо было в первую голову раздобыть где-то приставную лестницу. Конечно, дома у Кирьяна такая была – новая и большая. И на конюшне было несколько приставных лестниц. Однако плач кошки с каждой секундой становился все пронзительнее и, вместе с тем, как это ни странно, все печальнее. Медлить было нельзя. И даже быстро бежать на конюшню или же домой за лестницей было некогда. Тогда Кирьян решил попробовать забраться по стене без помощи лестницы – все-таки бревна сарая могли позволить сделать это. Так и поступил Кирьян. И хорошо, что решился он на это действие, потому что добраться до крыши ему удалось, а там увидел он такую вот картину: несчастную рыжую кошку старой Силантьевны прижало полусгнившим и отвалившимся уже крыши сарая бревно. И не просто прижало, что было бы еще полбеды, а с каждой минутой прижимало все сильнее и сильнее. Без всякого преувеличения можно сказать, что если бы в это время не забрался Кирьян под крышу старого сарая, не пришел на помощь бедной кошке, да даже если бы просто отправился на конюшню или домой за приставной лестницей, то старая Силантьевна просто-напросто лишилась бы своей кошки раз и навсегда. Но Кирьян пришел вовремя. Очень аккуратно одной рукой приподнял он полусгнившее бревно, другой же рукой бережно взял рыжую кошку старой Силантьевны. Кошка же, надо сказать, едва завидев Кирьяна, перестала мяукать, а стала своими глазами-изумрудами пристально смотреть на своего спасителя, полностью доверившись конюху. Кирьян между тем понимал, что забраться на крышу и вытащить кошку из-под бревна – это еще только полдела. Главное же было – теперь вместе с кошкой спуститься вниз. Оно, конечно, можно бы было кошку и отпустить; верно, она бы и сама смогла найти дорогу с крыши сарая, когда бревно ей уже не было помехой, однако Кирьян пока что опасался отпускать рыжую кошку старой Силантьевны из своих рук, опасался в силу того, что надо было кошку эту еще внимательно осмотреть – не повредило ли ее бревно. И стал Кирьян спускаться вниз – медленно, не спеша, переступая с бревнышка на бревнышко и держа при этом кошку. И таки добрался до земли, не оступившись и не уронив рыжую страдалицу. Внизу Кирьян внимательно осмотрел и старательно ощупал бедную зверюшку. Кошка ведь по строению организма своего не очень сильно отличается от лошади, а организм лошади Кирьян знал как никто другой.

Только убедившись, что кошка старой Силантьевны цела и невредима, Кирьян отпустил ее. Но кошка ушла не сразу – прежде она благодарно мяукнула и ласково потерлась о Кирьяновы штаны. Потом сверкнула глазками-изумрудами и только после этого куда-то побежала по тропинке вдоль забора. Кирьян посмотрел ей вслед, дождался, пока кошка скроется за поворотом и только после этого пошел дальше. Вскоре оказался Кирьян возле крайнего дома в деревне – того самого дома, где жил старик Лаврентий, известный на всю округу своим нелюдимым и угрюмым нравом. Кирьян бросил взгляд на окна дома Лаврентия и хотел уже было идти дальше, как услыхал, что прямо под забором, который отгораживал Лаврентьев дом от деревенской дороги, кто-то возится.

Кирьян наклонился и к великому удивлению своему, разглядел в траве маленького щенка. «Ну и утро нынче выдалось», – подумал Кирьян. Подумал так, потому что понял: и здесь нужна его помощь – щенок ведь запутался в густой траве, что росла под забором. «И чей это щенок?» – сам себя спросил Кирьян, вызволяя беднягу из травяного плена. И тут до Кирьяна донеслось ворчание, идущее откуда-то из-за забора, – сомнений не было: так ворчать мог только один человек в деревне, так ворчать мог только старик Лаврентий. Оно, впрочем, было и неудивительно, ведь за этим забором дом Лаврентия и стоял. Кирьян еще подумал, и чего это старик разворчался в такую рань, как тут же уловил причину этого ворчания в словах Лаврентия: ворчун сетовал на исчезновение недавно родившегося щенка.

Кирьян сразу все понял – понял, чьего щенка только что он вытащил из травы. Поэтому постучал в ворота и, не дожидаясь ответа, прокричал сквозь забор:

– Эй, Лаврентий, принимай своего малышка-питомца.

Тотчас ворота отворились и в проеме показалось хмурое и недоумевающее лицо старика Лаврентия. Ни слова не сказав, Лаврентий протянул руку и взял у Кирьяна щенка. Только после этого пробурчал что-то себе под нос и захлопнул ворота. Кирьян нисколько не обиделся, только улыбнулся захлопнувшимся воротам. Не обиделся и потому, что хорошо знал угрюмый нрав старика Лаврентия, и потому, что вообще ни на кого никогда не обижался, ведь был очень добрым. День между тем вступал в свои права, солнце поднялось над прозрачным большим озером и озарило всю нашу деревню. Кирьян вновь улыбнулся и направился на конюшню – обитатели стойл (Кирьян знал это) уже просыпались и ждали своего хозяина. И Кирьян был счастлив – счастлив потому, что добр. И мир в ответ был тоже добр к нему.

Днепровская русалка.

Киев не просто древний город, положивший начало Руси, Киев славен многими местами прекрасными и чудесными – славен и в веках, славен и теперь. В каком большом городе вы найдете столько деревьев? В каком городе так трудно бывает забраться на гору? В каком еще городе, скажите на милость, сверху можно лицезреть такую красоту? Вы стоите на Владимирской горке – той самой, на которой, по преданию, сам великий князь Владимир, прозванный на Руси Красное Солнышко – прозванный за тот свет, что принес он всему народу нашему, – крестил наших предков в веру христианскую, в веру православную. Так вот, стоите вы на Владимирской горке, где теперь среди деревьев вековых возвышается памятник крестителю Руси Киевской князю Владимиру Красное Солнышко, стоите и смотрите, как внизу резвится одна из величайших рек мира – сам Днепр. Или как у нас его зовут – Днипро.

А за Днепром вдалеке вы видите дали, которые и глазом за один раз обнять невозможно – столь велики они и столь великолепны в своей красоте. А если с Владимирской горки посмотрите вы влево вниз, то увидите место, издавна называемое Подолом. Там, на Подоле, много-много лет назад поселился дед моего деда, там родился мой прадед, мой дед родился и всю жизнь прожил на Подоле. Теперь на Подоле живет мой отец. И я тоже живу на Подоле, но как только выдается у меня свободный денек, то прихожу я сюда – на Владимирскую горку, прихожу и подолгу смотрю на свой родной Подол, на Днепр, что бежит внизу и пугает редких гребцов хитрыми водоворотами; смотрю на синеющий на фоне столь же синего неба Андреевский собор, любуюсь куполами Софии Киевской… И уж конечно, часами могу смотреть на тот вид, что открывается взору справа от Владимирской горки – веками стоит там знаменитая на весь крещенный мир Киево-Печерская Лавра. Печерская она названа потому, что издавна монахи селились здесь в печорах, а по-нашему – в пещерах. Ныне же в пещерах этих покоятся мощи многих святых, подвизавшихся в Киеве и нашедших здесь покой вечный. И я под праздник, а порою и просто так иду в Лавру нашу, чтобы поклониться святым мощам, мощам праведников. И со всего мира идут в Лавру на поклон верующие и страждущие. И звон от главной колокольни разлетается по всей округе, теша слух и старого, и малого, и семейного, и сирого, и богатого, и нищего – теша слух всех тех, кто только звон этот слышит.

Доносится звон с колокольни и до Владимирской горки, и даже до Подола, где стоит мой дом. Весь Киев и все деревни вокруг города слышат этот звон. И душа радуется, когда звон этот разлетается по всей округе. Службы в Лавре идут своим чередом, приходят на службы странники, со свечами спускаются в пещеры – в ближние и даже в дальние, поклоняются там мощам святым и умиротворенные расходятся дальше по свету, чтобы славить в мире нашем благолепие, царящее среди Киевских холмов, будто висящих в воздухе на кронах древесных над бурными водами нашего Днепра. И весь мир знает благодаря странникам, что Киев – это не просто город, а город городов, всем городам город, славнее и великолепнее которого под нашим солнцем и под луною нашей не сыскать, хоть ищи весь век. И конечно, знаем о красоте и славе города все мы – те, которые гордо именуют себя киевлянами, жители города над Днепром.

История же, которую хочу нынче рассказать вам, случилась в Киеве уже довольно-таки давно. Когда я был маленький, то историю эту рассказывал мне мой дед, слышавший ее якобы от своего деда. И история эта о днепровской русалке. Из великого и прославленного города Чернигова ранним утром в начале лета вышел Петро, вышел и пошел к Киеву. Петро был молод, красив, силен. Не был богачом, конечно, но и не был нищим – трудился в кузнице от утренней зари до зари вечерней и на всю округу славился мастерством коваля (так у нас кузнецов называют): и лошадь мог хорошо подковать, и ворота сделать, и даже оружие какое, если кому было надобно, то шли к Петро.

И все хорошо было в жизни кузнеца, да только вот невесту никак не мог он себе сыскать в родном Чернигове. И девушек вокруг много, и все красавицы, да и Петро не сказать, чтобы привередник какой. Однако же возраст подошел, а все не женится. Даже и не милуется ни с кем. И уж мать все Петро и говорит, все наставляет – пойди, дескать, куда-нибудь да там сыщи себе невесту, раз в Чернигове найти не можешь. Но где же искать? Да и легко ли это? Долго размышлял кузнец, пока наконец не принял решения. Пришел к матушке своей и говорит:

– Собрался я, матушка моя, в Киев. Да только не невесту искать.

– А если не невесту, так что ж? – удивилась матушка Петро.

– Собрался я, матушка моя любезная, в Лавру в Киево-Печерскую на поклон мощам святых угодников в пещеры в ближние и в пещеры дальние. Буду просить у Господа и у святых, чтоб ниспослали мне невесту. Да такую, которая бы и тебе, матушка моя, пришлась бы по душе. Благослови же меня, пожалуйста!

Что было делать матушке кузнеца? Конечно же благословила она сына, перекрестив. А Петро дождался утра и вышел из дому. Что ж – пусть кузница побудет пустой пару деньков, дела семейные нынче важнее. Рассуждая так, шел Петро по большой дороге, что издавна соединяла два славных и древних города – Киев и Чернигов. Дорога-то большая, а все же и здесь топи попадались и овраги, в трех местах пришлось ручьи какие-то вброд переходить, а однажды по пути Петро едва в каком-то перелеске не заплутал, да по солнцу смог выйти на дорогу вновь. Шел кузнец так, шел, и когда солнце уже стало клониться к закату, вышел Петро на берег Днепра – широкого и бурного. Каково же было восхищение кузнеца, когда посмотрел он на противоположный Днепровский берег и увидал там и горку Владимирскую с памятником великому князю, и Андреевский собор, всеми маковками своим упирающийся в облака, и гигантские купола Софии Киевской… А бросил взгляд чуть в сторону, так даже воскликнул в радости от увиденного что-то такое, чего и сам не разобрал, – всей красой своей предстала перед кузнецом Киево-Печерская Лавра, равных коей во всем мире не сыскать. Насладился вдоволь Петро чудесным видом и пошел искать место, с которого можно бы было переправиться на тот берег – на берег собственно киевский. Ведь в те времена мостов через Днепр еще не было, а Днепр наш – это совсем даже не ручеек из тех, что попадались кузнецу по пути из Чернигова в Киев, а очень даже большая и весьма, надо сказать, своенравная река.

Впрочем, путников, приходящих к Киеву с северной стороны, в те поры, о которых мой рассказ, было много, а потому много было и лодочников, которые стояли по берегу и ждали, когда кто-нибудь из странников пожелает переплыть в их лодке между водоворотами крутого Днепра. Потому очень быстро и нашел Петро лодку и сидящего в ней перевозчика. Получив несколько монет, перевозчик сразу же оживился, сам усадил кузнеца на деревянную лавку в лодке и быстро стал выгребать на самую стремнину. Сразу было видно, что перевозчик знает путь через Днепр как свои пять пальцев – столь умело лавировал он между крутящимися водоворотами. А когда стали уже от середины реки приближаться к тому берегу, на котором и высились главный собор и сама колокольня Лавры, то перевозчик сказал, обращаясь к кузнецу:

– Ты, парень, сразу видно, не из Киева, а потому будь осторожен возле Днепра. Река наша не только своенравная и бурная, но еще и, уж поверь мне, таинственная. А что значит – таинственная? Да то, что есть у Днепра много тайн. И порою случается так, что человек тот или иной по неосторожности своей или же просто по глупости вдруг тайне какой из днепровских вод сопричастен окажется, так тут и пиши пропало: был человек и нет человека.

– А что же за тайны такие? – не столько из любопытства, сколько чтобы поддержать беседу спросил Петро.

– Тайн много, – отвечал лодочник. – Вот скажи на милость, доводилось ли тебе видеть русалок?

– Нет, не доводилось, – признался кузнец, который и правда ничего такого таинственного в жизни не встречал. Только, может, какую историю про домового от бабушки в детстве слышал.

– Вот так и знал, – продолжил лодочник, – что не доводилось. А между тем, – лодочник вдруг перешел на шепот, хотя лодка уже миновала все страшные водовороты и даже приближалась по мелководью к берегу. – А между тем в здешних волнах русалок этих…

Тут лодка уткнулась носом в песчаный бережок и лодочник прервал свою речь. Петро вылез, подхватил мешок и поблагодарил лодочника – поблагодарил не только словом, но и, как и было положено испокон веку на наших переправах, дав перевозчику еще пару монет как бы сверх того, что было дано еще на том берегу. Лодочник оценил знание местных обычаев этим странником, и потому, вероятно, счел нужным предупредить юношу:

– Так что, парень, ты смотри… У воды-то будь осторожней. Русалки они ведь что, они ведь народ такой – ох и хитрющий, скажу я тебе. Как заманят в воду, так и пиши пропало. Ну, парень, будь здоров. Даст Бог, на обратном пути свидимся. Коли что, так ищи меня здесь. Парень ты, я вижу, хороший, так что за полцены отвезу тебя обратно.

Кузнец поклонился лодочнику и пошел по крутой тропинке, ведущей от берега Днепра на холм. С этого холма, озаряемая вечерними лучами солнца, смотрела на Петро сама Киево-Печерская Лавра, которую юноша прежде видел только на картинках в доме у священника, у которого Петро в детстве обучался грамоте.

Дело между тем шло к ночи, и Петро, добравшись до самых монастырских ворот, решил искать ночлег. Кузнец постучал в ворота, те почти сразу отворились, и молодой монах, выслушав юношу, отвел его в специальный домик для паломников. Там Петро сразу же уснул, а когда проснулся, то день уже вступал в свои права, заявляя о себе отраженным в днепровских водах утренним солнцем. Позавтракав тем, что снарядила ему в дорогу добрая матушка, Петро вышел к собору, где уже начиналась утренняя служба. Истово молился кузнец, ибо знал, чего просить у Господа и у святых его. А по окончании службы запасся свечами и пошел в глубь пещер – пошел на поклонение мощам, коими славна была Лавра Киево-Печерская. До самого обеда ходил Петро по темным коридорам пещер, что именуются ближними, ходил до тех пор, пока не сгорели все свечи, которыми он запасся. Умиротворенный, успокоенный выбрался кузнец наружу, полюбовался еще раз на главный собор, на колокольню, на надвратную церковь, которая отчего-то больше всего юноше нравилась. Вновь немного перекусил, вновь запасся свечами и пошел к пещерам другим – к тем, которые в Лавре называют дальними пещерами. И по ним ходил Петро, пока не сгорели все свечи. А как свечей не осталось, то вышел кузнец опять наружу, где уже наступал вечер. Полюбовавшись монастырем в лучах закатного солнца, решил Петро перед сном спуститься к Днепру – чем-то манила его река. Кузнец вынужден был сам себе признаться в ощущении, будто от этих волн зависит его будущее. А вместе с тем слова лодочника, сказанные сутки тому назад, не выходили из головы юноши. «Русалки, – размышлял Петро, спускаясь к реке. – И какие они, эти русалки? Красивые, верно… А может, наоборот, страшны как незнамо что».

С такими мыслями Петро сам не заметил, как уже оказался у самой кромки воды. Юноша присел на большой камень и стал смотреть на воду, вспоминая весь прошедший день, в который он так усердно молился Господу и святым, молился на ниспослание ему доброй невесты, хорошей жены в будущем. Долго ли коротко сидел Петро на камне, а только уже и солнце скрылось за горизонтом, и первые звезды вместе с луной уже вошли на небо и сразу отразились в голубых днепровских водах. И так на душе у кузнеца стало хорошо в эти минуты, что даже захотелось петь. Беда только в том, что Петро петь не умел. Впрочем, мысленно юноша что-то такое про себя промурлыкал. И тут взгляд его упал на волну, что лениво ударялась о берег у самых ног кузнеца. И в этой волне Петро, к ужасу своему, отчетливо различил сначала небывалой синевы глаза, смотрящие на него, а потом и лицо – прекрасное лицо девушки. Петро, конечно, первым дело перекрестился, да только лицо не исчезло. «Русалка, как пить дать, русалка», – подумал юноша, сразу вспомнив слова лодочника. Лицо же становилось все отчетливее, благодаря чему кузнец признал, что девушка не просто хороша собой, а очень, восхитительно и даже невероятно красива. И понял вдруг Петро, что влюбился – влюбился с первого взгляда, влюбился раз и навсегда. Но в кого влюбился? В русалку!

Ужасу юноши не было предела. «Так вот к чему ведут усердные молитвы!» – с негодованием подумал было Петро, но эта мысль его тут же оборвалась словами, донесшимися до него из-под воды:

– Милый Петро, долго искала я тебя. Ох и долго. Не бойся меня, а только дождись полуночи. В полночь выйду я на берег. И будут со мной одиннадцать подруг моих, тоже русалок днепровских. Начнем мы танец наш полуночный в свете луны. И тогда должен ты будешь, любимый, среди моих подруг найти меня. А как найдешь, то на веки вечные стану я твоей женою. Ты ведь любишь меня? Признайся, что любишь!

