История России в занимательных рассказах, притчах и анекдотах IХ-ХIХ вв.

Посвящаю светлой памяти Александра Ивановича Самсонова, прекрасного редактора и человека.

Автору этой книги хотелось бы, чтобы читатели — школьники, студенты, учителя, просто любознательные люди, интересующиеся историей своей Родины, — вышли за рамки ходульных схем примитивно понятого исторического материализма и узнали бы кое-что основательно забытое из жизни тех, кто в совокупости и составлял народ России, без различия национальности, вероисповедания, сословной принадлежности.

В этой книге действующими лицами являются цари и полководцы, святые и мыслители, писатели и актеры, солдаты и крестьяне, казаки и купцы — все те, кто соборно и артельно по мере своего разумения и сил строил и оберегал наше Отечество и более, чем о собственной жизни, радел о благополучии и славе России.

В греческой мифологии есть сказание о дочери богини раздора Эриды — Лете. Именем Леты в царстве мертвых была названа река, испив из которой один глоток, души мертвых забывали о своем прошлом.

Вдумайтесь: раздор, забвение прошлого, души мертвых... Не правда ли, впечатляющая цепочка?

Однако в мифах Эллады есть и еще одна легенда — о чудодейственном, живительном источнике, носившем имя богини памяти Мнемосины.

Не случайно именно Мнемосина родила от верховного бога Зевса девять дочерей — муз, одна из которых — Клио — почиталась музой истории.

Клио — по-гречески «дарующая славу».

Вдумайтесь: неистребимая временем память, история, муза Клио, дарующая славу.

Не правда ли, не менее впечатляющая цепочка, заставляющая задуматься над многим происходящим сегодня?

Итак, с сим напутствием в добрый путь!

Глава I.

Древняя и средневековая Русь (IХ—ХVII века).

.^древнерусское государство возникло в Восточной Европе в последней четверти IХ века в результате объединения двух центров восточных славян — Новгорода Великого и Киева — под властью князей из династии Рюриковичей. Сближение Древнерусского государства с соседней Византией привело к тому, что в 988— 989 годах на Русь пришло христианство, принеся с собой грамотность и сыграв важную роль в формировании древнерусского языка.

В годы правления великого киевского князя Ярослава Мудрого (1019—1054) Древнерусское государство достигло наибольшего могущества и признания во многих странах Европы. После его смерти началась междоусобная борьба князей Рюриковичей за города и земли. Сначала их смирял киевский великий князь Владимир Мономах (1113—1125), а затем его сын Мстислав (1125—1132). После смерти Мстислава начался длительный период феодальной раздробленности, прерванный монголо-татарским нашествием на Русь, когда в 1237—1240 годах орды хана Батыя прошли от Волги до Киева, разорив почти все русские города, кроме Пскова и Новгорода.

В 1240 году новгородский князь Александр Ярославич разгромил на Неве шведов, получив за это прозвище Невский, а в 1242 году на льду Чудского озера он победил немецких рыцарей. Монгольские ханы сделали Невского и его потомков главными сборщиками дани на Руси, что привело к росту их авторитета и силы.

В 1380 году русские полки под руководством великого московского князя Дмитрия Ивановича разбили ордынское войско в битве на Куликовом поле, хотя еще сто лет Русь платила дань. И лишь в 1480 году при Иване III иноземное иго пало.

С этих пор Москва стала светским и духовным центром Руси. Князья Рюриковичи (с 1547 года — цари московские) правили Русью до 1598 года, когда умер последний царь из этой династии — Федор Иванович.

С этого времени и до 1613 года длился кризис государственной власти, закончившийся восшествием на престол первого царя из новой династии Романовых — Михаила. Он и его сын, царь Алексей Михайлович, провели в течение.

ХVII века ряд серьезных реформ, подготовивших великие преобразования начала ХVIII столетия, во главе которых почти три десятилетия стоял Петр I.

Система летосчисления на Руси. Русские календари.

Елесообразнее всего, пожа-

Луй, начать с системы счисления времени — календаря. Сначала счет времени велся по суткам — смене дня и ночи, потом по пальцам — пять и десять суток, отсюда пошли и декады (от латинского «децем» — десять), сохранившиеся в нашем языке и сегодня.

В языческой, дохристианской Руси времясчисление велось по лунно-солнечному календарю. По этому календарю каждые 12 лет считали по 12 месяцев, а следующие 7 лет — по 13. Этот цикл в 19 лет в 433 году до н.э. предложил древнегреческий астроном Метон (родился около 460 года до н. э. — год смерти неизвестен). Этот «Метонов цикл» был известен и древним славянам. (Лунно-солнечный ка-

Лендарь применяется в христианской церкви для вычисления дня Пасхи.).

Древнеславянский языческий календарь имел следующие месяцы: январь — просинец (появлялась просинь, становилось светлее), февраль — сеченъ (время рубки леса для освобождения земли под пашню), март — сухий, а иногда — просыхала, апрель — березень (начало цветения березы), май — травень, июнь — изок («изок» — по-древнерусски «кузнечик»), июль — червень, или серпенъ (начало жатвы серпами), август — зарев (от слова «зарево»), сентябрь — рюенъ (от слова «вырывать», хотя В. И. Даль связывает это название с ревом оленей), октябрь — листопад, ноябрь и декабрь — грудень (от «груда» — мерзлая колея на дороге), или студень.

*^2 принятием христианства на Руси вводится новый, так называемый юлианский календарь с римскими наименованиями месяцев, которые сохранились до наших дней, и семидневной неделей. Этот календарь был введен в 46 году до н. э. Юлием Цезарем (отсюда и название — юлианский). По этому календарю год начинается с марта, а месяцы имели разное количество дней — от 28 до 31 (семидневная неделя была установлена значительно позже). На Руси юлианский календарь «наложился» на летосчисление, принятое в Византии, откуда пришло на Русь христианство. В Византии счет годам шел не от Рождества Христова, как в Западной Европе, а от сотворения мира. А так как по Библии считалось, что Христос родился через 5508 лет после сотворения мира, то разница между византийской эрой и ныне принятой у нас христианской и будет равна 5508 годам.

Так, например, если Ледовое побоище произошло по летописи в 6750 году от сотворения мира, то наше летосчисление определяет это событие в 1242 году от Рождества Христова (6750 - 5508 = 1242).

Следует иметь в виду и то, что год на Руси до 1492 года мог начинаться и в марте, и в сентябре. С 1492 года новый год на Руси начинался только с 1 сентября. Так было до реформы календаря, предпринятой Петром I.

(QSСо реформе календаря, проведенной Петром 115 декабря 1699 года, начало следующего года устанавливалось с 1 января. Причем вслед за 31 декабря 7208 года от сотворения мира наступило 1 января 1700 года от Рождества Христова, как и в большинстве европейских стран, но с поправкой на 11 дней. В ХIХ веке поправка составляла 12 дней, а в ХХ веке — 13 в сторону отставания «старого» русского стиля от стиля, принятого в большинстве европейских стран.

Это счисление времени было изменено декретом от 26 января 1918 года, когда в нашей стране календарь стал таким же, как и в большинстве стран мира.

Восточные славяне.

Редки русских, украинцев и белорусов называли себя славянами, производя это слово от «слава», означавшее то же, что и хвала. Называли они себя и словенами, то есть разумеющими слово, иных же, не понимавших их языка, называли немцами, от слова «немой ».

Славяне отличались отвагой, храбростью, презрением к физической боли и такой честностью, что вместо клятвы говорили: «Да будет мне стыдно» — и слова своего никогда не нарушали. Кроме того, были они чрезвычайно гостеприимны и, уходя из дома, не только не запирали дверей, но оставляли на столе хлеб и молоко для любого прохожего.

(!^цной из важнейших реалий человеческого бытия является пища. Жизнь во многом зависит от того, насколько легко или трудно достается она человеку и что из себя представляет. Воистину, для того чтобы жить, человеку нужно есть, пить и одеваться.

Традиционно считается, что у предков русских, украинцев и белорусов с древнейших времен важнейшим продуктом питания был хлеб. Это и так, и вместе с тем не так.

В Приднепровье, на черноземных землях, предки восточных славян сеяли и собирали разнообразные злаки. А в Новгороде и окрестностях хлеб почти не выращивали из-за скудных, болотистых земель и плохого климата. В Новгороде ловили рыбу, били зверя, собирали в лесах мед диких пчел, грибы и ягоды, добывали соль. Затем меняли меха, мед и соль на хлеб и ремесленные изделия.

Обменные пункты назывались у восточных славян погостами — от слова «погостить», отсюда же произошло слово «гость» в значении «купец». Больше всего погостов было на берегах главной торговой дороги — Днепра. С течением времени на погостах стали устраиваться ярмарки. (Это слово пришло из немецкого языка: «яр» — год и «маркт» — торговля, так как в Новгороде чаще всего бывали немецкие купцы.).

Однако ярмарки собирались не раз в год, а гораздо чаще. Как правило, открывались они в пятницу. Отсюда (одна из многих версий) происходит и пословица «Семь пятниц на неделе».

(S/^ервый достоверно известный русский летописец Нестор, монах Киево-Печерского монастыря, составил около 1113 года летописный свод «Повесть временных лет». В этой летописи он рассказал о первых веках русской истории.

Первая легенда, которую Нестор-летописец помещает в «Повести временных лет» после рассказа о расселении славян, — легенда об апостоле Андрее, первом, по словам Нестора, проповеднике христианства в русских землях.

Апостол Андрей, брат апостола Петра, проповедовал на берегах Понта (Черного моря), которое называлось у славян Русским морем. Однажды из Синопа он отправился в Корсунь (ныне это Херсонес Таврический, расположенный в городской черте Севастополя) и там узнал, что недалеко от Крыма — устье Днепра. Решил он отправиться вверх по Днепру. «И случилось так, что он пришел и стал под горами на берегу. И утром встал и сказал бывшим с ним ученикам: «Видите ли горы эти? На этих горах воссияет благодать Божия, будет город великий, и воздвигнет Бог много церквей». И взошел на горы эти, благословил их и поставил крест, и помолился Богу, и сошел с горы этой, где впоследствии возник Киев, и отправился по Днепру вверх. И пришел к славянам, где нынче стоит Новгород, и увидел живущих там людей — каков их обычай и как моются и хлещутся, и удивился им». (Впоследствии многие иностранцы-путешественники очень удивлялись этому обычаю — моясь в бане, хлестать себя вениками.).

Легенда об апостоле Андрее была широко популяризирована православной церковью, чтобы противопоставить Андрея апостолу Петру, римскому первосвященнику. А так как, по преданию, Андрей был первым из двенадцати апостолов, кого Христос позвал к себе в ученики, то таким образом становилось бесспорным и главенство православной церкви над церковью католической.

О древних князьях Руси и Литвы.

О преданию, записанному в ХV веке в так называемой Софийской первой летописи (от названия церкви Святой Софии в Новгороде Великом), первым новгородским словенским князем был Гостомысл. Его же называли то старейшиной, то посадником. Он-то, якобы не сумев сладить с беспорядками в Новгороде, умирая от старости и болезней, послал за моря к варягам новгородских послов, и те попросили трех варяжских князей — братьев — прийти в Новгород и владеть ими, сказав: «Земля наша велика и обильна, но порядка в ней нет, идите княжить и володеть нами».

ОУ/ет.

Егендарные варяжские князья Рюрик, Синеус и Трувор имели разную судьбу в потомстве. (Некоторые историки признают реально существовавшим лишь одного Рюрика, а имена двух других — Синеуса и Трувора — считают не более чем неверным истолкованием летописной фразы.) Во всяком случае, лишь один из них — Рюрик — оставил наследников, получивших имя Рюриковичей, от которых произошло затем множество княжеских родов.

К началу ХХ века сохранились потомки восьми княжеских домов: 1) черниговских князей — Барятинские, Волконские, Горчаковы, Долгоруковы, Елецкие, Звенигород-ские-Спячевы, Кольцовы-Масальские, Оболенские, Оболенские-Белые, Одоевские, Репнины-Волконские, Святополк-Мирские, Святополк-Червертинские, Щербатовы; 2) галицких князей — Бабичевы, Друцкие, Друцкие-Соколинские; 3) смоленских князей — Вяземские, Козловские, Кропоткины; 4) ярославских князей — Дуловы, Засекины, Львовы, Морткины, Прозоровские, Сонцовы, Сонцовы-Засеки-ны, Шаховские, Шехонские, Щетинины; 5) ростовских князей — Касаткины-Ростовские, Лобановы-Ростовские, Щепины-Ростовские; 6) белозерских князей — Белосельские, Вадбольские, Ухтомские, Шелешпанские; 7) суздальских князей — Шуйские; 8) стародубских князей — Гагарины, Хилковы. От четырех ветвей дома Рюрика — князей полоцких, перемышльских, московских и тверских — потомства к ХХ веку не осталось.

(ЗА^аким образом, титул князя появился с самого начала русской государственности. По «Повести временных лет» уже «Кий княжаша в роде своем», то есть носил этот титул еще до призвания князей-ва-рягов.

Впоследствии на Руси из дома князя Рюрика вышло несколько великих князей, борьба между которыми закончилась победой московских князей. Все же прочие становятся либо удельными, либо служилыми, или, как их еще называли, служебными, князьями. Титул князя в допетровское время переходил только по наследству, и великий князь не мог даровать его никому из своих служилых дворян, как бы велики ни были их заслуги.

Если к Руси присоединялись какие-либо земли, то местные князья сохраняли свои титулы. С присоединением татарских ханств или с переездом на службу в Москву князьями оставались Урусовы, Юсуповы и другие татарские вельможи; с присоединением Грузии — Багратионы, князья Имеретинские, Цициановы и другие. В разные времена на русскую службу перешли литовские князья из дома Гедиминовичей — Голицыны, Куракины, Трубецкие, Хованские, Мстиславские.

Первые пожалованные князья появились при Петре I. В 1705 г. по просьбе Петра германский император пожаловал титул князя А. Д. Меншикову, а в 1707 году Меншиков же стал светлейшим князем Ижорским. Так в России по* явился первый светлейший князь, к которому надо было обращаться не как к обычному князю — ваше сиятельство, но еще более почтительно — ваша светлость.

Наследники же императоров и императриц получали титул великого князя и великой княжны с обращением ваше императорское высочество. Разряд великих князей со временем менялся, но дети и внуки императоров оставались императорскими высочествами до 1917 года.

©великий литовский князь Ге-димин (правил в 1316—1341 годах) имел семь сыновей, у трех из них — Наримунта, Ольгерда и Евнутия — потомство составило три рода, сохранившихся через много веков. Эти-то потомки, носившие титул князей, и составили княжеский род Гедиминовичей. Князья Гедиминовичи были признаны по знатности вторыми после Рюриковичей, правившими Россией. Затем многие из Гедиминовичей породнились с Рюриковичами и стали считаться ровней им.

От князя Наримунта, сидевшего в Пинске и по крещению получившего имя Глеб, пошли князья Голицыны, Куракины, Хованские. От Евнутия, в крещении Ивана, сидевшего в Ижеславле, пошли князья Мстиславские. От князя Ольгерда — князья Трубецкие, а также королевская польско-литовская династия Ягеллонов.

Кроме того, более десяти княжеских династий Гедиминовичей угасло в средние века.

(З^еликий киевский князь Святослав (умер в 972 году), начиная войну, открыто предупреждал неприятеля: «Иду на вы!», проявляя тем самым презрение к врагу, бесстрашие и уверенность в победе.

В одной из битв он был окружен греками. Желая ободрить свою дружину, князь сказал: «Уже некуда уйти нам отсюда. Волей-неволей надо стать против врагов. Не посрамим земли русской! Ляжем костьми, мертвые сраму не имут. Я пойду перед вами. Если же сложу свою голову, тогда помышляйте о себе сами». Воины же ответили ему: «Где твоя голова ляжет, там и мы свои головы сложим».

После тяжелого боя дружина Святослава вышла из окружения.

Страницы церковной истории.

(О/С осле смерти сына Святослава — Владимира Святославича, последовавшей в 1015 году, киевский престол занял его старший сын Святополк, впоследствии прозванный Окаянным.

Не желая делить земли и власть с пятью своими братьями, он решил перебить их всех поодиночке.

Первыми жертвами стали три его брата — Борис, возвращавшийся из похода на печенегов, а затем Глеб и Святослав.

Подосланные Святополком убийцы ночью подобрались к шатру Бориса и пронзили его копьями сквозь полог шатра, когда Борис, сотворив молитву, лег в постель. Затем, еще живого, завернули в шатер и привезли к Святополку. Тот велел двум варягам прикончить брата.

Так же предательски был убит и Глеб, плывший в Киев по Днепру, надеясь застать в живых больного отЩа.

Борис и Глеб стали первыми русскими святыми великомучениками.

Правда, их причисление к лику святых произошло не сразу. Понадобилось более полувека, чтобы такое признание состоялось. Константинопольский патриарх совершил этот акт лишь в 1071 году.

ОЙ^еодосий Печерский был первым русским святым, которого еще при жизни удостоили имени преподобного (то есть святого, праведного, угодного Богу). Феодосий считался основателем русского монашества, и его жизнь впоследствии стала образцом для подражания множеству иноков Южной и Северной Руси.

Монастырь, основанный Феодосием — будущая Киево-Печерская лавра, — не был огражден от мира. Наоборот, Феодосий, живя милостыней от мирян, платил им тем же от монастырских избытков. В годы его настоятельства был построен дом «нищим, слепым, хромым, больным», а каждую субботу он отсылал в Киев воз хлеба для колодников, содержавшихся в городской тюрьме.

Феодосий же был духовником многочисленных мирян, наставлявшим их на путь истинный. Даже по отношению к киевским князьям он оставлял за собой роль наставника, поучающего их. Князей Феодосий считал всего лишь своими духовными детьми, обязанными признавать его авторитет как авторитет церкви, поставленной самим Богом над миром и мирянами.

Менно от Феодосия Печер-

Ского пошла на Руси традиция милосердия и милостыни, ставшая не просто неотъемлемой частью древнерусского быта, но и чертой национального характера русских лю-

Дей.

В очерке «Добрые люди Древней Руси» В. О. Ключевский писал: «Как в клинике необходим больной, чтобы научиться лечить болезни, так в древнерусском обществе необходим был сирый и убогий, чтобы воспитать умение и навык любить человека. Милостыня была дополнительным актом церковного богослужения, практическим требованием правила, что вера без дел мертва. Как живое орудие душевного спасения, нищий нужен был древнерусскому человеку во все важные минуты его личной и семейной жизни, особенно в минуты печальные. Из него он создал идеальный образ, который любил носить в мысли как олицетворение лучших своих чувств и помышлений. Если бы чудодейственным актом законодательства или экономического прогресса и медицинского знания вдруг исчезли в Древней Руси все нищие и убогие, кто знает, может быть, древнерусский милостивец почувствовал бы некоторую нравственную неловкость, подобно человеку, оставшемуся без посоха, на который он привык опираться, у него оказался бы недочет в запасе средств его душевного домостроительства» .