Что было делать бедному кузнецу? Сперва хотелось дать стрекача, да только понял вдруг Петро не только сердцем, но и разумом понял, что влюбился он в прекрасную русалку и что никакой жизни без нее больше для него нет и быть не может. И тогда кузнец признался русалке в любви. Та же ответила, что уже давным-давно полюбила Петро, который до этого приходил в ее сны русалочьи. И вот теперь дождалась его наяву.

– И все же, любимый, главное испытание для нас еще впереди. Молю тебя, узнай свою любимую русалку среди подруг…

И исчезла с этими словами прекрасная русалка в днепровской волне, а Петро в ожидании полуночи принялся взад-вперед ходить по берегу Днепра и любоваться на луну и на звезды и на отражения их в воде. И уже не только голова пела, а пела душа, пело сердце кузнеца. Впервые в жизни юноша полюбил. И этой любовью был он счастлив. И не боялся того, что полюбил он русалку, поскольку знал, что любовь эта дарована ему силами небесными за молитву его усердную и за благочестие его постоянное.

Вот настала полночь, о чем возвестил короткий удар колокола в Лавре. И в ту же минуту от Днепра полилась на берег тихая и печальная музыка, непонятно на каком инструменте и кем исполненная, но такая прекрасная, что Петро даже замер на месте. А вслед за началом этой волшебной мелодии из воды на песчаный бережок вышли двенадцать дев – абсолютно одинаковые внешне: в белых одеждах, скрывающих и лицо. Как бедному Петро узнать ту, что давеча беседовала с ним? Увидеть среди двенадцати свою единственную любовь? Как?

Петро подошел к прекрасным девушкам-русалкам, которые начали под прекрасную мелодию исполнять медленный и грустный танец (ошибается тот, кто думает, что у русалок обязательно должны быть рыбьи хвосты), стал всматриваться в танцовщиц, которые на первый взгляд казались совершенно одинаковыми. Но только на первый взгляд. Стоило кузнецу приблизиться к девушкам, как тут же узнал он ту, которую любил уже несколько часов и намеревался любить вечно. А как узнал – о том молчок. Никому ни тогда, ни потом не рассказывал об этом Петро. Но за то как только узнал, то сразу же взял нежно за руку свою любовь и повел вдоль берега. Другие русалки с грустью влюбленным вслед смотрели, лелея надежду на счастье в грядущем и для них – для остающихся в волнах Днепра одиннадцати красавиц. Петро же вел свою невесту по берегу до самого того места, где, как и ожидал, увидел того самого лодочника, который привез его на эту сторону реки. Лодочник улыбнулся и жестом пригласил молодых к себе в лодку. По пути же до другого берега пытался молчать, но под конец не выдержал и сказал:

– А что я тебе говорил, парень? Говорил ведь, что русалки есть и что тайны есть в Днепре. А ты мне небось не поверил.

Петро только улыбнулся в ответ. Почти весь день шли Петро и его невеста от Киева до Чернигова. И по дороге кузнец узнал, что зовут его суженую Оксаной, что была она дочерью известного благочестьем своим священника, но что после смерти отца злой колдун, в грехах погрязший, обратил ее днепровской русалкой; и что предсказание было о спасении ее юношей, который полюбит Оксану, а перед тем проведет день в усердной молитве к Господу и святым в самой Киево-Печерской Лавре.

С радостью в Чернигове приняла невесту сына мать кузнеца. А вскоре и свадьбу сыграли, и через год решили из Чернигова навсегда перебраться в Киев. И жили Оксана и Петро долго и счастливо. Вот такую историю рассказывал мне мой дед, а ему – его дед, которого, надо сказать, и звали Петро и который был кузнецом, из Чернигова пришедшим в Киев и поселившимся на Киевском Подоле с молодой женой своей – бабушкой моего деда, которую звали Оксаной.

Озеро Витязь.

Всем людям в Белоруссии и многим людям далеко за пределами нашей небольшой, но очень доброй и красивой страны известно озеро Витязь. Такое большое, словно и не озеро совсем, а самое настоящее море. А вода в Витязе такая прозрачная, что не уступает воде в самом Байкале. В жаркие летние месяцы озеро Витязь радует любителей купаться; а еще именно летом (что неудивительно) на Витязе в изобилии видны разноцветные паруса яхт и маленьких корабликов. В месяцы осенние Витязь влечет к себе рыболовов; что и говорить: богаты воды озера самой разнообразной рыбой. Зимой же, когда вода озера Витязь сначала покрывается ледяной коркой, а затем и толстым слоем льда, тогда здесь раздолье для тех, кто катается на лыжах, на коньках, на санях. И, конечно, рыболовы никуда не уходят – только если осенью стояли они с удочками по берегам да в лодках плавали по прозрачной воде, то теперь, зимой, сидят они в тяжелых тулупах своих по всей ледяной поверхности Витязя, сидят, склонившись над прорубями-лунками и всматриваясь в поплавки, ожидая хоть какого-нибудь клева. Однако больше всего люблю я озеро Витязь по весне: лед растаял, обнажив голубую поверхность воды, явно соскучившейся за долгие зимние месяцы по солнышку. А солнышко-то тут как тут – спешит не просто показаться, а отразиться в водах Витязя, поиграть бликами и искрами, растворить лучи свои в этой пронзительной глубине. Уж поверьте мне, а ничего лучше нет, чем бродить апрельским днем по берегу озера Витязь…

Все в Белоруссии любят наше славное озеро! А вот почему озеро Витязь так называется? Об этом моя история. Много в Белоруссии красивых рек – чего стоят, например, Двина, Буг и Неман! Много городов прекрасных – и Гомель, и Витебск, и Бобруйск… Много задумчивых лесов. Но чем еще непременно страна наша славится, так это болотами. Кто-то скажет: чего, мол, в этих болотах хорошего-то? топи, дескать, да трясины. И, вообще-то, сказав так, будет прав. Многим ведь из вас доводилось забредать в болота. И уж, верно, воспоминания об этом остались не самые светлые. Всякий, кому доводилось хотя бы по краю болота проходить, припомнит и воздух сырой, и комаров тучи, и хлипкую слякоть под ногами, грозящую в любую секунду обернуться опасной трясиной, готовой затянуть путника и не отпустить уже никогда. Всякий, видевший болото, наверняка такие впечатления припомнит. Вот я как-то шел себе по лесу осенней ранней порой, шел себе и шел. Да только враз ощутил, как в воздухе вокруг меня что-то поменялось. Но что? Быстро сам понял – это сырость воцарилась вдруг в лесном воздухе. Тут же и под ногами захлюпало, и комаров стало гораздо больше, чем даже летом в нашем лесу бывает. Смекнул я тогда, что забрел в болото. И как всякий на моем месте поступил бы, хотел уже было болото это покинуть, да тут вдруг увидал я цветок красоты невиданной, небывалой и неописуемой. Осмотрелся и еще таких цветков несколько разглядел вокруг себя. Оранжевый цвет лепестков выделялся на мутно-зеленом фоне болота и был столь ярок, что невольно притягивал взор к себе. Так и стоял я, рассматривая красоту эту и не желая отвести взгляд. Ни на лугу, ни в лесу, ни у дороги, ни в садах наших не доводилось никогда прежде видеть мне такой волшебной красоты. Уже потом узнал я, что цветок этот оранжевый зовется Орлиной Слезой и растет только на болоте. И с той поры понял я, что и в болотах наших, коих так много в Белоруссии, тоже есть своя красота, свое притягательное очарование. И потом уже узнал я, что болота они болотами будут не вечно; что болоту часто назначено превращение во что-то иное. И история озера нашего тому пример.

Давным-давно на месте, где сейчас властвуют прозрачные воды Витязя, было как раз самое настоящее и довольно-таки неприглядное на вид болото. От прочих болот отличалось оно только, пожалуй, своей величиной; проще говоря: было уж очень большим. Клюквой дарило окрестных селян и гостей из города, так и на том спасибо. Но это только по сентябрю. В прочие же месяцы не было больших любителей ходить на это болото. И вот как-то раз случилось над болотом нашим пролетать Орлу – царю всех птиц, всей выси заоблачной. Глянул Орел на болото и так опечалился, что сразу же собрался заплакать. Всякий в Белоруссии знает, что пролетающий над болотом Орел обязательно печалится, обязательно грустит и, как следствие, непременно плачет, слезы Орла падают на болотную трясину и превращаются в те самые чудесные оранжевые цветы, которые я и видел однажды на болоте. Потому-то и зовутся эти цветы Орлиными Слезами. Вот и сейчас, как следовало ожидать, от слез Орла должны были на большом болоте появиться эти прекрасные оранжевые цветы. И они появились. Но болото было таким большим и таким печальным, что даже чудесные цветы не могли его украсить. И Орел все продолжал и продолжал горько плакать, летая над болотом, продолжал лить свои слезы. Не день и не два, а несколько месяцев плакал так Орел. И доплакался до того, что в одно прекрасное утро наше болото вдруг болотом быть перестало, а все разом покрылось водой. Под волнами уже было не видать ни мутной зелени трясины, ни коричневатых кочек, ни редких кустиков; не было видно и тех самых оранжевых цветов, что за долгие месяцы своего плача наплодил по всему большому болоту Орел. С каждым часом воды становилось все больше и больше. И Орел в какой-то момент плакать перестал – глянул вниз, увидал там простор водный, а в нем – отражение свое. Порадовался тогда Орел, облетел образовавшееся озеро от края и до края, даже устал малость в таком вот полете и, сложив крылья, решил немного передохнуть на прибрежном камне. В ту пору и народ окрестный прознал уже про то, что приключилось с большим болотом. Стали на берегу собираться крестьяне, жены их приходить стали, дети малые – расшумелись все. И ведь что волновало-то? Не то, откуда столько воды, не то, куда болото делось, а волновало крестьян наших то, как назвать получившееся озеро.

Поняли сразу, конечно, что озеро это Орел наплакал. Ну, естественно, откуда еще тут озеру и взяться-то. Но вот какое имя ему дать? Это болото обходилось вполне без имени, озера же без имени не бывает. То есть озеро-то вроде бы и есть, да только без имени его как бы и нет вовсе. Примерно так рассуждали в те поры наши крестьяне. И были, разумеется, правы. (Белорусские крестьяне, они ведь всегда и во всем правы.) Увидали тут Орла, спокойно сидевшего на прибрежном камне – отдыхающего после долгого полета и нескольких месяцев плача. И тогда самый старший из крестьян, Андрей, обратился к Орлу с речью:

– Уважаемый господин Орел, царь всех птиц, царь всей выси заоблачной, хотим просить тебя об одолжении одном для всех нас – хотим мы, чтобы славное имя твое стало именем нашего нового озера…

Все прочие крестьяне, стоявшие тут же, их жены и дети их малые разом согласно закивали, радуясь тому, сколь ловко Андрей смог разрешить столь трудную проблему, как дать имя озеру. Андрей ж продолжал:

– Хотим мы, уважаемый господин Орел, чтобы озеро это отныне и навсегда носило имя озеро Орел. Согласен ли ты, господин, на это?

Орлу, признаться, идея эта сразу понравилась. Как всякий правитель, любил он лесть (ну, чего уж тут греха таить?). Закивал Орел согласно, умильно стал любоваться крестьянами, но вовремя опомнился. Дело в том, что в отличие от многих правителей, был Орел мудр, а потому довольно-таки быстро смекнул, что имя его в имени озера иным понравится, а иным – особливо недругам и просто противникам – покажется (и справедливо покажется) проявлением гордыни его Орлиной. Смекнув так, Орел довольно грозно крестьянам отвечал:

– Что с того, что это озеро родилось из слез моих? Не велика заслуга – проплакать несколько месяцев. Не желаю посему, чтобы озеро это прекрасное и большое носило мое имя. Придумайте-ка, голубчики, что-нибудь другое, чтобы это озеро назвать. А мое имя пусть уж будет только при мне. Ведь я хоть и царь, а все ж таки олицетворяю скромность.

Сказал так Орел, взмахнул крыльями своими огромными и улетел высоко-высоко в небеса, за самые облака, где и находился верховный престол его царства. А крестьяне остались возле новорожденного озера – вновь стали думать, как им озеро назвать, справедливо полагая, что просто дать имя – это мало, то есть полагая, что имя должно непременно что-то значить. Чуть ли не до вечера судили да рядили крестьяне, позабыв и о труде, и об отдыхе своем. Вот уж и солнце стало подходить к самому краю озера, чтобы на ночь укрыться от глаз праздных в водах этих, пока что безымянных, а крестьяне так ничего придумать и не могли что-то. Ну никак не находилось ничего такого, что могло бы понравиться сразу всем. Имя ведь давалось не абы как, а на века, потому каждый участник разговора чувствовал ответственность за то, какое имя будет в итоге озеро это носить. За спором не сразу и заметили крестьяне, как воды озера стали вдруг нехорошо как-то шевелиться, как пошли на берег волны, а когда заметили это крестьяне, то в ужасе ринулись прочь от нового озера – ринулись прочь, как только увидали причину появления этих волн. Причина же была, чего уж тут скрывать, и правда страшная – недалеко от того места, где чуть ли не весь день крестьяне решали, как им озеро назвать, из водных глубин вдруг появился огромных размеров Змей.

Змей был цвета зеленого, словно порождение того болота, что еще сутки назад господствовало тут. Голова Змея была вся в каких-то колючках и водорослях. Однако глаза отливали нездоровым красным блеском. Змей, извиваясь под водой всем зеленым телом своим, стал подплывать к берегу, подгоняя перед собой гигантскую волну. Крестьяне же наши, подхватив кричащих жен своих и визжащих своих детей, бежали прочь от озера, бежали в панике. Хорошо еще, что Змей этот зеленый, с головой колючей и глазами красными, оказался Змеем водяным, то есть не мог вылезти целиком на сушу, чтобы преследовать бедных крестьян. Пошумел возле берега, погонял волну да и скрылся обратно в водах нового озера. Крестьяне же с женами и детьми попрятались в избах своих, до самого утра сидели взаперти, а утром, едва солнце показалось над новым озером, собрались все вновь. Только теперь предусмотрительно не пошли на берег, а присели на опушке леса, чтобы вновь, как и вчера, обсудить название для озера. Слово взял самый старший из крестьян – тот самый Андрей, который, помнится, предлагал назвать озеро Орлом. Теперь Андрей – понятное дело – придерживался иной точки зрения:

– Что ж, земляки, хотим мы того или нет, а подлинный озеру хозяин – это давешний Змей. Злой он или же добрый, плохой или хороший, то время покажет, нам же с вами, мирным крестьянам, одно остается: дать озеру новому, что появилось тут вчера, имя в честь хозяина его, то бишь назвать озеро это именем «Змей».

Крестьяне почесали затылки и лбы, посопели, и хоть не больно им нравилась эта идея назвать озеро Змеем, да возразить против мудрости Андрея было им нечего. На том и порешили крестьяне наши: пусть отныне и всегда озеро это зовется Змей. Порешили так и разошлись по работам своим, коих накопилось достаточное количество, ибо вчерашний день, прошедший в спорах об имени нового озера, отнюдь не стал тем днем, в кои труд подчиняет себе все остальное. Но и за трудами все не покидала крестьян наших мысль о поспешности, с которой новорожденному озеру дано было это имя – Змей.

Шли дни. И все пуще с каждым таким прошедшим днем крестьяне наши убеждались в том, что имя озера стало его сущностью. Что же их в этом убеждало? Да то, что Змей, чье имя и носило это озеро, стал одолевать всю округу. На сушу, конечно, не выходил, но вполне успевал озорничать возле берега. Люди были, разумеется, осторожны – не подходили близко к воде (хотя, что это за жизнь, если рядом с деревней есть такое большое и красивое озеро, а в нем ни покупаться, ни поплавать на лодке, ни рыбу поудить), однако же животным домашним не объяснишь, что Змея стоит бояться. Животные домашние они ведь только притворяются умными, сами же ни умом, ни сообразительностью похвастаться, если уж говорить честно, не могут. Вот и стали чуть ли не каждый день пропадать питомцы добрых наших крестьян.

Сначала кошка старухи Маланьи исчезла, в очень скором времени семья Зыгмантовичей оплакивала пропавшую собаку, а уж когда не вернулась домой корова самого Андрея, то тут крестьяне призадумались всерьез. Следы и кошки Маланьиной, и собаки Зыгмантовичей, и коровы Андрея вели к берегу озера, потому в причине их пропажи ни у кого сомнений не было. Собрались крестьяне наши на краю села и стали думать да гадать, что делать с этим Змеем, который хозяйничает и в озере, и на берегах его. Вот извести бы Змея этого. Но как? Ответа на этот вопрос не знал никто, не знал даже сам Андрей.

Однако как раз в ту пору, когда наши крестьяне сошлись вместе на краю села, по большой дороге, что проходит как раз возле места сельского схода, случилось проезжать одному молодому воину или, как в славянском мире таких называют, Витязю. Витязь же этот хоть и юн был совсем годами, а умом отличался недюжинным. Постоял Витязь, послушал, что говорят про меж себя крестьяне, подивился нерешительности здешнего люда, ничего не сказал ровным счетом, а только сел на коня своего буланого да поехал по направлению к озеру.