-ервои русской святой стала киевская великая княгиня Ольга, принявшая христианство около 957 года. Ее прах был перенесен в Десятинную церковь в Киеве великим киевским князем Владимиром Святославичем. Время ее канонизации (причисления к лику святых) точно неизвестно. Затем были канонизированы и другие женщины — все до единой, как и Ольга, княжеского происхождения. Причем большинство из них имели мужьями или отцами тоже князей, причисленных после смерти к лику святых. Это Анна Кашинская, жена святого князя Михаила Ярославича Тверского, скончавшаяся в монастыре в 1368 году, Евфросинья Суздальская, дочь святого князя Михаила Черниговского, Евфросинья (в миру Евдокия) Московская — жена святого князя Дмитрия Ивановича Донского, принявшая постриг незадолго до кончины (умерла в 1407 году в Вознесенском женском монастыре).

Народное и местное монастырское почитание добавляет к ним Соломонию Несчастную — жену царя Василия III, который силой заточил ее в монастырь, чтобы вторично жениться на Елене Глинской, матери Ивана Грозного.

Соломония была пострижена под именем Софьи и, по легенде, уже в монастыре стала матерью будущего разбойника Кудеяра, который младенцем был вывезен в Керженские леса и тайно воспитан в лесных скитах.

Вот рассказ о той же Ольге, но еще не святой, а обыкновенной смертной женщине.

Имя основателя города Пскова, как и многих других древних русских городов, неизвестно. А вот легенда сохранилась. По этой легенде, основала город девушка сказочной красоты, которую звали Ольгой.

Родилась она в 12 верстах от того места, где предстояло ей основать Псков, в деревне Выбуты, на реке Великой. Семья ее была бедна, и Ольга занималась тем, что перевозила через реку на большой лодке путников и купцов с товарами.

Однажды перевозила Ольга молодого и красивого витязя. Он помог девушке переправиться через реку, а проща-

В ясь, подарил ей дорогое кольцо. Это был сын новгородского князя, и звали его Игорь.

А через некоторое время заслал Игорь сватов к родителям Ольги, и те согласились, чтоб их зятем, а ее мужем стал князь Игорь Рюрикович.

Вскоре после свадьбы поплыла Ольга в ладье по реке Великой и увидела высокий холм с могучим бором на вершине. Показала Ольга на вершину холма и сказала: «Быть здесь городу великому и славному!» И срубили здесь первые терема, поставили башни и стены. И назвали это место Ольгиным городом.

^самого начала церковного строительства на Руси появились и колокола. Колокольный звон не только призывал христиан к богослужению, но и звучал во многих других случаях. В Новгороде Великом и Пскове колоколом созывалось народное собрание — вече. Звоном колоколов звали на пожар, звоном указывали дорогу заблудившимся в лесу или при непогоде, собирали ратников на защиту города, если к его стенам подходили враги, оповещали о начале войны, о выигранных сражениях. Под колокольный звон уходили на битвы с врагами и возвращались с полей брани, одержав победу.

До ХV века колокола были большой редкостью. Чаще всего на колокольне или звоннице их висело не более трех. При Иване III (правил в 1462—1505 годах) развитие литейного дела привело к тому, что в России появилось множество самых разных колоколов.

Начало письменности на Руси.

Теперь перейдем к древней и средневековой русской письменности и книжности. И начнем с первой русской летописи — «Повести временных лет» и с других летописей и памятников древнерусской литературы. Прежде всего познакомимся со встречающимися там крылатыми выражениями, многие из которых стали пословицами и поговорками, дожив до наших дней.

В «Повести временных лет» содержится крылатое выражение: «Веселие Руси есть пити, не может без того и бы-ти». Летописец так объясняет появление этих слов: великий киевский князь Владимир Святославич, выбирая для Руси религию, призвал христианских миссионеров из Рима и Константинополя, а также представителей иудеев и магометан. Узнав, что магометанская религия запрещает пить вино, он сказал: «Веселие Руси есть пити, не может без того и быти», то есть Русь не может без пития жить, так как слово «бытие», «быти» означало «жизнь», «жить».

Впоследствии выражение стало употребляться в сокращенной форме — «Веселие Руси есть пити».

✓ам же встречается и другое крылатое выражение, ставшее пословицей: «Погибоша, аки обри», означающее гибель кого-либо или чего-либо без следа. Оно получило распространение еще в VII веке.

«Повесть временных лет» сообщает, что мощное объединение племен аваров, по-старославянски обров, покорило славянское племя дулебов, живших на территории западной Волыни (летописных обров неправомерно отождествлять с современными аварцами, живущими в Дагестане). И Бог, вступившись за славян, истребил обров. «И не остался ни един обрин. И есть притча на Руси и до сего дня: погибоша, аки обри, их же несть племени ни наследка» (наследок — род, потомство).

Так как «Повесть временных лет» начала создаваться не ранее ХI века, то, стало быть, этой пословице уже тогда было около пятисот лет, а сегодня — полтора тысячелетия.

©Жс.

Множество афоризмов, ставших поговорками, пословицами и крылатыми выражениями, встречается и в других, более поздних русских летописях. Вот лишь некоторые из «Ипатьевской летописи» — одного из древнейших памятников южнорусского летописания.

Когда Бог хочет наказать человека, то лишает его разума.

Лучше лечь костьми на родине, чем быть в почете на чужбине.

Один камень много горшков перебьет.

Не поморив пчел (лесных пчел), меду не съесть.

Войны без убитых не бывает.

Не в силе Бог, а в правде.

(^що из первых русских крылатых выражений пришло из церковной среды, из «Патерика Киево-Печерского монастыря». (Патерик — от греческого слова «патер» (отец) — сборник рассказов из жизни монахов, чаще всего отшельников, где говорилось об их жизни и подвигах.) Патерик составлялся монахами в ХIII— ХV веках и среди прочих «посланий», «сказаний», «житий» содержал рассказ о некоем монахе, брате Исаакии, к которому однажды в полночь явились бесы, принявшие образы прекрасных юношей. Сказали они отшельнику Иса-акию, одиноко живущему в пещере: «Исаакий, мы — ангелы, а вот идет к тебе Христос, поди и поклонись ему». Исаакий принял беса за Христа и поклонился ему. Тогда бесы закричали: «Наш Исаакий!» — и заставили монаха плясать вместе с ними под дудки, сопели, бубны и гусли. Измученный пляской, отшельник пал без чувств и лишь утром понял, что с ним случилось.

Выражение «Наш брат Исаакий!» стало означать, что человек, о котором так отзываются, близок к говорящему по взглядам, положению в обществе и моральным принципам.

Русской Правде — своде древнерусского права, содержавшем нормы обычного права, княжеского законодательства и судебной практики ХI—ХIII веков, — сохранились понятия и выражения, дошедшие до наших дней.

Так, фраза: «Отдать на поток и разграбление» означала изгнание из пределов государства, конфискацию имущества и, по утверждению некоторых историков права, даже смертную казнь.

Русская Правда впервые была напечатана в 1767 году, и с тех пор это выражение вошло в обиход в значении грабежа и насилия.

(У/С/ нескольких произведениях древнерусской литературы встречается выражение «Из млад ногтий очисти». (Впервые — в «Послании Никифора митрополита Киевскому великому князю Володимиру», ХII век.).

И. А. Крылов в 1807 году употребил его в несколько иной форме: «К трудам от мягких я ногтей привык».

В сознании народа выражение отложилось в форме «От младых ногтей», то есть с самого раннего возраста, с начала жизни.

^Рреди многих так называемых темных мест «Слова о полку Игореве» есть такая фраза: «Баян бо вещий, аще кому хотяще песнь творити, то расте-кашеся мыслию по древу, серым вълком по земли, шизым орлом под облакы», то есть: «Ведь Боян вещий если хотел кому сложить песнь, то растекался мыслью по древу, серым волком по земле, сизым орлом под облаками». Фраза «растекаться мыслью по древу» получила разные толкования. Некоторые исследователи читали «мысль» как «мысь», то есть «мышь», «мысью» же называлась и белка. Однако большинство исследователей сошлось на том, что слово «мысль» следует понимать в его исконном, подлинном, общепринятом и сегодня значении, с некоторым оттенком аллегории, то есть растекаться мыслию по древу мудрости и вдохновения, творя песни и вдохновенные поэтические сказания. *

В обиходное же сознание слова «растекаться мыслью по древу» вошли с совершенно иным значением: болтать пустое, впадать в излишние подробности, уходить в разговоре в сторону от главного.

Ъльшои, важный, чрезвы-

Чайно интересный раздел древнерусской литературы занимают сочинения нравоучительные, «наставнические», как говорили раньше.

Одним из первых произведений такого жанра является сборник поучительных изречений и афоризмов «Пчела», выбранных из Священного Писания, творений отцов церкви и античных писателей. Он представляет собой перевод,

Сделанный в ХI веке монахом Антонием. Русский перевод выполнен в конце ХII — начале ХIII века.