Крестьяне наши посмотрели Витязю вслед, руками махнули только и спор свой продолжили. Так бы верно до самого вечера и рядили бы наши крестьяне, если бы только не услыхали вдруг от озера шум и треск, рокот и грохот, скрежет и гвалт. Что же это? Не сговариваясь бросились крестьяне наши к берегу озера, а пока добежали до места, то увидали лишь окончание битвы Витязя проезжего со Змеем, чье имя носило озеро, с тем Змеем, который успел уже съесть и кошку старухи Маланьи, и собаку Зыгмантовичей, и корову самого Андрея. Застали крестьяне только тот момент, когда Витязь мечом своим двуручным отсек Змею его колючую голову с красными глазами. Зеленое тело Змея враз обмякло и повалилось в воду, а из тела Змеева вышли ладком да рядком целы и невредимые и Маланьина кошка, и собака Зыгмантовичей, и даже Андреева корова. Вслед за телом Змея и голова колючая исчезла в озере. Разошлись круги, и разом все стихло. Витязь меч свой двуручный вытер о траву и в ножны убрал, затем влез на коня буланого, который весь поединок мирно простоял в сторонке, коня этого пришпорил, уздечкой подстегнул, рукою махнул на прощание крестьянам нашим и поскакал куда-то дальше по своим делам. Крестьяне же наши настолько растерялись, что ни поблагодарить Витязя, ни имя его или прозвище спросить не сообразили даже. Пока соображали, уже даже и пыль от копыт коня буланого улеглась. И тогда только самый старший из крестьян, Андрей наш, столь счастливо вернувший себе корову, сказал:

– Что ж, друзья, и спасибо-то молвить нам некому. Однако же имя озера нашего теперь уж точно не может быть то, что прежде. Не зваться отныне озеру именем Змей, а зваться ему отныне и на века в честь спасителя нашего и в честь победителя страшного Змея…

– А как? Как зваться-то озеру? – стали оживленно спрашивать прочие крестьяне. – Мы же даже имя или там прозвище Витязя спросить не успели, так быстро ускакал он прочь от нас после поединка со Змеем.

– Ну раз так, – заключил Андрей, – пусть озеро наше зовется просто; пусть зовется оно Витязь.

Обрадовались крестьяне и так и стали озеро свое с той поры называть. Озеру же имя это, видимо, понравилось, потому что с самых тех времен и по наши дни озеро Витязь радует людей и купанием, и катанием на лодках, и рыбной ловлей, и просто красотой своей. И носит имя славное свое вот уж много веков, и имя это – Витязь.

Притчи для коррекции кармы.

Дерево Кисике (Индийская притча).

Случилась эта история на самой заре творения – в те давние времена, когда небо еще только-только отделили от земли, а землю только-только отделили от мира подземного. Просто прежде то, что потом станет нашим миром, представляло из себя единство трех начал: неба, земли и подземелья. Единство это обеспечивал бог Вишну, имя которого означает «проникающий во все», «всеобъемлющий». Но однажды Вишну решил, что мир надо разделить на три части: верх, середину и низ. В верхнем мире будут обитать птицы, в среднем люди, в нижнем хищники – так решил бог Вишну. Но как только решил так бог Вишну, пришли к нему боги Брахма и Шива. Брахма, как самый старший из богов, спросил:

– Для чего, Вишну, задумал ты разделить наш мир – такой прекрасный в своей цельности – на части? Разве плох наш мир неба, земли и подземелья?

А бог Шива добавил:

– Все века, Вишну, божественная наша триада тримурти правила единым миром неба, земли и подземелья. Зачем же, скажи, теперь решил ты единство это нарушить.

Отвечал богам Вишну:

– Брахма и Шива, рад я, что вы пришли ко мне, потому что сам бы я не осмелился без вашего совета и без вашей помощи делить наш мир на три части.

– Но объясни, – спрашивал Брахма у Вишну, – для чего это нужно?

– Нужно, – сказал Вишну, – чтобы сделать этот мир более удобным и прекрасным. Ибо сейчас в едином мире обитаем только мы, а мир из трех частей мы сможем населить иными существами, которые с нашей помощью будут обустраивать свои части, чтобы всем было хорошо.

– И кем же ты хочешь, Вишну, населить небо? – вопрошал Шива.

– Птицами, что могут летать и петь сладко, – ответствовал Вишну.

Сказав так, Вишну на облачной ткани нарисовал силуэт журавля.

– А подземный мир? – не унимался Шива.

– Хищниками, кои будут вселять страх. Пусть наверху будет благодать, а внизу ужас!

С этими словами Вишну на облачной ткани рядом с журавлем нарисовал тигра.

– Но что же будет в середине? – спросил Шива.

– Человек, – коротко ответил Вишну.

И на все той же облачной ткани между журавлем и хищником нарисовал Вишну человека.

– С этих пор, – продолжал Вишну, – живущий в среднем мире человек с благоговением будет взирать на птиц и со страхом на хищников. Но каждый останется в своем мире.

Брахма и Шива согласились с Вишну и доверили ему обустройство этого нового мира. Спустя три дня Вишну позвал Брахму и Шиву, пригласил вместе полюбоваться на то, что у него получилось из совсем еще недавно такого цельного, такого единого мира. Все три бога из мира, находящегося над всеми иными мирами, посмотрели и восхитились творением. В небесах сладко пели птицы, порхая по облакам. Под землею ревели хищники – да так ревели, что кровь стыла в жилах от их рева. А на земле ходили люди, то с благоговеньем взирая на небеса, то со страхом потупя взор свой в землю. Порадовались боги Брахма и Шива тому, что у бога Вишну так все хорошо получилось. И решили с этих пор править вместе не одним прежним миром, а всеми тремя мирами, которые сотворил бог Вишну.

Но прошло еще три дня, и снова собрались боги Брахма, Шива и Вишну вместе. Стали смотреть на мир и увидели, что в верхнем мире птицы уже не столь счастливы, как в первый день творения – не так сладки их песни; увидели, что в нижнем мире хищники не так свирепы, рычание их не вселяет уже ужас; что в среднем мире люди гораздо реже смотрят вверх и еще реже вниз, а только смотрят вперед скучающим взором. Глубоко задумались боги Брахма, Шива и Вишну. А когда вновь встретились спустя три дня, то увидели, что птицы совсем не летают, не поют сладко, а только томятся по облакам; что хищники все как один прилегли, уткнувшись мордами в передние лапы и закрыли глаза; что люди совсем заскучали и вовсе перестали смотреть на небеса и в землю.

Тишина в трех частях мира воцарилась такая, что если бы даже самая маленькая из птичек исполнила хотя бы одну самую маленькую нотку, то показалось бы, будто бы все камни мира разом упали. Но даже самая маленькая птичка не исполняла самой маленькой нотки. Скука властвовала над таким новым и, казалось, таким прекрасным миром…

– Почему скучают они? – спросил Шива.

– Наверное, потому, – отвечал мудрый Брахма, – что всякий обитает в своем мире: не пробраться в мир птичий человеку, а хищнику никак не попасть в мир людей.

– Получается, – задумался Шива, – зря Вишну сделал из прежнего мира мир нынешний. Что же нам теперь делать? Вернуть опять тот цельный мир?

Но находчивый бог Вишну уже, кажется, знал, что нужно делать дальше.

– Посмотрите, Брахма и Шива, – сказал Вишну, – на мир людей. Видите ли вы человека, который продолжает, как прежде, смотреть наверх?

Боги Брахма и Шива посмотрели на мир людей и действительно увидели человека, продолжавшего смотреть наверх, хотя все другие люди сидели и скучали. Лицо этого человека было таким светлым, что казалось ярче всего того, что окружало его в сером безмолвии. Боги Брахма и Шива удивились, а Вишну продолжил:

– Этого человека зовут Кисике. Всем скучно, а ему нет. Все уныло глядят перед собой, а он продолжает взирать на птиц. Теперь, Брахма и Шива, смотрите, что стал делать Кисике.

Боги посмотрели и удивились еще больше: Кисике опустил голову и стал вглядываться в глубины земли.

– Но почему так? – в один голос спросили Брахма и Шива.

Бог Вишну тогда улыбнулся и промолвил, обращаясь к богам Брахме и Шиве:

– Кисике самый лучший из людей, ибо в нем живет надежда. Все другие уже не ждут сверху сладкого пения птиц, а снизу не ждут ужасающего рева хищников и потому скучают. А Кисике ждет. И будет ждать всегда, если ничего не изменится в мире.

– Что же может измениться? – спросил бог Шива. – Разве не все возможное сделали мы, чтобы мир стал лучше?

– Мы сделали все, – отвечал бог Вишну, – теперь нужно, чтобы мир сделал еще лучше сам человек. Кисике уже знает, как сделать это, поскольку в награду за надежду получил наставление от меня. И сейчас мы увидим, как Кисике станет обустраивать мир, сохранив три его части, но сделав так, что все три части мира окажутся ближе друг другу. Тогда исчезнет скука.

Стали боги смотреть на Кисике и увидели вот что. Простился Кисике с другими людьми, которые скучали, глядя перед собой, и пошел к горизонту, продолжая прислушиваться к небесам и недрам. Долго шел Кисике, и лицо его делалось все светлее и светлее, потому что знал Кисике, куда и зачем он держит путь, а главное: не покидала человека надежда на то, что он сможет сделать этот мир лучше.

Наконец пришел Кисике на то место, которое указал ему бог Вишну. Увидели боги, что Кисике склонился к самой земле и что-то поднял – что-то очень маленькое.

– Что это? – спросил у бога Вишну всегда любопытный бог Шива.

– Это зерно, – ответил бог Вишну. – Я послал это зерно на землю, в мир людей. Кисике знает, как ему поступить с зерном.

И действительно, Кисике выкопал в желтой глине ямку, куда бережно положил посланное богом Вишну зерно. Сверху Кисике засыпал ямку желтой глиной. И, сложив ноги под себя, сел рядом. Лицо его делалось с каждым мигом все светлее и светлее, а из земли появился маленький росток. Однако маленьким был он совсем недолго. С умилением взирали боги Брахма, Шива и Вишну, как росток становится веткою, ветка тянется к небесам, оборачиваясь стволом дерева, дерево заливается зеленью кроны… Заметили тут радостные боги, что в верхнем мире птицы уже не томятся по облакам, а расправляют крылья, чистят перышки; заметили, что мир нижний оживился: открыли хищники глаза, подняли морды с лап и стали всматриваться туда, где бурно вырастало огромное дерево Кисике. И люди в мире среднем разглядели на самом горизонте вершину того дерева, собрались и пошли по тому пути, по которому уходил до этого Кисике. А когда пошли люди, то в своем мире подземном направились к месту, откуда росло дерево Кисике, хищники. Тогда и птицы устремились туда, где узрели яркую зелень кроны, касавшуюся облаков. Улыбались боги Брахма, Шива и Вишну, глядя на то, как три мира, еще недавно дремавшие, пришли в движение. Слышалось уже щебетание пташек, ворчание хищников, говор людей. Улыбался и Кисике, надежда которого воплотилась в большое зеленое дерево.

Когда же дерево Кисике вдруг покрылось белыми и оранжевыми цветами, то боги пришли в полный восторг: ведь теперь птицы пели так, как никогда не пели прежде, хищники рычали так страшно, как не бывало раньше, а люди светились счастьем, потому что вновь испытали чувства радости и страха, столь нужные для гармонии всего того, что есть в мире, и того, что в мире еще будет.

Рычащие хищники добрались до громадных корней дерева Кисике как раз в том миг, когда щебечущие птицы слетелись к цветущей белым и оранжевым зеленой кроне, а счастливые люди подошли к могучему стволу. Боги Брахма, Шива и Вишну ждали, что будет дальше. Кисике же посмотрел наверх и умиленно заметил, как птицы по кроне великого дерева стали спускаться к людям. Тогда посмотрел Кисике вниз и с ужасом заметил, что по черным корням хищники стали подниматься к среднему миру – к стволу, возле которого собрались люди, переставшие скучать, потому что их сердца вновь наполнились радостью и страхом, а когда человеку радостно и страшно, то скучать ему не приходится. И обратился Кисике к богу Вишну:

– Бог Вишну, так ли сделал я, как ты велел?

– Все так, – из мира над всеми мирами отвечал бог Вишну. – В тебе не умерла надежда, а потому именно ты, Кисике, удостоился великой чести посадить и вырастить большое дерево, крона которого станет отныне местом обитания птиц, а возле корней которого будут жить хищники. Ствол же этого дерева отныне и навсегда населен будет людьми. Пусть помнят люди, что дерево это – есть единый организм, но единый в трех ипостасях своих. Так же и мир от сего дня будет разделен на три части, как и прежде, но будет и един в этих трех частях, как было до разделения мира на небо, землю и подземелье. Только, Кисике, береги это дерево. Пока будет оно стоять посреди мира, до той поры будет в мире гармония. И гармония будет в сердцах людей, испытывающих и радость, и страх.

– Но для чего страх? – спросил Кисике. – Не лучше ли, чтобы человеку была свойственна лишь радость?

– Нет, – строго отвечал бог Вишну. – Если человек будет только радостен, то скоро станет он опять скучать. Смешение же страха и радости и делает человека человеком.

С тех самых пор хранит Кисике великое свое дерево, а люди живут и в радости, и в страхе. Но не скучают.

Волшебные зернышки.

В тех краях, где голая песчаная равнина сменяется каменными горами, в не такие уж давние времена жил бедный юноша Виру. С раннего утра и до позднего вечера вместе со своим старым буйволом то пахал Виру песчаную равнину, то сеял маис, то собирал скудный урожай… Но не жаловался юноша на свою горькую долю: весною пахал и сеял, осенью собирал. Соседи – такие же бедняки, как и Виру, – любили юношу, ведь был он добрый, трудолюбивый и честный. Так бы и прошла жизнь Виру за сельским трудом, если бы не случилось с ним одно приключение. Как-то раз – а дело было весной, в ту пору, когда Виру вспахивал свой маленький участок на песчаной равнине, – плуг, который лениво тащил старый буйвол, уткнулся во что-то твердое. Камней на поле Виру было предостаточно, и каждый раз, когда случалось, что камень попадал под стальной нож плуга, Виру останавливал своего старого буйвола, склонялся к пашне и доставал камень, после чего отбрасывал его в сторону. А пройдя борозду, загружал вынутые из песка камни в тележку и увозил на склон горы.

За те несколько лет, что Виру обрабатывал свой участок, на том склоне скопилось уже много камней. На этот раз плуг вошел в песок очень глубоко – так глубоко, что Виру пришлось даже приложиться плечом, чтобы вытащить плуг. Только потом Виру двумя руками стал вытаскивать камень. И как же удивился юноша, когда увидал в своих руках не очередной камень из тех, коими так богата была здешняя земля, а бордовый сундучок. Сундучок долго пролежал в песке: когда-то он был, наверное, ярко-красным, но песок сделал свое дело и цвет потускнел.

Видел Виру, что на крышке сундучка что-то изображено, но что именно, разобрать не мог – прежде надо было очистить крышку от многочисленных песчинок. Чтобы буйвол не утомился, Виру выпряг его из плуга, а сам пошел на край своего маленького поля, где подобранной тростинкой принялся вычищать песок из трещинок на крышке. Долго трудился Виру, но результат этого труда порадовал юношу: на крышке сундучка был изображен слон, гордо поднимающий ввысь свой хобот. От стариков Виру не раз слышал, что если на рисунке хобот у слона направлен вверх, то это хорошая примета, несущая радость. Если же слоновий хобот опущен вниз, то означает он грусть. Юноша улыбнулся, ведь его слон держал хобот высоко над собой. А в жизни Виру так не хватало радости!

Теперь надо было открыть сундучок. Ох и потрудился юноша, но вскоре и эта задача была решена – крышка сундучка приподнялась и на дне Виру увидел три бобовых зернышка. «Что делать с ними? – задумался Виру. – Посадить в землю?» И только было юноша собрался взять все три зернышка и направиться к песчаному полю, как увидел, что и на внутренней стороне крышки есть рисунок. Песок сюда не попал, а потому, чтобы разглядеть картинку, чистить ее от песка не было нужды. Виру посмотрел на рисунок и сразу расстроился: там тоже, как и на верхней части крышки, был слон, но только хобот у этого слона, в отличие от его собрата, очищенного от песчинок, уныло смотрел вниз, почти достигая земли. Задумался Виру теперь о том, как поступить с тремя зернышками. Понимал юноша рисунки двух слонов, один из которых означает радость, а другой – грусть, связаны с содержимым сундучка, а потому от зернышек можно ждать и того, и другого. И решил тогда Виру посоветоваться со старым и мудрым Шаши, который жил на другом краю деревни. Взял юноша сундучок под мышку и пошел через всю деревню к дому Шаши. А пока шел он, соседи спрашивали у юноши:

– Виру, что несешь ты?

И добрый Виру отвечал своим соседям:

– Нашел я сундучок, а в нем три зернышка. Теперь иду к старику Шаши за советом.

Виру в деревне любили, и никто бы из соседей никогда не обидел бы юношу. Так дошел Виру до того края деревни, где в лачуге жил старый и мудрый Шаши. Когда посмотрел старик на сундучок да на зернышко, то покачал головой и глубоко задумался. Но по глазам Шаши Виру понял, что тот уже знает ответ на вопрос о том, как дальше поступить с зернышками. Просто старому Шаши было свойственно глубоко поразмыслить над будущими словами даже тогда, когда эти слова уже готовы слететь с языка. Не раз привычка эта выручала Шаши за долгую его жизнь. Не зря народная мудрость учит: прежде чем что-то сказать, хорошо подумай, нужно ли это говорить. Вот и сейчас Шаши хорошо подумал и только потом сказал:

– Ступай Виру на свое поле, возьми одно из зернышек и посади в землю. Да не забудь хорошо полить! Два других зернышка пусть пока лежат в сундучке, а сундучок в домике своем припрячь хорошенько.

Виру, придя к себе, так и сделал: одно зернышко посадил в песок на краю поля и полил водою. А два других оставил в сундучке. Сундучок же спрятал в чулане. После этого пошел к своему старому буйволу, который печально стоял посреди поля, впряг верного друга в плуг и продолжил пахать маленькое песчаное поле. К вечеру вспашка была закончена, и Виру пошел спать.