Сборник «Пчела» входил в круг чтения грамотных русских людей со времени появления первых рукописных книг и пользовался успехом на протяжении многих веков.

Вот некоторые афоризмы и изречения из «Пчелы».

Не место может украсить добродетель, но добродетель — место.

Копающий яму под ближним своим упадет в нее.

Лучше малое имущество, добытое правдой, чем многое богатство — без правды.

Лучше овощи, предложенные с любовью и расположением, чем телятина — с враждой.

Не покидай старого друга, ведь новый не будет похож на него.

Друг верный не изменится — и нет меры доброте его.

Не так огонь жжет тело, как душу разлука с другом.

Уменье коня узнается на войне, а верный друг — в беде.

Друга ищи не того, кто любезен с тобой, кто с тобой соглашается, а крепкого советника, кто полезного для тебя ищет и противится твоим необдуманным словам.

Муж обличающий лучше льстящего.

Всем угождать — зло.

Богатым все люди — друзья.

Кто хочет другими управлять, пусть сначала научится владеть собой.

Принимающему большую власть подобает иметь большой ум.

Кто многим страшен, будет многих бояться.

Завидуй не тому, кто добился большой власти, а тому, кто хорошо, с похвалой покинул ее.

Дурно и огорчительно, когда злые над добрыми властвуют, а глупые — над умными.

Опасно дать беснующемуся острый нож, а коварному — власть и могущество.

Лучше, одеваясь в худые одежды, радоваться, чем в дорогих печалиться.

Учи поступками, а не словами.

Не мечите бисер перед свиньями.

Ученье, имея горький корень, приносит сладкие плоды.

Больного не сможет излечить и золотая кровать, а глупому не пойдет на пользу ни богатство, ни слава.

Злой конь обуздывается уздой, а быстрый гнев удерживается умом.

Кроткое слово укрощает гнев.

Как нельзя поймать упущенную птицу, так нельзя вернуть и слова, вылетевшего из уст.

Не разузнав как следует земного, бесполезно рассуждать о небесном.

Как моль вредит одежде, а червь — дереву, так печаль вредит сердцу.

Из одних и тех же уст выходят и благословение и проклятие.

Лучше споткнуться ногами, чем языком.

Слушать следует дважды, а говорить — один раз.

Тому же разряду, что и «Пчела», относится сборник «Менандр», названный именем древнегреческого драматурга, жившего в середине IV — начале III века до н. э. Его пьесы, изображавшие обыденную жизнь, были наполнены народной мудростью, а язык героев отличался афористичностью и краткостью.

В средневековой Руси сборник «Менандр» тоже входил в популярный круг чтения широких слоев общества.

Вот некоторые изречения из «Менандра».

Желая жениться, сначала расспроси соседей, а потом женись.

Или не делай тайны, или, задумав тайное, знай об этом только сам.

Лучше копить ум, чем неправедное богатство.

От многих печалей рождаются у людей многие болезни.

Много выпитого вина дает мало понимания.

Нет никакого имущества дороже друга.

Отец тот, кто вскормит, а не тот, кто родит.

Иной раз лучше смолчать, чем сказать.

Получив добро, помни, а сделав — забудь.

На море хорошо глядеть с берега.

Разряду нравоучительных.

Сочинений принадлежит и сборник «Изречения Исихия и Варнавы». Познакомьтесь с некоторыми из этих изречений.

СЖ.

Сторонись похвалы, стыдись же укора.

Меч губит многих, но злой язык еще больше.

Лучше плыть в дырявой лодке, чем доверить тайну злой жене: ведь лодка только тело потопит, а эта всю жизнь погубит.

Мутный разум не родит ясного слова.

Пчела летит на звон, а мудрый спешит на полезную беседу.

Ленивый хуже больного: больной если лежит, то ест мало, а ленивый и лежа ест много.

Конец каждого дела обдумай перед началом.

Мать зла — лень.

Заткнутый сосуд и молчаливый человек подобны друг другу: неизвестно, что есть в том и в другом.

Пьяный хуже бесноватого. Бесноватый бесится на новый месяц, а пьяница бесится каждый день.

Кто красив, но глуп, подобен изголовью, набитому соломой, но покрытому паволокой (паволока — дорогая шелковая ткань).

Нига «Повесть об Акире.

Премудром» также содержит изречения, не утратившие своей злободневности и истинности и сегодня. Первоначально она распространялась в странах Востока еще в VII веке до н. э. Затем, нэряду с древнегреческими, древнеримскими и византийскими книгами, попала после крещения Руси в земли славян.

Вот отрывки из «Повести об Акире Премудром».

Лучше с умным таскать камни, чем с дураком пить вино.

Не будь сладок без меры, иначе тебя съедят, но и не будь без меры горьким, ибо тогда все станут избегать тебя.

Если не имеешь своего коня, то и на чужом не езди.

Умному скажешь слово, и он сердцем примет его, а глупому, если и кнутом бьешь, не вложишь в него ума.

Мзда (взятка) слепит судьям глаза.

Лучше послушать пьяного мудреца, чем трезвого глупца.

Лучше слепые глаза, чем слепое сердце.

Хорошая смерть — лучше плохой жизни.

Близкая овца лучше далекого вола.

Лучше один воробей в кулаке, чем стая воробьев, летящая по воздуху.

Сентенциозным (сентенция — изречение нравоучительного характера) сочинениям в виде сборников народных пословиц, поговорок и афоризмов примыкает другая группа литературных памятников — наставления, поучения и нравственные проповеди. В них ставились разные вопросы, занимавшие русских людей, в том числе и об ответственности властителей перед народом.

Во второй половине ХIII века появилось «Наставление тверского епископа Семена» полоцкому князю Константину, где этот вопрос ставился и разрешался четко и однозначно.

Приводим текст этого «Наставления...».

Полоцкий князь Константин, прозванный Безруким, собираясь укорить у себя на пиру своего тиуна (привилегированного слугу), спросил при всех епископа: «Владыко, где будет тиун на том свете?» Епископ Семен отвечал: «Где и князь!» Князь же, рассердившись, говорит епископу: «Тиун неправедно судит, взятки берет, имущество людей продает с торгов, мучит, зло все делает, а я-то при чем?» И говорит епископ: «Если князь хороший, богобоязненный, людей бережет, правду любит, то выбирает тиуном или иным начальником человека доброго и богобоязненного, исполненного страха Божия, разумного, праведного, творящего все по законам Божиим и судить умеющего. Тогда князь — в рай, и тиун — в рай. Если же князь лишен страха Божия, христиан не бережет, сирот не милует и вдовиц не жалеет, то ставит тиуном или начальником человека злого, Бога не боящегося, закона Божия не знающего, судить не умеющего, только для того, чтобы добывал князю имущество, а людей не щадил. Как взбесившегося человека напустил на людей, вручив ему меч, так и князь, дав округу злому человеку, губит людей. Тут и князь — в ад, и тиун — с ним в ад!».

Ц/реди множества «поучений», известных на Руси с ХI века, особенно популярным было афористичное «Наставление отца к сыну». Приводим его в сокращенном виде.

Сын мой, когда на рать с князем едешь, то езди с храбрыми впереди — и роду своему честь добудешь, и себе доброе имя... Слуг же твоих, сопровождающих тебя в пути, чадо, почитай и люби.

Сын мой, если хочешь достичь многого в глазах Бога и людей, то будь ко всем почтителен и добр ко всякому человеку и за глаза, и в глаза. Если над кем-нибудь смеются, ты похвали его и полюби и от Бога получишь вознаграждение и от защищенного тобой — почитание.

Конь познается на поле боя, другу же в беде добрый друг поможет. Верному другу цены нет, ничто на земле не может сравняться с дружбой его...

Все новое хорошо, но старое — всего лучше и крепче.

Тот, кто ищет земных благ, забывая о небесных, подобен человеку, который хочет иметь изображенного на стене пахаря, а не в поле пашущего.

Мудрый муж — мудрым и разумным друг, а друг убогим людям — Бог; муж мудрый если и беден, то премудростью владеет вместо богатства; богатство праведников — мир Бога ко всем людям; великое богатство — хороший разум...

Богатый муж, истине не наученный и неразумный, подобен ослу, взнузданному золотой уздой. Бедный и богобоязненный лучше его.

Жизнь скупых и сребролюбцев подобна поминкам: все вокруг плачут и нет веселящегося.

Грешник хуже горбатого: горбатый за собой носит уродство, а грешник — в себе.

Дом скупого, как облачная ночь, закрывающая от глаз многих свет и звезды.

Волк волка не губит, змея змею не ест, а человек человека погубит.

Часто поминай Бога: если же редко поминаешь — то думаешь и вспоминаешь о греховном.

Старого учить — будто мертвого лечить; старость и нищета — две язвы незаживающие.

Кораблю пристанище — гавань, жизни же человеческой — беспечалие, без печали весело жить.

Человек, если ты не знаешь, как спастись, и книг не умеешь читать, то просто не делай другому того, что самому не любо, и тем спасешься.

Нтересным и злободневным.

Представляется даже сегодня сочинение ХII века «Поучение Григория, епископа Белгородского». Григорий служил в Белгороде — небольшом городке под Киевом, и когда заменял киевского митрополита, то обращался с проповедью к прихожанам Софийского собора в Киеве.

Фрагменты одной из таких проповедей Григория и приводятся ниже.