В ту ночь приснился юноше большой красный слон, высоко поднимающий хобот и трубящий так, что хотелось заткнуть уши. Когда же с рассветом Виру вышел из своего домика, то удивлению юноши не было предела: вчера еще только распаханное поле было сплошь в ростках маиса.

Как же могло так случиться? Ведь Виру еще даже не бросил семена маиса в землю, а тут уже ростки. А вскоре пришлось Виру удивиться еще больше, ведь ростки прямо на глазах стремились вверх, подобно хоботу слона на крышке сундучка и в сне Виру. К полудню белые плоды маиса можно уже было собирать. Такого прежде не случалось, и Виру решил пригласить всех своих соседей на сбор столь чудесно взращенного урожая. Пошел Виру по деревне, заглядывал в каждый двор и звал односельчан. Дошел и того края, где стояла лачуга Шаши. Только не стал Виру приглашать старика на сбор маиса. Виру подумал, что Шаши будет тяжело срезать твердые плоды с тугих стеблей. Потому Виру просто зашел в лачугу Шаши и рассказал ему о случившемся, сразу пообещав принести маиса и старику, чему Шаши очень обрадовался. А еще больше обрадовался он тому счастью, что снизошло на доброго юношу.

К вечеру поле с маисом было убрано, и каждый в деревне – от младенца до глубокого старика получил свою долю урожая. Ту часть, которую Виру оставил себе, юноша сложил в амбар. И только управился он с работой, как к полю подъехал сам Раджа. Обычно Раджа не разговаривал с крестьянами, а только кричал на них да бил плетью, однако сейчас голос богача струился словно вода в роднике на горном склоне:

– Послушай, Виру… Тебя ведь Виру зовут? Слышал я, что у тебя есть такое зернышко, из которого можно вырастить целое поле маиса. Не мог бы ты мне… э-э-э… одолжить одно такое зернышко…

Раджа был очень злой, не любил крестьян. И как только представлялся случай, старался отнять у бедного крестьянина последнее, лишь бы только самому Радже было хорошо. Виру понял, что если он не отдаст одно зернышко сейчас Радже, то завтра Раджа позовет солдат из города и те, как водится, будут избивать крестьян да отбирать у бедняков их нехитрую снедь. Виру попросил Раджу подождать, а сам пошел в домик, в тот чулан, где спрятал он сундучок с двумя оставшимися зернышками. Открыл Виру крышку, и снова пришлось ему удивиться: на дне сундучка было не два зернышка, как вчера вечером, а снова три!

«Тем лучше», – подумал Виру и понес одно из зернышек злому Радже, который довольно потирал руки. Схватил Раджа зернышко – даже спасибо не сказал и поспешил в свой дворец. Виру стало интересно, что же Раджа будет делать с этим зернышком, и юноша, несмотря на поздний час, пошел ко дворцу, который стоял на противоположном от деревни склоне горы. Раджа вошел в ворота, а Виру перемахнул через забор и оказался в саду Раджи. Увидел юноша, как Раджа посадил зернышко в землю и куда-то пошел. И решил тогда юноша посмотреть, что же будет дальше. Сел он под куст, но сам не заметил, как уснул.

И опять приснился Виру красный слон, только теперь слон не трубил как прошлой ночью; более того, хобот слона в этот раз был опущен вниз, что означало – Виру это помнил – грусть. Когда же юноша проснулся, то солнце уже взошло довольно высоко, Раджи же пока поблизости не было. Виру посмотрел на то место, куда Раджа вчера ткнул зернышко из сундучка, и увидел, что вся лужайка сплошь утыкана золотыми посохами! «Да, – думал Виру, – вот что значит большой господин! У меня, бедняка, только маис, а у Раджи – чистое золото выросло!» Впрочем, Виру и не думал завидовать Радже, ведь юноша всегда жил по правилу, что даже малый достаток иметь – это уже хорошо. Залюбовался Виру на блестящие в солнечном свете золотые посохи и сам не заметил, как из дворца вышел Раджа и подбежал к лужайке с посохами, хлопая себя руками по бедрам и охая от счастья!

Раджа еще радовался, когда Виру вдруг почувствовал, что сейчас случится что-то такое, чего стоит опасаться – не случайно ведь снился юноше нынче красный слон с опущенным хоботом… Так оно и получилось: как только Раджа добежал до лужайки, как один из золотых посохов выскочил и земли и пребольно ударил Раджу по голове, тут рассыпавшись грудой черепков. Вслед за этим второй посох проделал то же самое: сначала стукнул Раджу в макушку, а потом стал грудой черепков. Третий посох ударил злого богача в спину, четвертый по ноге… И так продолжалось, пока последний из выросших на лужайке посохов не рассыпался черепками. Несчастный Раджа стонал, потирая то бок, то голову, то ногу. А Виру тем временем перемахнул обратно через забор и побежал в свою деревню. Убедившись, что в сундучке по-прежнему три зернышка, юноша решил, что будет использовать только тогда, когда в этом будет необходимость. Теперь понял юноша и еще одну вещь, которую сразу осознал старый и мудрый Шаши, но о которой тогда ничего не сказал: слон на крышке сундучка означал, что зернышки принесут радость хорошему человеку, а слон под крышкой, что плохому человеку зернышки доставят грусть.

Так оно и случилось. Раджа с тех пор в деревне не показывался, а потом крестьяне узнали, что он и вовсе уехал из дворца – поближе к городу, где всегда много солдат, готовых прийти Радже на помощь.

Тигрица Сати.

В одном селении, что расположено неподалеку от дворца Раджи, жил крестьянин Рави с верною женою своею, которую звали Айша. И росли у них сын Таман и дочь Тамана. Родители в детях души не чаяли, и дети родителей своих любили беззаветно. И хоть был Рави простым крестьянином, а все же семья его жила счастливо: достаток, благополучие и любовь царили в семье Рави. Так бы жизнь, вероятно, и шла, да только вот злой Раджа смотрел на Рави, жену его и детей и завидовал.

«Почему, – думал Раджа, – простой крестьянин счастливее меня? Ведь у меня много денег; когда выхожу я из дворца, то все мне кланяются, а во дворце все беспрекословно мои приказания выполняют. Однако Рави счастлив, а я почему-то нет. Почему?» С такими мыслями Раджа помучился-помучился и решил извести всю семью Рави. Сделать же это Радже было совсем нетрудно: ведь он обладал властью в округе, а власть, как известно, открывает перед человеком большие возможности. Хороший человек использует эти возможности во благо других людей, а человек плохой, но обладающий властью, принесет вред другим людям. Вы уже поняли, что Раджа был плохим человеком, раз собрался использовать свою власть, чтобы превратить Рави из счастливого в несчастливого. Надумал Раджа отобрать у Рави его дом, а для этого решил заточить и Рави, и Айшу, и Тамана с Таманой в тюрьму. Позвал солдат из города и поздней ночью с целым отрядом нагрянул в дом к Рави. Схватили солдаты несчастного крестьянина, схватили его жену Айшу и вывели во двор. Радже весело. Но смотрит он, а детей Рави и Айши рядом с родителями нет. Нахмурился тогда Раджа и спрашивает у офицера, который командовал отрядом солдат:

– Где же дети? Там должны быть мальчик и девочка.

– Не могу знать, великий Раджа, – отвечает офицер.

Тогда Раджа сам вошел в дом, все там облазил, но никого найти не смог. Однако делать нечего. Повелел Раджа солдатам отвести Рави и Айшу в тюрьму, которая находилась прямо во дворце, но счастливей от этого Раджа не стал, потому что не смог он, хоть и был богат и знатен, заточить в тюрьму Тамана с Таманой.

Куда же делись дети? Почему их не оказалось в доме Рави? А случилось вот что. Только услыхал посреди ночи Рави шум на улице, посмотрел в окно и видит: к его дому идет целый отряд солдат и Раджа с ними. Мудрый Рави понял, что Раджа задумал что-то недоброе. Разбудил Рави тогда детей своих Тамана и Таману и сказал им:

– Бегите, дорогие мои дети, в джунгли. Спрячьтесь там от гнева Раджи. А потом уж, что будет, то и будет.

Таман и Тамана выскочили из родного дома и побежали в джунгли. Так и не знали они, что приключилось с их родителями, но строго следовали наставлению отца своего Рави.

В джунглях ночью было темно, сыро и холодно. Однако Таман и Тамана не боялись этого, потому что знали: за холодной ночью обязательно придет жаркий день. Нашли брат с сестрой местечко под деревом, свернулись калачиками и заснули крепко-крепко. Ночь прошла, уступив место такому прозрачному и дивному утру, которое бывает только в здешних джунглях. Солнце уже пронзило первыми лучами своими пальмы лианы, роса утренняя уже почти высохла, птички уже спели по одной песенке, а дети все спали. Верно, так устали Таман с Таманой, что ни солнце, ни роса, ни птицы не могли их разбудить. Разбудило же брата с сестрой вот что: откуда-то сверху стали падать на них плоды агавы. Таману одна агава попала в самую макушку – так больно, что мальчик даже вскрикнул от неожиданности. Но не испугался, а схватив сестру за руку, побежал прочь от дерева, под которым прошла у детей эта ночь. Однако плоды агавы продолжали падать на бегущих мальчика и девочку. Остановились тогда Таман и Тамана, посмотрели наверх и увидели, как по верхушкам деревьев резво прыгают зеленые обезьяны, сливающиеся с лианами, а потому почти незаметные. От отца Таман и Тамана знали, что зеленые обезьяны являются чуть ли не самыми злыми обитателями джунглей, ведь когда-то давным-давно попросили эти обезьяны у бога Вишну, чтобы тот сделал их самыми сильными среди обезьян.

Разгневался Вишну на эту просьбу и в гневе сделал этих обезьян зелеными, злыми, но слабыми. Сила же появлялась у них только тогда, когда было их много. Вот и сейчас Таман и Тамана видели, как много этих обезьян, как злы они и как могут пребольно кинуться агавой в детей. Стали тогда брат и сестра кидаться в ответ. Однако это еще пуще рассердило злобных зеленых тварей: спускались обезьяны все ниже и ниже с явным намерением покусать детей, а может быть, даже и съесть. И когда уже обезьяны спустились совсем низко, собираясь наброситься на детей всей своей стаей, вдруг откуда-то из глубины джунглей раздался страшный рык, от которого содрогнулись даже пальмы. Услыхав этот рык, зеленые обезьяны бросились врассыпную, всеми правдами и неправдами спасаясь от опасности. Вскоре злых обезьян и след простыл. Но тут из зарослей вышла огромная тигрица. Таман уже собрался вступить с ней в бой, но тигрица только посмотрела на детей добрыми глазами и ушла обратно в джунгли.

Таман и Тамана подумали и решили вернуться в деревню – вернуться тайно, чтобы посмотреть, как там их дом, а возможно, и узнать что-то про отца с матерью. Таман умел ориентироваться по солнцу, потому не было для детей большого труда выбраться из джунглей. Тем более что зеленые обезьяны теперь уже вряд ли захотели бы им помешать – если уж так напугал их рык тигрицы, то что говорить о тяжелой палке, которую подобрал Таман. Но тут новая напасть поджидала брата с сестрой. Тамана увидела и показала брату то, отчего даже отважному Таману сделалось не по себе: тропинка, на которой стояли дети, светилась вдалеке чем-то красным, таким ярким, что глаза слепило, если долго смотреть. Красное приближалось стремительно, будто поток алой воды прорвался в джунгли, желая затопить все. И по мере приближения этого потока Таман и Тамана поняли, что никакая не вода это, а несметное сборище ядовитых красных муравьев. Когда-то Рави рассказывал своим детям, что если в прежние времена полчища этих насекомых шли из джунглей на какую-нибудь деревню, то люди просто покидали эту деревню и где-нибудь в безопасном месте поджидали, пока муравьи пройдут дальше – ничего с ними поделать было нельзя. А все потому, что бог Вишну некогда прогневался на одно племя обыкновенных муравьев, которое пожелало быть красивее, чем все прочие их собратья. Вишну сделал их красивыми, покрасив в ярко-красный цвет, но вместе с тем сделал их всегда голодными, а потому злыми. «Правда, – добавлял отец к своему рассказу о красных муравьях, – в наши дни их уже почти невозможно встретить, ведь голод увел красных муравьев далеко от наших краев в непроходимые джунгли Юга». И вот тебе раз – целая стая голодных, злых и ядовитых красных муравьев наступает на бедных детей.

Тут уже палка Тамана вряд ли поможет. Броситься в бегство? Но Таман и Тамана знали, что в джунглях нет никого быстрее красного муравья. Замерли брат с сестрой, ожидая, что будет дальше; помнили они завет отца: что будет, то и будет. И когда муравьиный поток был уже совсем близко к детям, из густого кустарника возле дороги мягко вышла все та же тигрица с добрыми глазами. Таман и Тамана теперь не стали бояться ее, потому что поняли, что эта огромная тигрица не только не собирается их обижать, но даже защищает в минуты опасности. Так было, когда своим рыком напугала тигрица злых зеленых обезьян. Так случилось и теперь: стоило хищнице только посмотреть пристально в ту сторону, откуда шли муравьи, как алый поток замер на месте. Тигрица продолжала стоять, стая же муравьиная, напуганная зверем, стала убираться восвояси. Не успели Таман и Тамана оглянуться, а уже красных муравьев и след простыл. И только хотели дети поблагодарить свою спасительницу, как та в одном прыжке взяла да и исчезла в том же кустарнике, из которого прежде вышла.

И снова Таман и Тамана пошли по солнцу к своей деревне. И уже вдалеке показался просвет, который обозначал конец джунглей и начало мира людей, как услышали дети противный вой нескольких хищных глоток. Сразу догадались брат и сестра, что это шакалы, глядя на которых бог Вишну когда-то сказал: «Пусть эти звери всемером одного не боятся». Так и случилось, а все потому, что предок всех шакалов стал просить у бога Вишну быть царем джунглей. Как мы уже поняли, бог Вишну не терпел наглых просьб и всегда наказывал тех животных, которые осмеливались просить хоть чего-то, напоминающего власть над другими. Шакалов, которые приближались к бедным детям, было никак не меньше десятка. Бесстрашно хотел встретить их Таман, крепко держал он палку, подобранную с земли. И все же стоило признать, что силы были неравными. Возможно, взрослый мужчина и одолел бы шакалью стаю, но не забудем, что Таман все-таки пока еще был ребенком. Да и шакалы бы вряд ли напали бы на взрослого мужчину – так трусливы были эти животные. И когда стая подошла к детям совсем близко, откуда-то на тропинку опять вышла та самая огромная тигрица. Ей на этот раз не надо было ни рычать, ни строго смотреть – чтобы шакалы, поджав хвосты, бежали прочь со скоростью молодого гепарда, тигрице достаточно было просто появиться. Когда же шакалы исчезли из виду, тигрица обернулась к детям, посмотрела на них добрыми глазами, а потом сказала:

– Вижу, Таман и Тамана, вам без меня не справиться. Знаю я про вашу беду, а потому садитесь на мою спину. Повезу вас ко дворцу Раджи, где в темнице томятся ваши добрые родители.

Таман и Тамана поблагодарили тигрицу, уселись на широкую ее спину и поехали прочь из джунглей. Тигрица шла так быстро, что к моменту, когда она приблизилась ко дворцу Раджи, солнце еще даже не успело спуститься к горизонту. Сильной лапой своей ткнула тигрица железную дверь и вошла во дворец вместе с детьми на спине. Солдаты, которые все еще были при Радже, в страхе разбежались. Тигрица же медленно прошла к покоям самого Раджи, который хоть и пленил Рави и Айшу, но все равно не стал счастливее. Когда же увидел в своих покоях огромную тигрицу с детьми Рави на спине, то сделался совсем несчастным. И в несчастье своем немедленно бросился наутек. Говорят, что бежал Раджа от своего дворца целую неделю, пока не добежал до высоких гор. И только там, убедившись, что огромная тигрица его не преследует, сделался немного счастливее. Как мало порою нужно для счастья!

А тигрица, Таман и Тамана освободили из тюрьмы Рави и Айшу. Дети обнялись с родителями. И пока обнимались, тигрица ушла обратно в джунгли. Сокрушалась семья, что не смогли они отблагодарить добрую тигрицу, но ничего не поделаешь. И только на следующий день, когда Рави с женой и детьми перебрался жить во дворец Раджи вместе со всеми крестьянами их деревни, только тогда рассказал Рави сыну и дочери, что была эта тигрица непростая; была эта сама тигрица Сати, которую бог Вишну сделал царицей джунглей, потому что она никогда ни у кого ничего не просила.

Дочь антилопы.

В густых зеленых джунглях, что занимают необъятные пространства полуострова Индостан, много разных животных обитает: слоны, тигры, обезьяны, дикобразы… Дружно живут звери в джунглях, хотя порою и ссорятся. И если ссоры случаются, то идут животные к старому слону, который мирит зверей, и снова благоденствие воцаряется в густых зеленых джунглях полуострова Индостан. В не столь давние времена жила в тех джунглях добрая антилопа. С другим антилопами целыми днями играла и резвилась, бегала на водопой, удирала от хищников, искала себе пропитание – в общем, жила себе обычной антилопьей жизнью и была по-своему, по-антилопьи, счастлива. Только одно часто навевало на добрую антилопу грусть – у всех ее сверстниц были дети, а у нее детей не было. Впрочем, грусть антилопа от себя прогоняла и бежала куда-нибудь по делам своим антилопьим. И вот как-то раз бежала она так себе бежала и видит вдруг, что под лианами лежит что-то такое, языку антилоп неизвестное, а в этом неизвестном внутри что-то шевелится – немного напугалась антилопа, потому что по природе своей была животным осторожным. Но в той же степени была она и животным любопытным. Долго боролись в ней любопытство и страх: то отходила антилопа от своей находки, то снова к ней возвращалась. Любопытство, однако, одержало верх: подхватила тогда антилопа зубами свою находку и поскакала по джунглям туда, где жил один ее знакомый дикобраз, который знал, как говорили в джунглях, понемногу обо всем.