И вы же все, сколько вас душу имеет человеческую и еще не совсем звероподобны, если видите, чей дом пожаром занимается и когда он совсем уж пропадает, не со рвением ли спешите, стараясь загасить огонь и пламя? Как же я, видя не одни лишь дома, но весь город и окрестности его пылающими и даже полностью сожженными, не воскорблю душою и не постараюсь загасить пламя? Что же это за пламя? Не тот ли это огонь, которым вы наполняетесь, когда пьете вино и мед или иные напитки безмерно, так что как будто от огня выгораете? Таков по рождению хмель: согревает и разжигает нутро, как душу погубляющее пламя. Пьяницы ведь не получат царства Божия, и от Бога они отгоняются и посылаются в вечный огонь. Я же ужасаюсь, раздумывая, как ликуют в вас бесы и торжествует в вас сатана, и радуется пьянству, чтимому вами, и даже детям своим велите вы поклоняться пьянству. И лишь тот праздник считаете вы славным, если все лежат, будто мертвые, как идолы, с разинутыми ртами, но с языками безгласными, с глазами открытыми, но не видящими, с ногами, которые не могут ходить!

Кто оплачет вас, от пьянства гибнущих? Нет человека несчастнее пьяницы... Дым отгоняет пчел, а пьянство прогонит и Святого духа. Пьяница весь из плоти, весь исполнен пороков и нечистот, пьяница не помышляет ни о каком благе.

Я рыдаю и плачу от того, что больше Христа вам угоден дьявол, ибо ему вы сотворяете радость. Как вы упьетесь, тогда вы блудите, скачете и кричите, поете и пляшете, и в дудки дудите, объедаетесь и упиваетесь... льстите, злопа-мятствуете, гневитесь, бранитесь, хулите и сердитесь, лжете и возноситесь, сквернословите и кощунствуете, ссоритесь и крадете, бьете и деретесь, празднословите и порицаете, обвиняете и много спите, укоряете и доносите, и море вам по колено...

Да и плясунья и пьяница жена — невеста Сатаны и супруга Дьявола.

Прекратите, братья, проклятое пьянство, ибо на радость нам дал Бог вино, а также в угодное время, а не на пьянство.

(&$ХV веке на Руси получило распространение еще одно «антиалкогольное» сочинение, приписываемое Кириллу, философу Словенскому. Называлось оно «Слово о Хмеле».

Вот его сокращенный текст.

Так говорит Хмель всякому человеку — не водитесь со мной, будете счастливы. Я же сильней всех плодов на земле, от корня сильного, от племени великого и многородного, мать же моя Богом создана. Ноги мои тонки, зато утроба ненасытна, руки же мои держат всю землю, а голова моя высокоумна — умом со мной никто не сравнится.

А кто подружится со мною и начнет любить меня, тотчас же того сделаю блудным, а Богу не молящимся, а в ночи не спящим, на молитву не встающим. А как проснется он — стон и печаль наложу на сердце, а когда встанет он с похмелья, голова у него болит, и очи его света не видят, и ничто доброе на ум не идет. И есть он не хочет, жаждет и горит душа его и еще пить хочет. Да и пропьет с похмелья чашу и другую, а там и многие пьет, так и напиваясь во все дни. И разбужу в нем похоти телесные, и потом ввергну его в большую погибель — город его или село опустошу, самого пущу по миру, а детей его продам в рабство.

Потому, братья, не уподобляйтесь им, долго не спите, много не лежите, вставайте рано, а ложитесь поздно, молитесь Богу, тогда не попадете в беду. Лежать долго — добра не добыть, а горя не избыть... Нужда-скудость у пьяницы дома сидят, а беды у него на плечах лежат, печаль и скорбь голодом позванивают, убожество у него в кошельке гнездо свило, привязалась к нему злая лень, как милая жена, а сон, как отец, а стенанья, как любимые дети...

Пьянство князьям и боярам землю опустошает, а достойных и свободных людей и мастеров повергает в рабство. Пьянство брата с братом ссорит, а мужа отлучает от жены. От пьянства болят ноги, дрожат руки и меркнет зрение. Пьянство не пускает в церковь и губит красоту лица.

Пьяница Богу молиться не хочет, книг не читает и не слушает, свет от глаз его заслонен. Если кто пьян умрет, то сам себе враг и убийца, а причащение его ненавистно Богу.

Так говорит Хмель, если познакомится со мною жена, какова бы ни была, а станет упиваться, учиню ее безумной, и будет ей всех людей горше. И воздвигну в ней похоти телесные, и будет посмешищем меж людьми, а от Бога будет отлучена и от церкви Божьей, так что лучше бы ей и не родиться.

'собое место в жанре поучений.

Занимает сочинение, принадлежащее перу великого киевского князя Владимира Всеволодовича Мономаха (1053—

1125).

Владимир Мономах был не только выдающимся правителем и воином, но и прекрасным писателем, оставившим свою биографию, названную «Поучение детям», ибо в ней было множество назиданий и советов. В этом «Поучении...» Мономах писал:

Без нужды не клянитесь, но, дав клятву и поцеловав крест к братье, соблюдайте клятву крепко.

Не гордитесь, ибо все мы смертны: сегодня живы, а завтра в гробу. В доме своем не полагайтесь на слуг, отроков и тиунов, чтобы не посмеялись приходящие к вам над вашим домом и над вашим обедом. Сами назначайте стражу и ночью, не разместив стражи, не ложитесь. Ложась, оружие с себя не снимайте. Куда поедете, не давайте вашим слугам притеснять жителей тех мест, по которым будете проезжать. Напротив, где сделаете остановку, напоите и накормите просящих. Чтите приходящих к вам гостей и послов. Если не можете оказать им почесть дарами, угостите их едою и питьем. Гости по всем землям разносят молву о человеке и создают ему славу или добрую, или худую. Больного посетите. Праху мертвеца поклонитесь, ибо все мы смертны. Не проходите мимо человека, не обратившись к нему с приветом и добрым словом. Жен своих любите, но не давайте жене власти над собой. Леность — мать всех пороков. Не ленитесь ни на что доброе, а особенно не будьте ленивы к церкви. Да не застанет вас солнце в постели. Узрев солнце, прославьте Бога и садитесь думать с дружиной, или судить людей, или поезжайте на охоту.

Памятники средневековой русской литературы.

Иг разряду наставнических произведений условно может быть отнесен и знаменитый «Домострой», составленный одним из сподвижников молодого Ивана Грозного, священником по имени Сильвестр, служившим в Благовещенском соборе Московского Кремля. В дни московского восстания 1547 года Сильвестр произнес яркую и смелую обличительную речь, которая произвела сильное впечатление на 17-летнего царя, после чего Иван приблизил его к себе.

Однако переменчивая внутренняя политика и болезненная неуравновешенность царя привели к тому, что через 13 лет Сильвестр был удален из Москвы, а еще через 6 лет умер в одном из северных монастырей. Сильвестр оставил много различных сочинений, в том числе новую редакцию «Домостроя» — свода правил, которым следовало руководствоваться горожанину, жившему в середине ХVI века.

Само название «Домострой» свидетельствует, что целью книги было научить, как строить семейный и хозяйственный быт, весь уклад дома.

Выдающийся русский мыслитель Василий Васильевич Розанов (1856—1919) так писал об этой книге в миниатюре, названной им «Домострой»:

«Вот когда я умру, он закроет мне глаза, мне и матери своей», — говорит отец при рождении первого сына. Это и есть «Домострой», великая идея которого, замечательно, ни разу не пробудилась в русской литературе ХIХ, да и.

ХVIII века, но которая была в Москве, и дал эту идею поп Сильвестр, друг Грозного, — друг и наставник.

Великий, прекрасный наставник.

Одна идея «Домостроя», Домо строя, есть уже великая, священная. Самое слово как прекрасно по изобретательности, по тому, как «составилось в уме» и, составившись, выговорилось филологически».

Иже предлагаются избран-

Ные фрагменты «Домостроя».

В монастырях, и в больницах, и в пустынях, и в темницах заключенных посещай, и милостыню, по силе, подавай, и, видя их беду и скорбь и всякую нужду, помогай им сколько возможно; и не отвергни всякого больного и бедного, нуждающегося и нищего, но приведи к себе домой и напои, накорми, согрей и одень со всею любовью и с чистою совестью. А умершим своим родителям твори память: приноси милостыню в церкви и корми голодных у себя дома и за то и сам будешь в Божьей милости.

•к -к к.

Царя бойся и служи ему верно, и всегда о нем Бога моли и не лги ему никогда, но с покорностью говори ему правду, как самому Богу, и во всем ему повинуйся... Старшим воздавай честь и уважение, средних почитай как братьев, слабосильных и больных привечай любовью, младших же люби как собственных детей; не делай зла ни одному из созданий Божьих; ни в чем не желай славы суетной, земной, но проси у Бога вечного блаженства; всякую печаль и притеснение переноси кротко, не мсти обидевшим тебя, и моли за тех, кто оскорблял тебя; не воздавай зла за зло, не осуждай согрешивших, но помни о собственных грехах. Не слушай злых советов и отвращайся от них; следуй тем, кто живет праведно, и их деяния запиши в своем сердце и сам посту-

Паи так же, как и они.

■к -к -к.