Дикобраза дома не оказалось, тогда антилопа поставила находку свою на травку и стала ждать, а пока ждала, находка все шевелилась и шевелилась, а потом стала попискивать так, как попискивают ночами в джунглях нетопыри. Заволновалась тогда антилопа, но как раз из кустов выглянул тот самый знакомый дикобраз, который, как оказалось, ходил в гости к своему брату, жившему на берегу большой реки.

– Послушай, друг дикобраз, – сказала ему антилопа, – нашла я в джунглях вот это, а что это не знаю.

Дикобраз знал понемногу обо всем, поэтому, только бросив взгляд на антилопью находку, ответил не задумываясь:

– Это, антилопа, предмет из мира людей, которые живут на краю джунглей. Люди называют этот предмет словом «колыбель»…

– Колыбель, – повторила мечтательно добрая антилопа. Ее очень понравилось само это слово – «колыбель».

– Не перебивай, – строго сказал дикобраз. – Колыбель у людей важна не сама по себе, а потому, что в ней находится…

– А в ней находится, да! – воскликнула добрая антилопа.

– Антилопа, ты перестанешь меня перебивать когда-нибудь? – обиделся дикобраз.

– Прости-прости.

– Так вот, в колыбелях люди, живущие на краю джунглей, держат своих детенышей до той поры, пока они маленькие. Кажется, что и в твоей колыбели кто-то лежит. Давай посмотрим?

Подошли антилопа и дикобраз к колыбели, заглянули внутрь, а там и правда кто-то шевелится и пищит в сверточке сиреневом.

– Это, – со знанием дела изрек дикобраз, – и есть детеныш человеческий.

Обрадовалась добрая антилопа и решила тогда, что будет растить находку как своего собственного ребенка, о чем тут же сказала дикобразу. Развернули звери сверток, дикобраз внимательно посмотрел и сказал:

– Это, антилопа, будет тебе дочка. Ты ее корми и учи.

Только будь осторожна, ведь люди в любой момент могут прийти и забрать твою дочь обратно к себе в деревню. Впрочем, дикобраз и без того знал, что осторожности доброй антилопе было не занимать. Поблагодарила тогда антилопа своего знакомого дикобраза, подхватила зубами колыбельку с дочкой и домой к себе поскакала. Там показала человеческого детеныша другим антилопам, и те решили, что раз своих детей у доброй антилопы нет, то пусть растит она дочь из рода людей. И стала антилопа дочь свою кормить и воспитывать. Девочка подрастала, стала вскоре ходить и бегать, стала разговаривать на языке джунглей, играть с детьми других антилоп, с маленькими обезьянками, с ежатами и медвежатами – ведь дружно жили животные в джунглях. Мама-антилопа учила дочку всему тому, что знала о джунглях сама.

– Вот, – говорила, – это след дикобраза. Увидишь такой след, ничего не бойся, потому что дикобраз – зверь добрый и нас, антилоп, не обижает. – Хорошо, мама, не буду бояться, – отвечала девочка.

– А это, – продолжала добрая антилопа, – следы большого тигра. Смотри, доченька, куда ведут эти следы, и не ходи туда, потому что тигр может быть и добрым, и злым. Если тигр уже пообедал, то он добр, а если еще нет, то он зол и в таком состоянии может напасть на нас.

– Поняла, мама, не буду ходить в сторону, куда пошел тигр. А это чьи следы такие большие?

– Это следы слона. Слон большой и сильный, но другим животным никогда ничего плохого не сделает. Ты, доченька, слона не бойся. И запомни, что слон всегда поможет антилопе, если с антилопой что-нибудь случится.

– Мама, скажи, что может случиться со мной или с тобой?

Тут добрая антилопа сначала подумала и только потом ответила:

– Не знаю, моя хорошая, но что-нибудь может случиться, а если случится, то тогда нет лучшего советчика, чем старый и мудрый слон.

Много ходили по джунглям антилопа и дочь ее – антилопа ходила на четырех ногах, а дочь ее на двух, но что с того, если девочке нравилось ходить именно так? Только вредная дикая кошка ворчала на антилопу:

– Зверь не ходит на двух лапах, зверь ходит на четырех. Только глупые обезьяны и дочка твоя ходят на двух лапах. Дочка твоя – и есть обезьяна.

Добрая антилопа не обижалась на дикую кошку, потому что однажды ночью видела, как та пробовала ходить на задних лапах и как падала, потому что ничего у нее из этой затеи не выходило – просто вредная кошка завидовала дочке антилопы.

– Вот его, – говорила антилопа дочери, показывая на смешную птицу, – зовут пеликаном. Если пеликан летит в сторону от большой реки, то быть дождю, а если же к большой реке, то будет сухо. Запомнила?

– Запомнила, – отвечала девочка и тут же спрашивала: – А это что за ягода?

– Эту ягоду, доченька, есть нельзя, потому что она ядовитая. А вот эту, – антилопа, показывая на куст, обильно усыпанный синими, почти черными ягодками, – есть можно.

И тут же в подтверждение своих слов съедала ягодку. Дочка тоже съедала вслед за мамой. Так и шли годы. Девочка не хуже других животных джунглей разбиралась в мире, который людям обычно недоступен и непонятен. Но чем старше становилась дочь доброй антилопы, тем большая тоска овладевала ей. Добрая антилопа поняла, что дочь ее становится взрослой, и, видимо, потому мир джунглей уже не кажется ей таким привлекательным, каким казался раньше. И решила тогда добрая антилопа отправить девочку к старому и мудрому слону за советом. Девочка, услышав наставление мамы, тотчас же направилась к большой реке – к тому месту, где жили слоны и среди них тот самый старый и мудрый слон, к которому все обитатели джунглей обращались тогда, когда нуждались в помощи. Когда девочка подошла к большой реке, то среди многих слонов сразу распознала того, который был нужен ей – был он самым большим и самым старым. Девочка обратилась к нему:

– Мудрый слон, скажи, что мне делать? Я тоскую…

Немного подумав, старый слон отвечал:

– Знаю я причину твоей тоски. Ты – дитя человеческое. И грустишь ты в джунглях по миру людей. А потому мой тебе совет: нынче же ступай в деревню, что на краю джунглей. Там найдешь ты таких же, как и ты. И если тебе понравится в том мире, то останешься ты там навсегда.

Девочка возвратилась к своей маме антилопе, рассказала ей про совет старого и мудрого слона, обняла маму, поцеловала, но решила совет слона исполнить, потому простилась с доброй антилопой и отправилась на край джунглей – в мир людей, которому по рождению принадлежала сама.

Этот мир сначала не понравился девочке: язык людей трудно было понять сразу, законы, по которым люди жили, тоже не очень нравились дочери антилопы. Однако постепенно девочка свыклась с человеческим миром: днем она работала с другими девушками из деревни, вечером вместе с ними пела песни и танцевала. И все же с каждым днем – пуще и пуще одолевала ее новая тоска. И одолеть эту тоску не было никакой возможности – тосковала дочь антилопы по маме своей, по джунглям. Что было делать? Покинуть тот мир, в котором она уже освоилась и вернуться в мир джунглей – такой родной и близкий? Или остаться с людьми в их мире? А тут еще то ли на беду, то ли на счастье свое встретила она юношу, которого полюбила и который полюбил ее…

Вернулась ли девушка в джунгли? Осталась ли с людьми в их мире, который сперва так не понравился ей? Так и не знаем мы, чем закончилась история дочери антилопы. Только рассказывают путешественники, побывавшие в тех местах, что там, где кончаются джунгли и начинается деревня, часто можно встретить гуляющих вместе необычайной красоты женщину и столь же красивую антилопу.

Повелитель дождей.

Не только в деревне, но и в джунглях, что со всех сторон окружали деревню, вот уже третий месяц стояла невиданная засуха. И прежде случалась великая сушь, но так, чтобы три месяца ни дождинки, такого вспомнить никто не мог. Поля и сады не могли плодоносить, а это означало, что скоро мог наступить голод. Река, что протекала возле деревни, стала больше похожа на ручеек. И если человек еще как-то мог перебороть жажду при помощи силы воли, то животным в джунглях было совсем трудно: все чаще приходили они к деревне и просили помощи. Конечно, люди в этой помощи не отказывали, потому что были добрыми. Но с каждым днем переносить засуху становилось все тяжелее.

Тогда один из стариков вспомнил, что во времена его молодости, давным-давно, когда случалось, что долго не было дождя, крестьяне исполняли танец, после которого непременно шел дождь. Танцем этим жители деревни взывали к милости повелителя дождей, живущего высоко в горах. Никто никогда его не видел, но все знали, что он есть и что именно он посылает небесную влагу, от коей плодоносят поля и сады, река делается полноводной, а жизнь лучше.

В назначенный час все жители деревни вышли на то место, где начинаются джунгли, и под началом старика, вспомнившего о танце в честь повелителя дождей, стали этот танец разучивать. Кому-то искусство танца давалось легко, кому-то не очень, однако вскоре вся деревня была готова к тому, чтобы весь танец исполнить без ошибок. Все жители выстроились по росту, как велел им старик, а сам старик стал бить в барабан, который нашел у себя в доме. Под барабанный бой все крестьяне от мала до велика стали выполнять одинаковые движения, довольно однообразные, но и не сказать, чтобы очень простые. Сложность заключалась еще и в том, что барабанный бой, за который отвечал старик, делался все быстрее, и не все успевали за ним в танце. Однако как бы там ни было, а танец удалось исполнить полностью. Старик был явно доволен и даже сказал:

– В прежние времена никто так хорошо не исполнял этот танец, как вы.

Для крестьян это означало, что повелителю дождей их танец должен понравиться, а значит – вот-вот пойдет дождь. День дошел до вечера, вечер стал ночью, ночь обернулась утром, а сушь по-прежнему владела миром. И птица, и зверь, и человек желали только одного – чтобы пошел дождь. И снова пошли крестьяне к старику, который обучал их танцу в честь повелителя дождей, – стали просить у старика совета, что делать им теперь. Старик внимательно посмотрел на крестьян и сказал:

– Долго я думал, что же такое могло случиться, что сам повелитель дождей никак не откликнулся на ваш танец. И решил я: с повелителем дождей что-то случилось. Я не знаю, что именно. Однако совет мой вам таков: кто-то должен пойти до высоких гор, расположенных на Севере, найти там обитель повелителя дождей и разузнать, что же все-таки произошло и когда же вернется дождь на землю и прекратится засуха.

– Но кто должен идти к горам? – спросили старика крестьяне.

Старик снова внимательно посмотрел на пришедших к нему и изрек:

– Среди вас есть такой человек, которому будет под силу проделать столь нелегкий путь. Имя этому человеку – Виджай.

И тогда все крестьяне посмотрели на юношу – высокого и красивого, а сам юноша смутился и стал смотреть в землю. Виджай жил один, усердно работал в поле и ни чем особенным среди крестьян не выделялся. Почему старик назвал именно его? Ответа на этот вопрос не знал никто: ни крестьяне, ни Виджай, ни даже сам старик. Однако в тот же день Виджай взял котомку с едой и отправился на Север – к тем высоким горам, где и была обитель повелителя дождей. Виджай торопился, потому что знал: если засуха продлится еще, то жизнь в джунглях и в деревне может прекратиться навсегда. Надо было спешить, поэтому, даже когда настала ночь, Виджай не стал ложиться спать, а продолжил свой путь. И к утру дорогу ему перегородила огромная желтая река. Течение этой реки было бурным, до другого берега было далеко. «Почему река столь полноводна, ведь всюду царит сушь?» – спрашивал себя Виджай. Но ответа на этот вопрос он не знал. Знал только, что обязательно надо ему переправиться на другой берег. И недолго думая, Виджай ринулся в воду. Вода была теплой и приятно обволакивала тело Виджая. Однако не проплыл еще юноша и четверти от всей ширины желтой реки, как почувствовал, что стал кружить его водоворот, что течение понесло Виджая туда, куда он плыть не собирался. Виджай никогда не считал себя сильным и уже было решил поворачивать назад: может, найдется какой мост или лодка, а может, просто отправиться ему домой? Однако тут вспомнил юноша, что и джунгли, и вся деревня надеются на него – ведь это на него указал старик; вспомнил и то, что надо ему спешить, потому что засуха может погубить все живое в округе, если Виджай не успеет вовремя. И тогда все силы приложил юноша для того, чтобы переплыть реку. С большим трудом, но преодолел он быстрое течение и сердитые водовороты, выплыл все-таки на другой берег.

Немного, совсем немного передохнув, Виджай отправился дальше. Когда солнце уже почти ушло на покой, увидел Виджай высокие Северные горы, которые хмуро упирались снежными шапками в небеса. «Там, наверное, нет засухи», – подумал юноша и ускорил шаг. Совсем стемнело, когда добрался Виджай до этих гор. Теперь ему предстояло подняться на самую высокую из них и найти повелителя дождей. И только ступил Виджай на горную тропу, как услышал страшный рев, от которого душа непременно должна была уйти в пятки. Виджай не был воином, не умел сражаться с врагом. Был Виджай простым крестьянином, оружия при себе не носил. Да, признаться, не умел им и пользоваться. И душа Виджая от этого рева ушла, конечно, в пятки. Хотел было юноша дать деру, бежать, что есть мочи, подальше от этих гор. Однако вспомнил юноша, что в деревне и джунглях засуха, что выбрал именно его старик, что все в округе ждут дождя, а когда пойдет дождь – зависит от Виджая. И тогда Виджай встал на месте, поднял душу из пяток и приготовился к битве.

А биться было с кем: Виджай увидел, что прямо на него движется большой черный медведь. Медведь рычал, поднимался на задние лапы, явно готовился растерзать Виджая. Но юноша теперь не боялся врага, а гордо ждал, когда медведь приблизится. И вот медведь уже подошел почти вплотную к Виджаю, Виджай приготовился к схватке, однако медведь почему-то перестал реветь, потом попятился назад, а потом и вовсе бросился наутек куда-то в горы.

Виджай еще немного постоял в недоумении и пошел дальше по горной тропе. Поднимался юноша все выше и выше на гору, а обители повелителя дождей все не было. Да Виджай и не знал, как эта обитель выглядит. Впрочем, верил юноша в то, что как только увидит жилище повелителя дождей, то сразу же это жилище узнает. Стал тогда Виджай вглядываться и всматриваться. И тут узрел он, что прямо на тропе перед ним свернулась клубком гигантская кобра. Виджай опешил. Прежде таких больших змей никогда ему встречать не приходилось. Да и знал Виджай, сколь кобра опасна для человека, сколь страшен яд этой змеи. Поэтому решил юноша, что вот тут-то ему и пришел конец. Мыслей отступить, вернуться вниз даже уже и не возникало. Решил Виджай сражаться, хотя и понимал, что победить кобру человеку не под силу. Кобра же подняла голову и угрожающе зашипела. Хотел было Виджай вступить в схватку, да подумал тот, что ни сила, ни отвага ему сейчас не помогут – змея не то существо, которое можно одолеть только храбростью и мощью. И пришлось тогда Виджаю призвать на помощь силу не тела, а разума. Вспомнил юноша, что кобру можно усыпить взглядом, и стал смотреть в глаза змее так пристально, что та вскоре склонила голову, а потом и вовсе уснула. Перешагнул Виджай без всякой опаски через спящую кобру и пошел дальше.

Как и предполагал, сразу узнал он обитель повелителя дождей – был это прекрасный дворец из камня. Ничего более прекрасного Виджаю в жизни видеть не приходилось. Вошел юноша в главные ворота и сразу узрел возлежащего на подушках хозяина – самого повелителя дождей.

– Я ждал тебя, Виджай, – произнес повелитель дождей. – Знаю, зачем пожаловал ты ко мне. Однако я стал стар и не могу уже как прежде дарить людям и животным дожди. Мне пора уходить в ту страну, где вечно царствует весна. Ты, Виджай, отныне будешь повелевать дождями.

Виджай опешил от этих слов, не думал он, что так все может повернуться, и только спросил:

– Почтенный повелитель дождей, достоин ли я заменить тебя на этом поприще?

– Достоин, Виджай, ибо подтвердил это. Ты смог преодолеть бурную полноводную реку, проявив силу. Ты не испугался медведя, то есть показал свою храбрость. Ты усыпил кобру, а значит – проявил мудрость. Повелитель дождей и должен быть сильным, смелым и мудрым. Таким, как ты, Виджай. Я ухожу, а ты оставайся здесь.

Старый повелитель дождей поднялся и пошел в ту страну, где вечно царствует весна. А Виджай остался во дворце. Теперь Виджай был повелителем дождей. В тот же день на деревню и на джунгли пролился такой обильный дождь, каких прежде никто не помнил в здешних краях. И много-много лет потом не знали ни в деревне, ни в джунглях сильной засухи. И благодарили и люди, и звери, и птицы повелителя дождей за это.

Шакал, который хотел быть похожим на человека.

Когда бог Вишну в дни творения мира заселял джунгли животными, то каждому из них дал он какие-то черты характера, которые отличали бы это животное от прочих. Дал Вишну слону силу великую, тигру дал отвагу, пантере хитрость, обезьяне веселый нрав… И только шакалу не дал ничего, не дал по той простой причине, что шакал опоздал на распределение черт характеров, а когда пришел, то никаких черт, которые еще можно бы было дать ему, у Вишну уже не осталось. Впрочем, Вишну и не горевал особо, потому что даже и не помнил, когда он этого шакала сделал; а значит, полагал Вишну, не стоит и наделять зверя этого чем-то таким, чего у других животных нет. Шакал же обиделся, потому что специально он пришел последним из зверей к богу Вишну, надеясь, что тот даст ему не какую-то одну черту, а даст все черты вместе. И станет тогда шакал и сильным, и отважным, и хитрым, и веселым… И много еще каким станет. Но не тут-то было! Оказалось, бог Вишну совершенно не собирался шакалу давать все эти черты характера, приготовив их совсем даже не для животного, а для человека. Именно человеку дал бог Вишну и силу, и отвагу, и хитрость, и веселый нрав… И много чего другого дал – не всегда, кстати сказать, хорошего.