Наказывай сына своего с молодости, и тогда успокоит он тебя на старости твоих лет и даст красоту душе твоей. И не жалей, когда бьешь его, потому что от побоев он не умрет, но только здоровее будет, и ты, когда бьешь тело его, избавляешь от погибели душу его. Если же у тебя есть дочь, и ее держи в страхе и пусть будет тебе послушна и следи за нею, чтобы не посрамила тебя и непорочной вышла замуж.

* * *

Дети, послушайте заповеди Господни: любите отца своего и мать свою, и слушайтесь их, и повинуйтесь им, по-божески, во всем. И старость их почитайте, и немощность их, и печали, и болезни всякие от всей души несите на себе... А если же кто злословит или же оскорбляет родителей своих или же клянет их и ругает, тот перед Богом грешен и людьми проклят. А если кто бьет отца или мать, то того следует отлучать от церкви и предавать жестокой гражданской казни, вплоть до смерти... Кто же дает спокойную жизнь матери своей и угождает отцу своему, пребудет во блаженстве. Отчее благословение дом утвердит, и молитва матери избавит от всяческих несчастий...

•к -к -к.

Всякую работу и всякое дело надо делать с молитвой и доброй беседой или же в молчании, а если во время работы будут произноситься праздные или грязные слова, или же работающий станет роптать, смеяться, или, того хуже, кощунствовать, или же петь непотребные песни, то от такой работы милость Божия отступит и все то дело, еда или же питье, будут сделаны плохо, Богу на гнев, а людям и не мило и не прочно, а яства и пития — не вкусны и не сладки и только дьяволу и его слугам в угоду и на радость.

А кто в еде и в питье и во всяком деле не чисто работает, и во всяком мастерстве что украдет, или подмешает, или подменит, то и эти его дела будут неугодны Богу, и за все то ответит он в день Страшного Суда...

•к -к к.

А если дарует Бог жену добрую, то такая жена дороже многоцветного камня, и она делает мужу все, что идет во благо ему... И оiiа, подобно кораблю, совершающему приобретение множества товаров, собирает в себе богатство. И встает по ночам, чтобы дать дело слугам, и не покладает собственных рук сама, занимаясь множеством дел. И детей своих поучает и слуг, и не угасает светильник ее всю ночь. Руки же свои простирает добрая жена на полезные дела, и милость свою простирает она больным и бедным, а пищу подает нищим. И не заботится у такой жены муж о ее доме, ибо делает она и своему мужу, и себе самой, и детям, и домочадцам прекрасные различные одежды, и веселит его, и продлевает его жизнь, и наполняет жизнь его радостью, принося мужу уважение от многих. Жена, которая честна по отношению к своему мужу, во-первых, будет благословенна, ибо выполняет Божию заповедь, и, во-вторых, достойна людской похвалы.

К к *

Добрая, трудолюбивая и молчаливая жена есть венец мужу своему. Блажен и муж у такой жены... И если у мужа жена добра, то за то и мужу и честь и хвала.

•к к к.

И следует и самому себе всегда помнить, и жену, и детей, и домочадцев своих учить: не красть, не лгать, не клеветать, не завидовать. Не обижать, не оговаривать, не прельщаться на чужое добро, не осуждать кого-либо, не пьянствовать, не высмеивать ближних своих, не помнить зла, не гневаться ни на кого, старшим быть послушными и покорными, к средним относиться с любовью, к младшим и к больным — приветливым и милостивым. Со всяким делом управляться без проволочки. Нанятого в дом работника не обижать, но самому всякую обиду переносить и на поношение и укоризну не обижаться... А домочадцев своих учи страху Божию и всяческой добродетели, и сам твори ее.

■к к к.

. t.

И во всяком обиходе, и в лавке, и во всяком товаре, и в деньгах, и в доме, и в дворовом запасе, и в рукоделии, и в займах, и в долгах, во всем иметь сметливость и сообразительность и потому жить и держать обиход по правилу: по приходу и расход.

К к к.

А у жены бы отнюдь никоим образом не должно быть ни вина, ни пива, ни меда. Питие должно быть в погребе да на леднике. А жене следует и дома, и в гостях пить бесхмель-ную брагу и квас. Более всего жене следует оберегаться всяких злых дел: не обговаривать слуг ложью и не держать на них сердца, и не рассказывать мужу домашних сплетен и ничего не прибавлять и не выдумывать, а говорить все по правде.

(2/д древней и средневековой Руси было очень много людей, умеющих читать и писать. Во всяком случае, их было ничуть не меньше, чем в любой западноевропейской стране. И потому самой распространенной книгой была азбука.

«Азбука — ступенька к мудрости», — говорит одна из русских пословиц. Слово это произошло от слияния двух первых букв старого русского алфавита «а» и «б», так как буква «а» называлась «аз», а «б» — «буки». Первую печатную русскую, а точнее — славяно-русскую азбуку выпустил знаменитый первопечатник Иван Федоров во Львове в 1574 году, а затем в 1578 году в имении князя Константина Острожского — еще одну.

В России первая печатная азбука была выпущена в 1634 году и по фамилии управляющего Московским печатным двором Василия Федоровича Бурцова-Протопопова называлась азбукой Бурцова, хотя правильнее ее следовало бы назвать уже не азбукой, а букварем, ибо название книги было «Букварь языка словенска, сиречь начало учения детем ».

В кратком предисловии говорилось, что книга предназначается для того, чтобы «по всей Великой России разсеять грамоту».

В 1694 году вышел первый иллюстрированный букварь, составленный широкообразованным монахом Карионом Истоминым, одним из первых русских просветителей, поэтом и переводчиком с латинского языка многих богословских, исторических и педагогических книг. Букварь Истомина предназначался «имущим учитися отрокам и отроковицам» и призывал их не только к учебе, но и к «добродетельному житию».

Вместо церковных текстов в букваре Истомина было собрано множество нравоучительных стихов о пользе учения, труда, наук и знания, а иллюстрации — всего их было четыреста — хорошо дополняли тексты букваря.

Всего же только до конца ХVIII столетия в России было издано более двух десятков разных букварей, причем автором одного из них была императрица Екатерина II.

(fеi/бюсле того как вы прочитали краткую историю русской азбуки, предлагаем одну из широко известных и любимых повестей средневековой Руси «Шемякин суд».

Эта повесть появилась в ХVII веке и сразу же стала настолько популярной, что по имени одного из ее героев — судьи Шемяки — несправедливый суд стали называть Шемякиным судом.

Жили два брата — богатый и бедный. Бедный одолжил у богатого лощадь, но из-за того, что у него не было хомута, привязал лошадь к своим саням ее собственным хвостом. Лошадь рванула сани и оторвала себе хвост. Когда бедный брат стал возвращать богатому брату лощадь, тот не взял ее, а повел бедняка в город к судье Шемяке. По дороге остановились братья в селе, в избе у попа. Бедный прилег отдохнуть на полати, но сорвался и задавил младенца в зыбке — попова сына. Наутро уже и поп пошел к судье, чтобы обвинить бедного брата в смерти сына-младенца. Бедный же, идя к судье, от отчаяния решил покончить с собой, и, когда переходили они все трое через мост надо рвом перед городскими воротами, бедный прыгнул в ров, желая убиться насмерть. Однако не тут-то было. По дну рва в это время некто вез своего отца-старика мыться в баню. На этого-то старика и упал бедняк и задавил его насмерть.

И привели бедняка к судье, обвиняя уже в трех преступлениях. Бедняк же, размышляя, как ему избавиться от напасти, взял камень, завернул его в платок и положил в шапку.

Первым бил челом судье брат, обвинивший бедняка в том, что он обезобразил взятую у него лошадь.

«Ответствуй!» — сказал судья Шемяка, и бедный, не зная, как оправдаться, показал судье завернутый в платок камень. А судья подумал, что это узелок с золотом, и сказал богатому брату: «Не бери у него лошади, пока у той не вырастет хвост».

По второму делу, снова увидев узелок, судья решил так: «Коли он у тебя сына зашиб, отдай ему свою жену-попадью до тех пор, пока от попадьи не добудет он ребенка тебе».

По третьему делу, снова увидев узелок, судья решил так: «Взойди на мост, — сказал он сыну убитого старика, — а убийца твоего отца пусть станет под мостом. И ты с моста упади на него и убей его, как он убил твоего отца». Когда все они вышли из суда, богатый брат решил, не дожидаясь, пока у лошади отрастет хвост, купить ее у бедного за пять рублей. Поп за жену отдал бедному десять рублей. И третий тоже дал ему денег, побоявшись прыгать с моста в ров.

Судья же прислал к бедному своего слугу и велел взять узелки, которые бедняк ему показывал. А бедняк показал слуге камень и сказал: «Если бы он не по мне стал судить, я бы его тем камнем убил». И когда судья от слуги обо всем этом узнал, то поблагодарил Бога за то, что рассудил все дела именно так, потому что иначе бедняк его убил бы.

Историческая мозаика.

J^иiее следуют различные сюжеты из жизни России ХII—ХVII веков, расположенные в хронологической последовательности.

Древнерусские повести порой были очень документальны и сохраняли множество конкретных деталей того события, о котором сообщали. Такой, например, является «Повесть об убиении Андрея Боголюбского» (около 1111 — 1174). Повесть сообщает: «В год 6683 убит был великий князь Андрей Суздальский, сын Юрия, внук Владимира Мономаха, июня месяца в 28 день, в канун праздника Святых Апостолов. И была тогда суббота».

Рассказав о многих достоинствах князя, автор «Повести...» восклицает: «Ибо если бы не беда — не было б венца, если бы не мука — не было бы благодати: всякий, живущий добродетельно, не может быть без множества врагов».