Разобиделся шакал на бога Вишну, на других животных и обратно в джунгли побрел. Всю ночь просидел шакал, глядя на луну и размышляя, а к утру надумал, что раз бог Вишну дал человеку все то, что он, шакал, хотел, то будет тогда шакал во всем на человека похож. Побрел шакал на край джунглей – как раз туда, где начинается деревня. Притаился за кустом и стал смотреть, чем люди занимаются. Увидел шакал, что люди возле хижины разводят огонь. И так это у них умело получается, что шакал даже удивился. «А я не хуже, – думал шакал, – вот ночь придет, так стащу огонь у людей и буду в джунглях костры жечь». Так шакал, обделенный чертами характера и желающий стать похожим на человека, и сделал: дождался ночи, и когда все в деревне уже уснули, выбрался из-за куста, тайком пробрался к той хижине, возле которой люди разводили огонь, и нашел там уголек. Уголек, конечно, сильно обжигал шерсть шакалу, когда зверь положил его лапой себе на спину; но шакал решил стать похожим на человека, а потому и не думал опасаться за свою шкуру.

Стремглав побежал шакал в джунгли, там нашел укромное местечко, сбросил уголек со спины и давай дуть на него, как делали люди в деревне. К радости шакала, уголек стал разгораться. Вот уже и трава возле угля загорелась, вот и дерево рядом попало под огонь… Смотрит шакал и радуется; думает: «Теперь я точно как человек, вон какой костер развел». А пламя между тем уже и другое дерево захватило, за ним третье, четвертое… Кусты вокруг вовсю пылали, когда увидал с небес этот самый настоящий пожар в джунглях бог Вишну. Увидал он, как бежали от огня животные, увидал, как люди стали лопатами копать ров между горящими джунглями и деревней, увидал и шакала, который так и не понял, что он наделал. Наслал бог Вишну с небес на джунгли большой ливень, который и потушил пламя. Потом сам бог Вишну пришел к шакалу да отругал его.

«Ладно, – подумал шакал, – пусть с огнем у меня не вышло. Попробую-ка я себя в чем-нибудь другом. Чем там еще эти люди в деревне занимаются?» И снова утром пошел шакал на край джунглей, туда, где начинается деревня. Снова за куст спрятался и стал смотреть, какие в деревне дела творятся. Увидел шакал, что люди на реке укрепляют дамбу, которая сдерживает бурные потоки воды, не давая им затопить и деревню, и джунгли. Ничего сложного, как решил шакал, в работе людей не было: знай себе таскай глину да вали ее на камни. И опять, как и в прошлый раз, дождался шакал за своим кустом наступления ночи, вылез наружу и потащился к дамбе. Посмотрел на камни, посмотрел на глину, посмотрел на воду. Да и принялся глину на камни задними лапами швырять. Расстарался и сам не заметил, как пробил в дамбе дыру, в ту дыру камни стали осыпаться. А как много камней осыпалось, то хлынула вода, грозившая заполнить собой и деревню, и джунгли.

Не на шутку перепугался шакал да и дал деру в джунгли – подальше от дамбы и от воды. А тем временем другие животные в джунглях почуяли опасность и стали разбегаться кто куда от потоков воды. Такой шум животные подняли, что люди в деревне от этого шума проснулись. Выскочили из хижин и видят: на реке прорвало дамбу – ту самую дамбу, которую люди возводили так долго и которую постоянно укрепляли, чтобы вода не могла затопить деревню и джунгли. Кинулись люди спасать свою деревню: стали затыкать камнями дыру в дамбе, глиной замазывать. Но дыра была уже такой большой, что сил у людей не хватало.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы не увидал с небес бог Вишну, как люди пытаются спасти деревню и джунгли. Разбудил бог Вишну верных своих слуг, и те бросились людям на помощь. К утру дамба стояла как новенькая, вода, что вытекла за ночь, ушла куда-то на Юг, а животные смогли вернуться в джунгли.

Мудрый бог Вишну сразу понял, кто виноват в случившемся, а потому пришел к шакалу и сказал ему:

– Как не стыдно тебе, шакал! Неужели так и не понял ты, что на человека похож очень мало. Человек – это высшее мое творение. А ты, глупый шакал, творение низшее. Ходи себе по джунглям, а к людям не суйся.

Отругав таким образом шакала, бог Вишну опять забрался к себе на небеса и там решил, что шакал теперь уж точно не пойдет к людям и не будет стараться быть на них похожим. Однако бог Вишну ошибался: шакал выслушал его, а сам почти сразу снова потащился на край джунглей, где начиналась деревня. Спрятался, как и прежде, за свой любимый куст и стал смотреть, чем еще люди занимаются – уж больно сильно хотелось этому шакалу быть хоть в чем-то похожим на людей. Вновь видел шакал, как люди разводят огонь; видел, как укрепляют дамбу на реке. Но все это теперь не интересовало шакала – хотелось ему увидеть что-нибудь такое, чего прежде у людей он не видел.

И тут узрел он женщину, которая кормила грудью маленького ребенка. Ребенок уснул, и женщина положила его в колыбельку, а сама стала перебирать рис. Вот бы шакалу задуматься над тем, что и он мог бы рис перебирать. Так ведь нет: ничего лучшего не пришло в шакалью голову, кроме как ребенка маленького кормить, как это только что делала женщина. «А для того, чтобы кормить, надо, – решил шакал, – колыбельку с ребенком забрать в джунгли. Там я выращу человеческого детеныша и тогда уж точно буду человеком, самым настоящим».

Выбрался шакал из-за куста, прокрался к месту, где женщина колыбельку поставила, схватил эту колыбельку в зубы и бросился бежать туда, где кончалась деревня и начинались джунгли. Хорошо, что люди, разводившие огонь, увидели шакала с колыбелькой и бросились за ним вдогонку, позвав на помощь и тех людей, которые укрепляли дамбу. Все вместе догнали они шакала, окружили, отобрали колыбельку с маленьким ребенком и хотели уже было шакала избить до смерти палками, но тут на шакалово счастье с небес спустился бог Вишну. Явился он людям, как, впрочем, и шакалу, в облике гигантского нетопыря. Явился и громко, чтобы все джунгли слышали, сказал:

– Добрые люди, не бейте шакала! Глуп он от природы. Не наказывайте его, ступайте домой. А я обещаю вам, что сами мы в джунглях разберемся, как с шакалом поступить.

И люди решили, что и правда не стоит им наказывать этого глупого шакала – пусть уж джунгли сами разбираются. Побросали люди палки и пошли к себе в деревню: разводить огонь, укреплять дамбу на реке, растить и воспитывать детей…

Когда люди ушли, то бог Вишну принял свой обычный облик, ужасно при этом напугав шакала, и стал думать, как наказать столь глупое животное, которое трижды пыталось делать то, что делает человек, и, как кажется, так и не поняло, что если ты сотворен шакалом, то человеком стать никогда не сможешь. Долго думал бог Вишну, а шакал все это время дрожал, поджав хвост и боясь, что бог Вишну сейчас его или убьет, или превратит в кого-нибудь: например, в муху или в ящерицу. Почему-то на большее фантазии у шакала не хватало. Бог Вишну же и не собирался шакала ни убивать, не превращать в кого бы то ни было. Бог Вишну придумал другое наказание, о котором и сказал шакалу:

– Ты, шакал, не послушался меня! Ты провинился трижды! И отныне ты, шакал, наказываешься тем, что никогда ты не сможешь приблизиться ни к людям, ни к другим животным, а будешь все время жить только с такими, как ты. Ну а черту характера ты сам себе выбрал. И черта эта – глупость.

Так сказал бог Вишну. А то, что сказано богом Вишну, обязательно должно быть исполнено. Потому с тех пор и до наших дней шакал живет только с такими же шакалами, как и он сам, и никогда не выходит ни к людям, ни к другим животным. И все же теперь шакал стал несколько умнее по сравнению с давними временами, ведь даже самых глупых собственные ошибки способны научить основам мудрости.

Бачан и пантера.

Мальчик Бачан почти не помнил своих родителей. Только на самом дне памяти таились какие-то образы женщины, мужчины и девочки. И Бачан заключал, что это были его мать, отец и сестра. И еще помнил Бачан, как какие-то страшные люди в черных одеждах и масках врываются в хижину… Больше, правда, Бачан ничего не помнил, ведь с самого младенчества жил он во дворце самого Раджи. Вот только сказать, что жил он и не тужил, было нельзя, поскольку выполнял мальчик во дворце всю самую черную работу, а благодарности за это не получал никакой: каждый только и хотел, что ударить Бачана. Сам же Раджа чуть ли не каждый божий день проверял сделанную мальчиком работу и обязательно находил что-то такое, что вызывало его гнев. А если же Раджа был в гневе, то сразу начинал Бачана бить, а то бывало и оставлял без плошки риса на обед. И однажды мальчик решил бежать из дворца. Бачан был рассудителен и не по годам умен, потому, все взвесив, подумал, что в этом дворце все равно у него ничего нет, кроме тумаков Раджи и его прислуги да миски риса. Ну а раз так, то уж лучше убежать, чем всю жизнь получать тумаки ради плошки риса.

Поздно ночью, когда все уснули, Бачан прокрался к дворцовой ограде, дождался, пока стражник отвернется, и, перемахнув через ограду, был таков. Луна была такая яркая, что Бачан сразу же нашел дорогу и направился по ней, куда глаза глядят, а поскольку глаза Бачана глядели вперед, то и шел мальчик именно вперед. Долго ли коротко шел, но когда стало светать, то вышел он к самым джунглям. Было немного страшно, но Бачан был отважным мальчиком, а потому лишь чуть поразмышляв, стал углубляться в зеленые заросли. Утро стояло чудесное: пели птицы, жужжали пчелы, роса сверкала на листьях и траве… Бачан радовался тому, что наконец-то он оказался на свободе. Здесь, в джунглях, в отличие от дворца никто его не обижал и не заставлял выполнять трудную и неблагодарную работу. Когда же Бачану захотелось есть, то он с удовольствием поел апельсинов прямо с дерева, а когда захотелось пить, то попил воды из ключа. Мальчику нравилось в джунглях. И хотя не знал он цели своего пути, но верил в то, что куда-нибудь непременно придет, ведь шел он по тропе, а тропа – Бачан знал это – всегда приводит куда-то.

И тут услышал мальчик шум откуда-то из-за деревьев. Тогда сошел он с тропы, раздвинул ветви и взору его предстала поляна, на которой в схватке не на жизнь, а на смерть сошлись молодая пантера и огромная змея. Бачан стал наблюдать за поединком. Настал момент, и мальчик вдруг понял, что ему стоит принять участие в битве животных. Но на чьей стороне? Вопрос этот лишь один миг оставался без ответа, поскольку почти сразу Бачан решил сразиться против змеи, справедливо заключив, что злобен и опасен тот, кто ядовит. Ядовитой была, конечно, змея. Выскочил тогда мальчик из укрытия и бросился помогать пантере, подхватив с земли тяжелую палку. Вдвоем Бачан и пантера справились быстро – змея, злобно шипя, уползла в заросли лиан. А пантера преданно посмотрела на мальчика и сказала:

– Ты спас меня, Бачан. Теперь я буду верной твоей помощницей.

Бачан погладил молодую пантеру, и вместе они пошли дальше по джунглям. Так шли они несколько дней: пантера помогала добывать пищу, ночевали же Бачан и пантера прямо на траве, укрывшись широкими листьями пальмы.

И однажды вечером джунгли взяли и кончились, а когда джунгли кончились, то начались горы – высокие-превысокие. Чтобы посмотреть на их вершины, мальчику пришлось даже задрать голову. Прежде такой красоты видеть ему не доводилось никогда! Пантере горы тоже нравились. Рассказала она мальчику, что и раньше бывала здесь и что привела Бачана сюда не случайно. Мальчик спросил у пантеры, что же такого важного ждет их здесь, и тогда пантера отвечала:

– Несколько лет тому назад, когда я была еще маленькая, моя мама привела меня сюда и показала вход в пещеру. А потом сказала: «Однажды, доченька, в джунглях ты встретишь мальчика, маленького человека. Этот маленький человек поможет тебе. Ты же потом должна будешь привести мальчика сюда и показать ему пещеру. Вместе с ним ты войдешь в нее, а что должно быть дальше, того я не ведаю». Так сказала тогда моя мать. Ее, Бачан, уже нет в живых, но предсказание ее сбылось: ты спас меня от большой змеи, и я привела тебя сюда. Теперь мы вместе пойдем в пещеру.

Мальчик решил во всем повиноваться пантере, когда та повела его по узкой горной тропе. Солнце уже почти зашло, когда Бачан и пантера оказались возле входа в пещеру. Черная дыра дышала холодом и мраком, но ни на миг не сомневался Бачан, что им с пантерой надо войти туда – что-то внутри мальчика подсказывало, что там, в глубине горы, в пещере, ждет его нечто важное. Но что? Пока на этот вопрос ни Бачан, ни пантера ответить не могли, а просто шагнули в черную сырость. Вскоре разглядеть хоть что-нибудь не было уже никакой возможности – так было темно. Бачан уже хотел было сказать пантере, что следует вернуться и где-нибудь обзавестись факелами, но тут мальчик увидел вдалеке мягкий оранжевый свет. Свет шел откуда-то из самой глубины. Пантера тоже его увидела, и первой пошла по направлению к оранжевому свету.

Когда же Бачан и пантера вышли в то место, откуда лился этот свет, то взорам их предстало зрелище, поистине чарующее своим спокойствием. Посреди освященной залы стояли три роскошных алькова, сверху укрытых золотыми покрывалами. Мальчик увидел, что в каждом из альковов спит по человеку. Вместе с пантерой Бачан приблизился к альковам и смог тогда рассмотреть лица спящих. Когда это случилось, то не смог мальчик сдержать крик удивления: он узнал в этих людях тех, кто являлся ему из глубин памяти еще во дворце Раджи: мужчину, женщину и девочку. «Неужели это мои родители и сестра? – подумал Бачан. – Но что делают они здесь?».

Бачан подошел к тому алькова, где лежала девочка, дотронулся до ее плеча, но девочка даже не пошевелилась. «Они мертвы?» – сам себя спросил мальчик. Однако в тот же миг, словно ответ на свой вопрос, услышал Бачан дыхание девочки.

– Они спят, – прошептала подошедшая пантера. – Теперь я поняла, многое поняла. Мой учитель, старый слон рассказывал мне историю про то, как один человек околдовал целую семью, усыпив ее на много лет или даже навсегда. Околдовал магическим заклинанием…

Когда пантера сказала это, то вдруг Бачан вспомнил то, что никак не мог вспомнить до этого. В глубине своей памяти увидел мальчик отца и мать, увидел сестру. А затем увидел страшных людей в масках, врывающихся в их дом. Дальше картинка в памяти Бачана показала самого Раджу, который и командовал этими людьми в масках, – Раджа не скрывал своего лица. Его подчиненные связали родителей и сестру Бачана, а после этого Раджа произнес какие-то слова, от которых и отец, и мать, и сестра заснули. Дальше воспоминание обрывалось. Однако, сопоставив факты, мальчик понял очень многое – понял, что именно Раджа околдовал семью Бачана, усыпил всех, а Бачана взял зачем-то во дворец.

– Что же теперь делать, пантера? – спросил мальчик, когда вспомнил все. – Ведь это моя семья. Как разбудить их?

Пантера задумалась, но тут снаружи до Бачана и пантеры донеслись голоса. Какие-то люди пришли к пещере. Слышно, как входят они сюда, как идут по тому пути, по которому только что прошли пантера с мальчиком. И вот уже в зал вваливаются с шумом воины, а во главе их сам Раджа:

– Ты хотел меня обмануть, Бачан? Хотел убежать от меня? Но я на тебя не в обиде, – проговорил Раджа слащавым голосом. – Да, это твои родители, твоя сестра. Однако ты, Бачан, даже не надейся их разбудить. А сказать тебе, зачем я заколдовал твоих отца и мать и твою сестру? Так я тебе скажу. Смотрел я на отца твоего, на мать, на сестру и на тебя, смотрел и завидовал – все думал, отчего же они так счастливы, хотя и не богаты, а я богат, да вот не сказать, чтобы был счастлив. А тут и подвернулась книга древняя одна, а в книге той – заклинание было. Им-то я и усыпил навсегда и родителей твоих, и сестру. Тебя тоже усыпил, но только потом решил разбудить, чтобы обижать тебя и мучить.

Сказал это Раджа, и из глубин памяти всплыло у Бачана, как над связанными отцом читал Раджа что-то по книге. А вслед затем вспомнил и еще один момент: вспомнил Бачан, как проснулся он во дворце Раджи. И вдруг вспомнил слово в слово тот текст, что читал над спящим мальчиком Раджа, чтобы этот мальчик проснулся. Как же мог Бачан его запомнить? Он и не запоминал – как-то сам собой тогда текст этот, по всей вероятности, попал в память, чтобы теперь выплыть из нее. Улыбнулся тогда Бачан, посмотрел на Раджу, на воинов его и громко прочитал то магическое заклинание, которое тогда разбудило его от колдовского сна. Раджа даже не успел ужаснуться, когда увидел, что из альковов выходят отец, мать и сестра Бачана. Те сразу бросились к мальчику – велика была радость от того, что теперь они все вместе. Раджа же, придя в себя, дал команду своим воинам схватить всю семью Бачана, но тут пантера так грозно зарычала, что воины побросали копья и сабли и сломя голову бросились поскорей к выходу из пещеры. Как только шум убегавших слуг Раджи утих, откуда-то сверху, словно груши, посыпались на Раджу оранжевые обезьяны. Раджа хотел бежать вслед за трусливыми воинами, но оранжевые обезьяны схватили его и куда-то поволокли. Когда оранжевые обезьяны исчезли вместе с Раджой, то в пещере воцарилась тишина. По уже знакомому пути пантера, Бачан, его родители и сестра вышли наружу.

Долог был их путь домой, но зато когда вернулась семья Бачана в свою деревню, то сразу был устроен пир. А попировав, еще лучше, чем прежде, стали жить Бачановы отец, мать, сестра и сам Бачан – жить все вместе в своей хижине. И были счастливы! А пантера ушла в джунгли:

– Там мне, Бачан, будет лучше, – сказала пантера мальчику, когда прощалась с ним. – Но мы с тобой обязательно будем видеться!

И с тех пор там, где кончается деревня и начинаются джунгли, часто можно видеть о чем-то беседующих Бачана и пантеру.

Зеркало ми-кагами (Японская притча).

Волны бьются о желтый песок берега.

Мягко сползают обратно в море.

Тихо грущу о прожитых годах.

Когда рыбак Якамуро отправлялся на ветхой своей лодке в море, то верная его жена Урумара всегда провожала мужа до самого морского берега, на котором желтый песок смешивался с маленькими камешками и соленой пеной.

Якамуро садился в ветхую лодку, а Урумара помогала оттолкнуть лодку в волны. Лодка начинала качаться, а Якамуро улыбался и махал рукою своей верной жене. Брал Якамуро короткое весло и усердно греб им, чтобы как можно скорее добраться до дальнего мыса – только возле него водились те самые серебристые крабы, которых так охотно брали на рынке в Осаке богатые господа для своих воскресных обедов. Сам Якамуро в Осаку на рынок не ездил, не позволял и верной своей жене Урумаре ездить в Осаку на рынок. Да, признаться, и не было в этом нужды, ведь каждую субботу в деревню, где жили Якамуро и Урумара, приезжал из Осаки на тележке, запряженной пегой лошадкой, господин Камиеке, который брал весь недельный улов серебристого краба и рассчитывался серебряными монетами с рыболовом. В лавке на эти монеты можно было купить одежду, но делали это Якамуро и Урумара нечасто, потому что была у Якамуро мечта – купить новую лодку (его-то лодка была уж больно ветхой). Вот и откладывал рыбак серебряные монеты, надеясь к будущему лету мечту свою осуществить.

Уходила старая лодка Якамуро в море, а Урумара все стояла на берегу, стояла до той поры, пока лодка не скрывалась из виду за дальним мысом, где и рыбачил ее добрый муж. Шла потом Урумара домой, чтобы заниматься хозяйством, а к середине дня снова направлялась к берегу, где желтый песок смешивался с маленькими камешками и соленой пеной. Ждала Урумара, когда из-за мыса появится лодка ее славного мужа; тогда только, завидев лодку, начинала она махать рукой, а Якамуро всегда махал ей в ответ. Лодка приближалась, и так радостно было Урумаре, когда могла она уже разглядеть улыбку своего мужа. Урумара помогала втащить лодку на берег, брала часть улова. И шли вместе жена и муж, Урумара и Якамуро, к себе в деревню, где до самого вечера разбирали серебристых крабов, готовя их к субботнему визиту господина Камиеке.

Вот и в эту пятницу Урумара проводила мужа до самого морского берега, где желтый песок смешивался с маленькими камешками и соленой пеной. Дождалась верная жена, пока лодка с Якамуро скроется за мысом, и пошла к дому, чтобы в специальные мешки запаковать весь недельный улов – ведь завтра за ним приедет господин Камиеке. А как управилась Урумара со своей работой, так надо уже было снова идти к берегу моря. В нужный час подошла добрая жена к кромке воды, но лодка с Якамуро почему-то не появлялась из-за мыса. Стала волноваться Урумара, пристальнее вглядываться в море. Вот уже и солнце стало клониться к закату, а ветхой лодки Якамуро все не было…

Горько заплакала тогда верная жена Урумара. Но тут на гребне волны, готовой разбиться о желтый песок, увидела она маленькую красную птичку. Урумара протянула руку и вытащила птичку из морской пены. Птичка же, оказавшись в ладони Урумары, сказала ей человеческим голосом:

– Не печалься, добрая Урумара. Послана я к тебе от богини неба Аматэрасу с доброй вестью. Славный твой муж Якамуро жив и здоров. Ты, добрая Урумара, ступай домой и спокойно ложись спать, а когда проснешься, то твой муж Якамуро будет уже дома. Я же полечу за облака к своей хозяйке, сияющей на небе Аматэрасу…

Сказала так птичка, крылышки свои маленькие расправила и упорхнула ввысь, скрывшись за низкими облаками, где вечно царствует великая и священная Аматэрасу. Вытерла тогда слезы верная жена Урумара и пошла к дому. Как и велела красная птичка, легла Урумара спать, и проснулась только тогда, когда в окно пробились первые солнечные лучи. Как же радостно было Урумаре, увидевшей в этих лучах светлую улыбку своего славного мужа Якамуро! Супруги обнялись. И за завтраком, пока еще не приехал за недельным уловом серебристого краба господин Камиеке, Якамуро рассказал своей доброй жене о том, что приключилось с ним вчера в море:

– У самого мыса, как и всегда, забросил я сеть в волны и стал ждать. Тут веревка, державшая сеть, натянулась, словно хотела порваться прямо у меня в руке. Начал я тянуть веревку, но силы были неравными. Испугался я тогда, что если не отрежу сеть, то уведет она меня вместе с лодкой в пучину морскую. Но испугался и того, что сеть потеряю, а на новую нет у нас серебряных монет. Нож держал в левой руке, а правой держал веревку. Тут только заметил, что веревка тянет меня не в глубь моря, а в сторону от берега. Припустила лодка моя ветхая вслед за сетью, вскоре и берег скрылся из глаз. Крепко держал я веревку. Тот же, кто держал веревку в воде морской, плыл все дальше и дальше. Когда уже солнце ушло за горизонт, когда первые звезды появились на небе, стал замечать я, что стали плыть мы медленнее. А когда взошла луна, то веревка и вовсе ослабла. Перевел я тогда дух и стал тянуть сеть в лодку. Каково же было мое удивление, когда увидел в показавшей из волн морских сети своей огромную рыбу…

С этими словами рыбак Якамуро встал с циновки, взял за руку верную свою жену Урумару и повел ее на улицу. Там прямо подле крыльца увидала добрая Урумара большую рыбу: чешуя искрилась в солнечных бликах, едва не ослепив сиянием своим Урумару и Якамуро. Тогда рассказала верная Урумара своему славному мужу про красную птичку, пришедшую из волн морских от великой и священной богини Аматэрасу сияющей на небе. Глубоко задумался славный Якамуро, а потом рассказал о том, что было с ним дальше:

– Когда втащил я сеть с этой рыбой в лодку, то, порадовавшись большому улову, следом затем снова испугался, ведь был я далеко в море и не ведал вовсе, в какую сторону надо мне плыть к берегу. Но стоило мне испугаться, как небеса надо мною озарились ярким светом такой звезды, какой прежде никогда я не видел. Звезда эта стала скользить по небу, мне же ничего не оставалось, как довериться ей и держать путь туда, куда мне эта звезда укажет. Всю ночь плыл я в ветхой своей лодке вместе с большой рыбой за яркой звездой. Небо стало светлеть, а вместе с этим исчезла и звезда. И тут увидел я мыс, где всегда ловлю серебристого краба, а за мысом уже показался и тот берег, где ты меня всегда ждешь, верная моя жена Урумара.

Когда же поведал обо всем этом славный Якамуро, то услышали супруги от края деревни знакомый стук тележки, на которой каждую субботу приезжал из Осаки господин Камиеке, покупавший за серебряные монеты у Якамуро и Урумары серебристого краба, чтобы продать его на рынке в Осаке богатым господам к их воскресным обедам. Вот уже и тележка, запряженная пегой лошадкой, показалась возле ворот. Сошел с тележки господин Камиеке, поприветствовал супругов. А когда увидел лежавшую подле самого крыльца громадную рыбу, то замер и долго стоял, любуясь тем, как солнечные блики искрятся в чешуе. Вдоволь насладившись красотой и размерами вчерашнего улова, господин Камиеке из Осаки сказал:

– Славный Якамуро, продай мне эту рыбу, за нее дам тебе много серебряных монет, на которые ты сразу сможешь купить себе новую лодку. Твоя лодка ведь совсем ветхая.

Призадумался славный Якамуро. Представилось ему, как на новой лодке выходит он в море, как у мыса ловит он серебристого краба в новую сеть… Однако вслед за этим вспомнил Якамуро весь вчерашний день, когда несла его эта рыба по волнам морским. Вспомнил он и рассказ верной своей жены Урумары про красную птичку. Понял тогда Якамуро, что рыба послана была ему самой Аматэрасу владычествующей на небе. Нельзя продавать то, что послали боги. Тогда молвил славный Якамуро в ответ господину Камиеке из Осаки:

– Нет, господин Камиеке, не продам я вам свой улов…

Хотел тогда господин Камиеке из Осаки рассердиться на славного Якамуро, затопать ногами, закричать. Но господин Камиеке был умным человеком и не стал ни сердиться, ни кричать, ни топать ногами, а только, как и каждую субботу, забрал мешки с серебристым крабом, отдал супругам несколько серебряных монет, сел в свою тележку, запряженную пегой лошадкой, и уехал к себе в Осаку. Когда стук колес тележки господина Камиеке затих, добрые супруги занесли рыбу в дом, где Урумара принялась ее разделывать для субботнего ужина, на который Якамуро решил пригласить всех своих соседей, – так велика была рыба, выловленная вчера славным Якамуро. Он развешивал для сушки свою старую сеть, когда услыхал из дома крик своей доброй жены Урумары. Стремглав влетел Якамуро в дом, но испуг не успел овладеть им, поскольку еще раньше увидел славный Якамуро то, что вызвало крик его верной жены Урумары – держала она в руках круглое зеркало. Якамуро сразу понял, что зеркало это Урумара нашла в брюхе большой рыбы. Понял он и то, что найденное зеркало не простое.

Вспомнил славный Якамуро старинную легенду, слышанную им в детстве от отца; легенду о том, как небесный кузнец Амацумара и богиня Исикоридомэ изготовили священное зеркало ми-кагами, посмотревшись в которое всякий становится счастливым. И добрая Урумара знала от матери своей эту старинную легенду. И решили тогда супруги вместе посмотреться в вынутое из живота большой рыбы священное зеркало ми-кагами, столь чудесным образом посланное им самой сияющей на небе богиней Аматэрасу. Так и сделали славный Якамуро и верная его жена Урумара. А вечером досыта накормили всю деревню мясом большой рыбы.

Надо сказать, что и без того Якамуро и Урумара были счастливы – счастливы своей любовью, своей верностью друг другу, своим трудом. И все же не прошло и месяца, как смог славный Якамуро купить себе не только новую лодку, но и новую сеть; не прошло и года с того памятного дня, когда Якамуро поймал большую рыбу, а Урумара увидела красную птичку в волне морской, как родился у добрых супругов сын. Дали они ему имя Ниниги. И были, как и прежде, счастливы. И бережно хранили священный дар небес – зеркало ми-кагами. Шли годы. Как и прежде, славный Якамуро каждое утро выходил в море и направлялся к мысу, где так много серебристого краба; как и прежде верная его жена Урумара приходила встречать и провожать его на морской берег, где желтый песок смешивался с маленькими камешками и соленой пеной. Только теперь добрую Урумару всегда сопровождал сын Ниниги.

А когда Ниниги вырос, когда стал большим и умным, то люди попросили его быть японским императором. Вместе с родителями жил Ниниги в большом дворце. И сын его стал императором, и внук, и правнук… И теперь еще в Японии император – потомок Ниниги. И каждый из японских императоров как знак своей власти бережно хранит священное зеркало ми-кагами, сделанное Амацумарой и Исикоридомэ и посланное сияющей на небе богиней Аматэрасу добрым супругам Якамуро и Урумаре в животе большой рыбы.

Перстень Дори (Готическая притча).

Давным-давно на Западе Англии, у самого того места, где густой черный лес сменяется безбрежным океаном, на высоком холме стоял замок. Все местные жители звали этот замок по фамилии его владельцев, а фамилия эта была Дорн. И по сей день еще в Англии помнят замок Дорн, в котором и произошла история, рассказанная некогда монахом по имени Роберт и записанная с его слов другим монахом, имя которого не сохранилось в веках, равно как не сохранилась и сама запись этой истории. И все же мой дедушка хорошо помнил все то, что произошло в замке Дорн много веков назад; помнил, потому что дедушка моего дедушки от своего дедушки слышал эту историю. А дедушка дедушки моего дедушки самолично читал ее в древнем свитке – верно, том самом, что под диктовку монаха Роберта записал монах, имя которого не сохранилось.

Надо сказать, что все мужчины моего рода, как и я, конечно, никогда не лгали; следовательно, могу поклясться богом саксов Вотаном – творцом среды, – что все мною рассказанное – сущая правда. Было это так давно, что сейчас уже никто и не помнит, когда точно это было. У старого графа Рудольфа Дорна, наследного владельца того самого замка, который в округе называли Дорн, было два сына – Аскольд и Астольф.

В молодости граф прославился подвигами в войнах за родину и короля и был удостоен особого рода чести: принять из рук самой королевы драгоценный подарок – золотой перстень, украшенный тремя изумрудами. Бережно хранил граф Рудольф Дорн этот перстень. А в старости очень полюбил доставать подарок королевы из своего сундучка ранним утром и наслаждаться тем, как переливаются три изумруда в лучах восходящего солнца. Дожил граф Рудольф до глубокой старости, а когда настал час прощаться ему с жизнью земной, то призвал он к себе своих сынов Аскольда и Астольфа. И сказал им старый отец:

– Дети мои! Сыновья мои славные! Подходит к концу путь мой на этом свете, а потому время пришло решить мне, кому из вас достанется замок Дорн. Из века в век повелось, что род Дорнов всегда развивался только по прямой: от отца к сыну. И я был у своего отца единственным сыном, а потому получил замок во всей его красе. Что делать мне, сыновья мои любимые, теперь? Вас обоих я люблю, но замок достанется только одному из вас. На смертном одре нахожусь и волю мою прошу вас исполнить беспрекословно. Тебе, Аскольд, достанется замок Дорн со всеми людьми и угодьями. А тебе, Астольф…

Тут старик закашлялся и затих. Братья поняли сразу, что отец их так и скончался, не сказав последнюю свою волю, касающуюся Астольфа. Впрочем, самое главное было уже сказано: замок Дорн со всеми людьми и угодьями доставался Аскольду. Братья были очень дружны между собой: вместе росли, вместе учились, вместе, если требовали того долг и честь, шли сражаться за страну и за короля.

И последняя воля отцова братьев не рассорила. Аскольд сразу предложил брату своему Астольфу вместе жить в замке, вместе вершить все дела, вместе, как и прежде, сражаться. Смиренно выслушал Астольф брата, но отвечал ему с завидной уверенностью и крепостью:

– Дорогой Аскольд, брат мой любезный, радостно было мне слышать от тебя такую речь. Но и воля отца для меня закон. Раз велел отец наш, чтобы замок достался тебе, то тебе в нем и жить, и править, и вершить все дела. Из века в век управлял замком только один граф Дорн. И не наша с тобой вина, что нынче два графа из нашего рода носят одну фамилию. Жить в замке, однако, будет лишь один – таково последнее слово отца нашего. И этот один – ты. Признаюсь тебе, брат мой Аскольд, что давно уже решил я покинуть сей мир…

На этих словах Аскольд испугался за брата и взял его за руку. Но Астольф улыбнулся и продолжил:

– Не думай, милый брат, что решил я покончить с собой. Нет и нет. Просто решил я отправиться в монастырь, стать послушником и до смерти служить Господу. Задумал я это давно. День же сегодняшний только укрепил меня в моем давнем решении, а потому через неделю покину я твой замок и удалюсь навсегда в монастырь.

Так сказал Астольф. И как ни горевал брат его Аскольд, но после пышных похорон отца взял Астольф котомку на плечо, посох да немного еды и пошел через черный лес в одну из обителей, коими так богат был Запад Англии в прежние времена. Настоятель уже знал, что один из наследников самого графа Дорна направляется к нему в монастырь, а потому, когда Астольф вошел в ворота обители, принял его с радостью и должным благочестьем. Отвели новому монаху келью, определили в обязанность перепись ветхих книг. И потекли дни за днями, недели за неделями.

С усердием молился Астольф, с не меньшим усердием переписывал ветхие книги. Но случалось вечерами, что при воспоминаниях об отце, о брате, о замке Дорн делалось Астольфу грустно. Тогда мечтами уносился он в мир своего детства, где все было таким добрым и светлым. Так уж устроена наша память, что сохраняется в ней только что-то хорошее, а плохое забывается.

И вот в один из таких вечеров тишину кельи Астольфа нарушил мерный стук по стене. «Не сверчок ли?» – подумал монах. Однако вскоре Астольфу пришлось убедиться, что был это отнюдь не сверчок: среди темноты своей кельи разглядел Астольф белую тень. Первой мыслью монаха была такая: «А не дьявол ли искушает меня?» Впрочем, мысль эта была отвергнута тут же: «Не заслужил я еще такой «чести»», – решил Астольф. И все же на всякий случай он перекрестился. Тень никуда не исчезла, а только проступила еще четче, напоминая по своему силуэту человека.

– Сын мой Астольф, – проговорила тень, – Господь наш милостивый позволил мне прийти в твою келию, дабы мог я сказать то, что не успел вымолвить в жизни земной. Брат твой Аскольд получил во владение замок со всеми людьми и угодьями. Тебе же в наследство от меня пусть достанется подаренный королевой золотой перстень с тремя изумрудами.