А враги у князя были, и автор «Повести...» знал о том точно. «Итак, — пишет он, — состоялся в пятницу на обедне коварный совет злодеев преступных. И был у князя Яким, слуга, которому он доверял. Узнав от кого-то, что брата его велел князь казнить, возбудился он по дьявольскому наущению и примчался с криками к друзьям своим, злым сообщникам... и стал говорить: «Сегодня его казнил, а завтра — нас, так промыслим о князе этом!».

Как настала ночь, они, прибежав и схвативши оружие, пошли на князя, как дикие звери, но пока шли они к спальне его, пронзил их и страх, и трепет. И бежали с крыльца, спустясь в погреба, напились вина... И так, упившись вином, взошли на крыльцо. Главарем же убийц был Петр, зять Кучки, Анбал же, Яс родом, Колючник, да Яким, да Кучковичи — всего числом двадцать зловредных убийц... Когда приблизились они к спальне, где блаженный князь Андрей возлежал, позвал один, став у дверей: «Господин мой! Господин мой...» И тот отозвался: «Кто здесь?» Тот же сказал: «Прокопий», но в сомненье князь произнес: «О, малый, не Прокопий». Те же, подскочив к дверям и поняв, что князь здесь, начали бить в двери и силой выломили их. Блаженный же вскочил, хотел схватить меч, но не было тут меча, ибо в тот день взял его Ан-бал-ключник, а был его меч мечом святого Бориса. И ворвались двое убийц, и набросились на него, и князь швырнул одного под себя, а другие, решив, что повержен князь, впотьмах поразили своего; но после, разглядев князя, схватились с ним сильно, ибо был он силен. И рубили его мечами и саблями, и раны копьем ему нанесли... Решив, что убили его окончательно, взяв раненого своего, понесли его вон и, вздрагивая, ушли. Князь же, внезапно выйдя за ними, начал рыгать и стонать от боли... Те же, услышав голос, воротились снова к нему... И так, запалив свечи, отыскали его по кровавому следу... И пока он молился о грехах своих Богу, сидя за лестничным столбом, заговорщики долго искали его и увидели сидящим, подобно непорочному агнцу. И тут проклятые подскочили и прикончили его».

Таков один из первых историко-детективных сюжетов, оставленных нам неизвестным современником события, произошедшего в ХII веке.

(£^^еликий киевский князь Владимир Мономах, сын киевского князя Всеволода и дочери византийского императора Константина Мономаха (по-гречески «мономах» — «единоборец»), по широко распространенной на Руси легенде, получил от своего деда царский венец, золотую цепь и бармы — дорогие оплечья византийских императоров. На самом же деле шапка Мономаха была изготовлена среднеазиатскими мастерами ХIV века и представляет собой остроконечный золотой филигранный головной убор.

«...Ох, тяжела ты, шапка Мономаха» — строка из народной трагедии А. С. Пушкина «Борис Годунов», написанной в 1831 году, ставшая крылатым выражением, означавшим тяжесть управления страной, тяжесть царского венца, ибо шапкой Мономаха венчались на царство московские великие князья и русские цари.

Шапкой Мономаха впервые был венчан на царство Иван Васильевич Грозный, а после него — все русские цари до Петра I включительно.

Лишь с 1721 года шапка Мономаха на коронационных торжествах был заменена короной Российской империи, ибо как раз с этого времени Россия стала империей.

Еди русских легенд одной из.

Самых поэтичных является легенда о граде Китеже. Этот невидимый сказочный город народная молва расположила на дне озера Светлояр, находящегося в Семеновском районе Нижегородской области. Это почти идеально круглое озеро редкой для Поволжья глубины — до 30 метров — имеет необычайно чистую прозрачную воду, уровень которой одинаков в любое время года. Рассказывают, что оно связано подземным протоком с Волгой, откуда попадают в него невиданные чудовища. Еще рассказывают, что в тихую погоду из-под воды доносится колокольный звон. Воде этой приписываются целебные свойства, и, по местным поверьям, чтобы вода оставалась чистой, в Светлояре нельзя купаться, а плавать по озеру можно только в долбленых лодках местного производства.

Однако когда говорят о самом граде Китеже, то помещают его в разных местах — и на дне Светлояра, и под береговыми холмами, и/на берегах. В последнем случае добавляют, что Китеж хотя и стоит по берегам, но остается силой древнего волшебства невидим.

Письменно легенда о граде Китеже была зафиксирована в конце ХVIII века в «Книге, глаголемой летописец», или «Китежский летописец». В ней рассказывалось, что последний владимирский великий князь домонгольского периода Георгий Всеволодович однажды сел в струг и поплыл из Ярославля вниз по Волге. Во время этой поездки он заложил город Городец на месте древнего города Радилова и основал мужской монастырь. Этот Городец называли малым Китежем. В ста верстах от него в заволжских лесах за рекой Керженец Георгий остановился на берегу озера Светлояр. И увидев, что озеро это прекрасно, а место многолюдно, велел построить на его берегах город и крепость Большой Китеж. Сам же уехал в Псков.

Когда орды хана Батыя ворвались на Русь, Георгий выступил против татар, но потерпел поражение и бежал сначала в Городец, а потом и в Большой Китеж? Ордынцы взяли Городец и стали пытать его жителей, добиваясь, чтобы они указали им путь к Светлояру. И один из жителей — Гришка Кутерьма, не выдержав мук, привел войска Батыя на берега Светлояра. Татары захватили град Китеж и убили князя Георгия Всеволодовича, после чего повоевали всю русскую землю, а град Китеж в один прекрасный миг стал невидим и пребудет таковым до второго пришествия Христа.

Невидимый град Китеж может увидеть лишь праведник, человек чистого сердца, утверждает легенда.

v <!рказание о житии Александра Невского» было написано после смерти князя Александра Ярославича в монастыре Рождества Богородицы во Владимире, где Невский был похоронен, скончавшись по дороге из Орды во Владимир в 1263 году. Автор «Сказания...» знал князя Александра и был свидетелем его жизни и подвигов.

Опуская традиционные элементы, присущие жанру житий, дадим лишь фактологию, сохраненную памятником.

Сей князь Александр родился от князя великого Ярослава и Феодосии. И курчав он был, как никто другой, и голос его, как труба в народе, лицо его, как лицо Иосифа, которого египетский царь поставил вторым царем в Египте, сила же его была частью от силы Самсона, и дал ему Бог премудрость Соломона, храбрость же его, как у царя римского Веспасиана, который покорил всю землю Иудейскую. Так же и князь Александр — побеждал, но был непобедим.

Услышав о такой доблести князя Александра, король страны Римской из Северной земли собрал силу великую и, наполнив многие корабли полками своими, двинулся с огромным войском, пыхая духом ратным. И пришел в Неву, опьяненный безумием, и отправил послов своих, возгордившись, в Новогород, к князю Александру, говоря: «Если можешь, защищайся, ибо я уже здесь и разоряю землю твою».

Александр же, услышав такие слова, разгорелся сердцем, и вошел в церковь Святой Софии, и, упав на колени пред алтарем, начал молиться... И, окончив молитву, он встал, поклонился архиепископу. Архиепископ же был тогда Спиридон, он благословил его и отпустил. Князь же, выйдя из церкви, начал ободрять дружину свою, говоря: «Не в силе Бог, но в правде». Сказав это, пошел на врагов с малой дружиной, не дожидаясь своего большого войска. И выступил на них в воскресенье 15 июля, имея веру великую к святым мученикам Борису и Глебу.

И был один муж, старейшина земли Ижорской, именем Пелгусий, ему поручена была ночная стража на море. Был он крещен и жил среди рода своего язычников, наречено же имя ему в святом крещении Филипп.

Узнав о силе неприятеля, он вышел навстречу князю Александру, чтоб рассказать ему о станах врагов. Стоял он на берегу моря, наблюдая за обоими путями, и провел всю ночь без сна. Когда же начало всходить солнце, он услышал шум сильный на море и увидел один насад, плывущий по морю, и стоящих среди насада святых мучеников Бориса и Глеба в красных одеждах, держащих руки на плечах друг друга. Гребцы же сидели, словно мглою одетые. Произнес Борис: «Брат Глеб, вели грести, да поможем сроднику своему Александру».

Вскоре после этого пришел Александр, и Пелгусий, радостно встретив князя, поведал ему одному о видении. Князь же сказал ему: «Не рассказывай этого никому».

После того Александр поспешил напасть на врагов в шестом часу дня, и была сеча великая с римлянами, и перебил их князь/ бесчисленное множество, а на лице самого короля оставил след острого копья своего.

Проявили себя здесь шесть храбрых, как он, мужей из полка Александра. Первый — по имени Гаврило Олексич, второй — по имени Сбыслав Якунович, новгородец, третий — Яков, родом полочанин, четвертый — новгородец, по имени Месиа, пятый — из младшей дружины, по имени Сава, шестой — из слуг Александра, по имени Ратмир.

Все это слышал я от господина своего великого князя Александра и от иных, участвовавших в этой битве...

На второй же год после возвращения с победою князя Александра вновь пришли из западной страны и построили город на земле Александровой. Князь же Александр вскоре пошел и разрушил город их до основания, а их самих — одних повесил, других с собою увел, а иных, помиловав, отпустил.

На третий год, в зимнее время, пошел он с великой силой на землю немецкую, чтобы не хвастались, говоря: «Покорим себе славянский народ».