– Но отец, – вопрошал Астольф, – как мне получить этот перстень? Ведь я не покидаю стен монастыря. Да и к чему мне, смиренному монаху, такое сокровище? Пусть Аскольд владеет им вместе с замком.

– Нет, Астольф, – грозно молвила тень графа Рудольфа, – воля моя такова, что перстень должен получить именно ты. О том же, каким образом ты его получишь, не беспокойся…

На этих словах тень старого графа растаяла. А за утренней трапезой сам настоятель сказал Астольфу, что в церкви монастырской дожидается его важный гость. Какова же была радость Астольфа, когда тот, придя в церковь, увидел там своего дорогого брата Аскольда, владетельного графа Дорна. Братья обнялись, а потом Аскольд рассказал Астольфу, что нынешней ночью было ему видение – явился сам граф Рудольф и повелел строго-настрого нынче же собираться в путь и везти сюда подаренный королевой золотой перстень с тремя изумрудами. Удивился Астольф тому, что поведал брат его Аскольд, и рассказал тогда о своем видении. И решили в те поры братья, что так тому и быть: раз наказал отец, что перстнем должен владеть Астольф, то пусть отныне остается подарок королевы в монастыре. Аскольд уехал, а Астольф в тот же день показал золотой перстень с тремя изумрудами настоятелю. Подумав, настоятель велел Астольфу украсить этим перстнем статую Богоматери, что стояла в главном храме обители. Так и сделал Астольф. И даже было ему радостно от того, что столь ценный дар получил в итоге не столько он, сколько монастырь, а значит – Господь. Теперь перстнем могли любоваться все монахи монастыря и все те, кто приезжал в монастырь на молитву из других земель.

Шли годы. Астольф продолжал усердно молиться и исполнять свои обязанности по переписи книг. Аскольд жил в своем замке. Но настал черный год для всей Британии. Пришли с Севера на кораблях страшные воины в рогатых шлемах, стали грабить и убивать, сжигать города и деревни. И вот однажды ранним утром в монастырь, где монашествовал Астольф, прибежал гонец из замка Дорн, от графа Аскольда. Гонец передал, что к замку Дорн со стороны большого океана подошел корабль с воинами в рогатых шлемах и что граф Аскольд просит монаха Астольфа молиться за спасение их родового замка от нашествия разбойников. Услыхав эту весть, Астольф устремился к настоятелю, дабы просить у того позволения покинуть монастырь для защиты брата своего любимого. Настоятель же не только позволил Астольфу сделать это, но велел взять с собой тот самый золотой перстень с тремя изумрудами, который все эти годы украшал статую Богородицы в главном храме. Астольф исполнил волю настоятеля: взял перстень и направился через черный лес к замку Дорн, в котором не был уже много лет.

Вот уже должен был показаться над макушками черных деревьев холм с замком, но прежде еще встретил монах на лесной дороге семью крестьян, которая, как оказалось, бежала из окрестностей замка Дорн, потому что нынче утром на замок напали страшные воины в рогатых шлемах. «Замок отважно защищается, – сказал старик-крестьянин, – но силы явно не равны, а потому решили мы уйти куда подальше, бросив все…» И добавил: «Мы ведь не воины, мы простые крестьяне…» Еще быстрее, услыхав это, пошел Астольф по лесной дороге и вскоре был уже у подножия холма, на котором высились стены старого замка. Что же увидел добрый монах? А увидел он зрелище поистине ужасное: со всех сторон осаждали холм страшные воины в рогатых шлемах. Издалека казалось, будто большие тараканы заполнили собой все подступы к замку Дорн. «Как поступить? – размышлял Астольф. – Вступить в схватку с врагом и быть тут же убитым?» Так и решил монах, ведь для монаха мученическая смерть – благодать от Бога. Но тут Астольфу пришла в голову совсем другая мысль: «Я погибну, погибнет брат, замок разорят… Быть может, мне стоит сотворить молитву, а Бог рассудит, как мне быть дальше». Так и сделал Астольф. И только завершил он свою молитву, как в один миг на замок Дорн, на берег океана, на черный лес пал туман. Сначала испугался монах, но потом увидел, как ярким светом на среднем пальце правой его руки воссияли три изумруда с золотого перстня, некогда подаренного королевой старому графу Рудольфу Дорну. Изумруды осветили путь Астольфу. И пошел монах туда, куда указывал ему зеленоватый свет. Так дошел он до самого замка, возле которого в смятении сбились в кучу страшные воины в рогатых шлемах. Свет перстня попал на них. Смиренно тогда бородатые захватчики двинулись в лучике света к своему кораблю; зеленая дорожка вела их только туда. Сели воины на свой корабль и уплыли в дальнюю северную страну. С тех пор в Англии никто их больше не видел. Не знаем мы и какова была дальнейшая судьба Аскольда и Астольфа, не знаем, что стало потом с золотым перстнем, украшенным тремя изумрудами. Прошли века, от замка Дорн остались только развалины да та история, которая была рассказана некогда монахом по имени Роберт и записана с его слов другим монахом, история, которую рассказал мне мой дедушка, услышавший ее от своего дедушки, который, в свою очередь, от своего дедушки слышал эту историю.

Гришкина шкатулка.

В заводе нашем фарфоровом народ подобрался в ту зиму самый разный: кто с вологодских лесов пришел, кто с Волги, а кто и с самого Юга – из города Ростова. Зима же выдалась морозная, да не просто морозная, а такая, какой прежде в здешних краях и не бывало. Мороз, говорили, будто был семьдесят градусов. Там вот тем, кто с Ростова, в ту зиму очень уж холодно было. Да что говорить про ростовских, если даже вологодские мужички, вечерами грея руки у нашей печки, бранили зиму на чем свет стоит. Дескать, уж на что в их лесах морозы сильные бывали, но о таких, как тут, даже старики им не рассказывали. Хорошо, что хоть барак наш стоял прямо подле цеха. Затемно еще проснешься да и скорей всю одежку, что есть, на себя натягивай, а то тепло, скопленное за ночь, вмиг вылетит – только дверь кто откроет. Одевались да вприпрыжку по морозу в цех, только на ходу успевали снега зачерпнуть, чтоб лицо протереть – вот и умылись вроде. В цеху-то хорошо, тепло: огонь повсюду – фарфор ведь в специальной печке готовится. В час обеденный даже голод не всякого бы заставил выскочить на мороз, чтобы до кухни версты полторы бежать. К слову сказать, в ту зиму нам и не приходилось бегать до кухни, потому что подрядчик был из наших, ярославских, а стало быть, добрый. Так вот, тот добрый подрядчик велел строго-настрого в обеденный час татарину Рахиму, что кашеварил на кухне, самому снаряжать возок и в цех щи подавать. Эх, живи не хочу времечко было…

Декабрь миновал, январь уже до половины дошел и прибился к нам в барак – откуда взялся только! – мальчик один: замерз он сильно, а потому в первый тот вечер ничего не рассказывал, только смотрел да слушал. И кашу кушал. Народ же в ту зиму в бараке подобрался хоть и разный, а все хороший – мужики все честные, работящие, зазря никого не обидят, но и своих в обиду не дадут, ежели кто да чего. Жалели мужики мальчонку, но не спрашивали ничего – пусть уж откушает, отогреется, а там, глядишь, и сам расскажет, кто он да откуда да куда направляется. Ну а коли никуда он не направляется, так и то ладно – пусть себе живет тут да радуется.

Только на следующий вечер, когда вернулись мы с цеха и сели к печке, поведал нам мальчик, что звать его Гришкою, что сирота он круглый, что жил в городе при сапожной мастерской да вот хозяина прогневал, испортив сапог куму хозяйскому. Силантий наш мальчонку-то и спрашивает:

– Что ж ты, Гришка, с сапогом кума хозяйского сделал?

Гришка весь тогда покраснел, но все же ответил:

– Дак ведь я, дяденьки, ничего не сделал. Только в сапог тот яйцо от курочки положил. Увидал, как курочка хозяйкина яичко то снесла, стащил его, а чтоб до утра спрятать где… Дак где ж там спрячешь? Вот и гляжу – сапог стоит, что кум подчинить велел. Сапог подчинили. Думаю я, кум ведь только завтра за им придет. Дак и положил яичко туда, утром, думаю, вытащу и продам дьячковой дочке. А кум хозяйский вечером возьми да и приди. Ладно бы пришел бы и ушел. Дак нет же, давай сапог примерять. Ткнул своей портянкой да как заверещит. Нога уж больно крепка оказалась, яичко разбилось, всю обувку снутри испортив. Хозяин тот мигом дознался, что да к чему. А как дознался, так меня на мороз взашей…

Смеялись мы над Гришкой и над кумом еще больше.

– Ты, Гришка, – сказал Силантий, – живи пока у нас. А весна придет, там сам смотри.

Так и стал Гришка в нашем бараке жить да поживать: по хозяйству помогал исправно, усерден был и тих. Велено только было Гришке не воровать – не принято у нас это было. Гришка и не воровал. Да только как-то раз ночью проснулся я и вижу, что в аккурат у самого того места, где Гришка наш спит, огонек такой голубенький, махонький, не яркий, скажу я вам, но и не то чтобы совсем не приметный. Потихоньку встал я, прокрался до Гришки, смотрю, а мальчонка держит в руках шкатулочку да говорит что-то тихо так, жалобно. Из шкатулочки-то той свет и шел. Слушаю дальше, а шкатулочка Гришке нашему тихо отвечает голоском будто бабьим, а то и девичьим. Слов вот только не разобрать было – уж больно тихо говорила шкатулочка. Ну, думаю, что делать-то теперь? Так бы оно и ничего, вот только любопытно уж мне стало сильно, как же эта шкатулочка такая махонькая, а с мальчонкою разговаривает. Решил я тогда не пугать Гришку, не лезть с расспросами, а до утра обождать. Так и сделал: прокрался назад к себе и лег.

Как же только утро настало, то решил, что и сейчас Гришку спрашивать ни о чем не буду. Вот, думаю, до вечера уж дождусь. Ох, и любопытно же было, да я, вы знаете, мужик терпеливый. А как с работы пришли, так я сразу к мальчонке нашему:

– Давай-ка, брат, рассказывай, кто там у тебя в шкатулочке разговаривает?

Опешил Гришка, но деться было некуда. Понял он тогда, знать, что придется ему все мне выложить как на духу:

– Ох, дядя Максим, все я тебе расскажу, да только ты мужикам не говори: ну как отберут мою шкатулочку заветную.

– Никто, Гришка, тебя не обидит. А коли не хочешь рассказывать, так и не говори.

– Нет, – говорит Гришка, – все тебе расскажу.

И рассказал мальчонка, что шкатулочку эту он получил, когда матушка его любимая помирала. Гришке мало лет было, но все он помнил: матушка помирает и Гришку зовет. Гришка пришел, плачет. А матушка ему и говорит:

– Не плачь, любимый мой сынок Гришенька. Уж чему быть, того не миновать. А вот тебе шкатулочка. Ты береги ее, а как грустно станет, так открой и послушай. Да только береги…

С теми словами и померла Гришина матушка. Гриша же стал жить у дядьки, а дядька как-то раз ему и говорит:

– Ты, Гриша, уже большой, кормить мне тебя нет обязанности. Вот и ступай со двора.

Что мальцу было делать? Пошел он из деревни, в город прибрел. В вечеру и решил открыть шкатулочку, когда уж невмочь стало как тоскливо. А из шкатулочки голос матушки и говорит:

– Ты, любимый мой сынок Гришенька, пойди к сапожнику Ермолаю да наймись в работники.

Гриша так и сделал. Только с той поры каждый вечер открывал он шкатулочку, чтоб не видел никто, с матушкой своей разговаривал. Та добрым словом помогала сынку милому, жалела сироту. А как выгнал Ермолай-сапожник Гришку бедного на мороз из-за того яичка, что куму сапог испортил, так Гришка опять за шкатулочку – матушка и присоветовала ему пойти к нам в завод.

Вот ведь дивная история! Никому про нее не сказал я – вы и так знаете, что дядя Максим не из болтливых. И все же дней пять прошло, как в ночи будит меня наш Гришка:

– Дядя Максим, дядя Максим, проснись…

И сказал мне Гришка в ту ночь, что только что открыл он шкатулочку, как матушка ему и говорит:

– Гришенька, сынок мой любимый, скажи ты рабочим, чтобы не ходили они завтра в цех, а весь день сидели бы в бараке да и вовсе на улицу носа не показывали. Беда будет!

Выслушал я Гришкину речь и призадумался: как же это так – на работу не выйти всем бараком? И верилось в то, что матушка Гришкина из шкатулочки сказала, но и боязно было перед начальством. Эх, – думаю, – будь оно что будет…

Утром как мужики проснулись, да стали быстро одежку свою немудреную натягивать, да как побежали к дверям, что из барака на улицу, так я уж тут как тут их поджидал в тех дверях. И говорю:

– Эх, мужички, нынче на работу выходить нам не велено. Велено ждать, когда сам подрядчик придет в барак, а там он все и скажет.

Мужички, конечно, горевать не стали – поверили мне да и разбрелись опять по местам. А я тем временем думаю, что вот придет подрядчик, который хоть и мужик добрый, а такого не потерпит – накажет нас. И Гришка, гляжу, сидит сам не свой – знать, боится тоже. Много ли времени прошло, того не знаю, а только за окном светло стало, как пришел подрядчик наш, да и давай браниться на мужиков.

А мужики что? Они ж меня послушались. Вышел я вперед и говорю:

– Ты, Емельян Сидорыч, не бранись, а посиди вот с нами, что ли… Тут еще пуще подрядчик нас всех и так, и эдак…

Мужики те все на меня зырк да зырк, а я гляжу, где наш Гришка. Гришка же сидит в уголку да на подрядчика смотрит. Ох и разошелся Емельян! А тут как хлопнет что-то – подрядчик аж присел. Двери-то мы отворили, а там с цеха огонь прямо из ворот да на нас. Тут все мы, кто в чем был, бросились к цеху: воду стали носить да огонь заливать. И Гришка наш больше всех старался. Так всем миром пожар мы и потушили. В цехе никого в тот час не было, а уж ежели бы кто был, так тому бы не сдобровать. Как все кончилось, подрядчик уже не бранился, а присмирел даже как-то, помолчал, посидел с нами…

На следующее утро господа умные приехали, все посмотрели в цеху. Опосля один из них к нам в барак зашел:

– Вы, – говорит, – мужики, в рубашках родились. Печка в цехе мороза не выдержала и взорвалась. Если бы кто был в цехе, так поминай как звали.

Как ушел умный господин, тут мужики меня обступили, дескать, выкладывай, дядя Максим, откуда узнал. Думаю тогда, рассказать про Гришку или нет? Нет, думаю, не расскажу я вам ничего про мальца и шкатулочку его чудесную. Гляжу, а Гришки нашего в бараке ужо и нет вовсе. Куда подевался? Спрашиваю у мужиков, мол, где мальчонка-то? Тут выходит поперед всех Силантий и молвит:

– Вечером вчера, братцы, Гришка подошел ко мне да сказал: «Ухожу я, дядя Силантий, велено мне в другой город идтить. Уж не поминайте меня лихом»…

Тут понял я, что опять Гришке матушкин голос наказал. И рассказал тогда уж мужикам про шкатулочку да про то, что велела шкатулочка не ходить нам намедни в цех. Мужики поудивлялись, однако, думаю, не очень-то они мне поверили. Обиды же не было, ведь живы мы все остались да здоровы. Ну а Гришку с его шкатулочкой больше я не видел.

Примечания.

1.

Черти (диал.).

2.

Ольха (диал.). Ольха почитается как нечистое дерево, потому что, как считается в народе, на ней Иуда, раскаявшись в своем предательстве, повеситься хотел.

3.

Перекресток (диал.).

4.

Туча (диал.).

5.

Указ правителей некоторых стран исламского мира под личной подписью (перс).

Оглавление.

Притчи, приносящие здоровье и счастье. Притчи для чтения всей семьей. Родной дом. Малиновая Птица. Заблудившаяся пчелка. Музыка Филиппа. О людях и животных. В ювелирном магазине. Потери. Маленькая искорка в темном коридоре… Свеча. Хитрая лиса. Тайна старого чердака. Про Ежика. Митрофан, который леса боялся. Куколка. Загадка маски. Избушка в лесу. Плетется старенький трамвай… Ганс и чудесное стеклышко. Притчи для долголетия. Алая роза. Кавказский пленник. Клад для батюшки. Тайна Смольного института. Лунный цветок. Сапфировые серьги. Притчи для здоровья взрослых. Мойша Хаим и демон Асмодей. Солнечная бабушка. 30. 31. 32. 33. Ханский сын. Абдулла и Джамиля. 36. 37. Притчи для богатства. Капля воды из озера Кабан (Татарская притча). Ленивый Игнат (Русская притча). Зеленая шапка (Узбекская притча). Мальчик Моше и Берлинский медведь (Еврейская притча). Николай и красная рыба (Русская притча). Зеленый дворец (Узбекская притча). Синий барсук (Русская притча). Притчи для здоровья детей и их родителей. Край земли. Черепаховый гребень. Принц-ослик. Хозяин дома. Задумчивый принц. Оранжевая птица. Морской Змей и принц Голан. Иосиф-жалобщик. Притчи для улучшения памяти и повышения интеллекта. Волшебная флейта. Голова воина. Сиротка Глаша. Добрый Кирьян. Днепровская русалка. Озеро Витязь. Притчи для коррекции кармы. Дерево Кисике (Индийская притча). Волшебные зернышки. Тигрица Сати. Дочь антилопы. Повелитель дождей. Шакал, который хотел быть похожим на человека. Бачан и пантера. Зеркало ми-кагами (Японская притча). Перстень Дори (Готическая притча). Гришкина шкатулка.