А был ими уже взят город Псков и наместники немецкие посажены. Он же вскоре изгнал их из Пскова и немцев перебил, а иных связал, а город освободил от безбожных немцев, а землю их повоевал и пожег и пленных взял бесчисленное множество, а других перебил. Немцы же, дерзкие, соединились и сказали: «Пойдем, и победим Александра, и захватим его».

Когда же приблизились немцы, то проведали о них стражи. Князь же Александр приготовился к бою, и пошли они друг против друга, и покрылось озеро Чудское множеством тех и других воинов. Отец Александра, Ярослав, прислал ему на помощь младшего брата Андрея с большой дружиной. Да и у князя Александра было много храбрых воинов...

Была же тогда суббота, и, когда взошло солнце, сошлись противники. И была сеча жестокая, и стоял треск от ломающихся копий и звон от ударов мечей, казалось, что двинулось замерзшее озеро, и не было видно льда, ибо покрылся он кровью... И возвратился князь Александр с победой славной, и было много пленных в войске его.

(Далее автор «Сказания» сообщает о других славных победах Александра и о том, как сумел он поладить с ханом Батыем, дважды вызывавшим его в Орду. Завершается «Сказание» описанием второй поездки к монголам, болезни и смерти князя.).

...Великий князь Александр возвратился из Орды от царя, и дошел до Нижнего Новгорода, и там занемог, и, прибыв в Городец, разболелся... Много потрудившись Богу, он оставил царство земное и стал монахом, ибо имел безмерное желание принять ангельский образ. Сподобил же его Бог и больший чин принять — схиму. И так с миром Богу дух свой предал месяца ноября в 14 день, на память святого апостола Филиппа.

(Следует пояснить, что русские князья и цари нередко перед смертью, часто и на смертном одре, постригались в монахи, меняя имя. Считалось, что, становясь монахом, человек начинает новую жизнь и все, что было с ним до сих пор, предается забвению, а все его грехи прощаются.

Александр Невский был после смерти канонизирован и причислен к лику святых.

А Псковщине сохранилось.

Предание, что Александр Невский построил свои рати на Чудском озере неподалеку от Вороньего камня — огромного валуна, лежавшего на Вороньем острове. Сам же князь во время сражения стоял на вершине Вороньего камня и оттуда руководил ходом боя. Со временем волны Чудского озера размыли остров, он ушел под воду, и вместе с ним оказался под водой и Вороний камень.

Однако и после Ледового побоища немецкие рыцари не оставляли Псков в покое и нередко наведывались на своих кораблях в Причудье. Чаще всего они производили набеги ночью, но когда проходили их корабли над Вороньим камнем, чудесная сила якобы поднимала камень со дна и он разбрасывал и топил вражеские корабли.

(&$"оды правления московского князя Ивана Даниловича Калиты (1325—1340), прозвище которого означало «денежный мешок», Москва стала центром собирания сил и средств для грядущей борьбы с монголо-татарами. Калита по воле золотоордынских ханов стал главным сборщиком податей с разных русских земель и городов, оставляя значительную часть денег в Москве.

Иван Калита оставил после своей смерти сильное княжество и, передав московский трон сыну Семену, прозванному Гордым, так усилил власть и значение московского князя, что именно Семен Иванович Гордый первым из русских князей стал носить титул великого князя всея Руси.

<2>^итва на Куликовом поле, произошедшая 8 сентября 1380 года между войсками великого князя московского Дмитрия Ивановича Донского и золотоордынского темника Мамая, имела поучительную предысторию. Дмитрий занял московский великокняжеский престол, когда ему было девять лет. Регентом при Дмитрии, пока он не стал совершеннолетним, состоял крестник его деда, Ивана Калиты, боярин Елевферий Федорович Бя-конт, вступивший на митрополичью кафедру всея Руси под именем Алексия I. Он оказал сильнейшее воздействие на юного Дмитрия, руководя и правительством Москвы, и всей Русской православной церковью.

Куликовская битва.

Стараниями князя в 1367—1368 годах в Москве началось строительство белокаменного Кремля, и в это же время усердием митрополита Алексия были заложены каменные монастыри — Андроников, Чудов и Алексеевский — «боевое оплечье» Кремля.

Алексий поддерживал Дмитрия в его многолетней борьбе с враждебными Москве тверскими князьями, опиравшимися на Золотую Орду, вот уже полтора века угнетавшую русскую землю. В Орде опасались усиления Москвы и окончательного превращения ее в общерусский центр сопротивления захватчикам.

Летом 1380 года более чем стотысячная монголо-татарская рать, возглавляемая темником Мамаем, двинулась с северо-востока к Оке, а с юга шел к Оке союзный Мамаю великий литовский князь Ягайло.

Дмитрий Иванович, узнав об этом, разослал гонцов к союзным Москве русским князьям от Белого озера и Ярославля до Брянска. По призыву Дмитрия под его знамена сошлось примерно столько же войск, что и у Мамая. К 15 августа все русские рати должны были прийти в Коломну, а Дмитрий отправился в Троицкий монастырь, игуменом которого вот уже более четверти века был отец Сергий, славившийся по всей Руси своею святостью и мудростью. Из-за того, что он пришел в монастырь из соседнего Радонежа, Сергия стали называть Радонежским. К 1380 году слава о нем перешагнула границы Руси, и о Сергии знали и в.

Константинополе, и в Греции, и в Болгарии. За два года до приезда князя Дмитрия в Троицкий монастырь умер митрополит Алексий, просивший Сергия перед смертью занять место главы Русской православной церкви. Однако просьбы митрополита троицким игуменом были отвергнуты, и Вселенский константинопольский патриарх Филофей назначил на Русь митрополитом серба Киприана.

Слава Сергия от того не потускнела, а его авторитет, как святителя и подвижника, возрос еще более. Поэтому князь Дмитрий Иванович попросил у отца Сергия благословения на битву и, выслушав наставления, взял с собой в поход двух монахов — Александра Пересвета и Романа Ослябю. Первый из них — Пересвет — до пострижения был брянским боярином и искусным воином.

Сергий Радонежский предсказал Дмитрию, что грядущая сеча будет кровавой и ужасной, но Бог дарует победу его войску.

Меж тем почти все русские рати пришли в Коломну и 20 августа двинулись на юг к устью реки Лопасни, куда один за другим подходили полки союзных Дмитрию князей, не поспевшие к сроку в Коломну. К концу августа при слиянии Оки и Лопасни собрались все войска Дмитрия и.

1 сентября, переправившись на южный берег Оки, двинулись к Дону. Через пять дней войска достигли назначенного рубежа.

В ночь с 7 на 8 сентября 1380 года русские полки начали переходить через Дон и выстраиваться в боевые порядки при устье неширокой реки Непрядвы на огромном Куликовом поле.

Впереди стал передовой полк, за ним — большой полк, а на его флангах — полки правой и левой руки. За левым флангом, в густой дубраве, втайне от противника спрятался засадный полк, которым командовали московский воевода боярин Боброк-Волынский и двоюродный брат Дмитрия серпуховской князь Владимир Андреевич Храбрый.

Сражение началось традиционным поединком двух сильнейших воинов того и другого войска. Из русских рядов выехал Александр Пересвет, из ордынских — знаменитый богатырь Темир-Мурза, известный у русских под именем Челибея. Воины помчались навстречу друг другу, припав к шеям коней и выставив тяжелые и длинные пики. Они сшиблись на бешеном скаку, выбив друг друга из седла. Челибей рухнул замертво, в грудь Пересвета вдавился тяжелый наперсный крест, и он тоже скончался почти мгновенно.

Дмитрий Иванович перед самым началом сражения снял с себя дорогие великокняжеские доспехи и надел их на своего любимца Михаила Бренка, поставив его под свое знамя, а сам, одевшись простым воином, вошел в ряды большого полка и смешался с ратниками. Как только Пересвет и Челибей пали мертвыми, две человеческие лавины ринулись навстречу друг другу, вступив в сражение, равного которому еще не было. На первых порах успех сопутствовал ордынцам: их конница, стоявшая в авангарде армии, смяла передовой полк и стала теснить большой. Пришедшая на помощь русская конница на какое-то время выправила положение, но вскоре великокняжеские рати стали отступать на фронте в десять верст, неся тяжелые потери.

Потом летописцы записали, что на Куликовом поле кровь лилась, как вода, что лошади шли по телам павших, что воины задыхались от тесноты, а пешая русская рать сначала гнулась, как трава под ветром, а потом легла, как скошенное сено. Мамай, стоя в тылу своих войск на высоком Красном холме, уже торжествовал победу, как вдруг из леса вылетела русская конница. Это пошел в бой засадный полк Боброка-Волынского и князя Владимира Андреевича Храброго.

Засадный полк нанес удар в самое подходящее время, и армия Орды побежала. В первых рядах отступающих были темник Мамай и военачальники, окружавшие его на Красном холме. Русская конница гнала ордынцев пятьдесят верст и остановилась только на берегах реки Мечи.

Оставшиеся на Куликовом поле воины-пехотинцы стали подбирать раненых, хоронить убитых, подсчитывать свои и вражеские потери. Разбирая груды мертвых тел, воины нашли князя Дмитрия Ивановича, лежавшего без признаков жизни, в рваной кольчуге, без шлема, с помятым щитом. Князь не был ранен, а только сильно побит и контужен.

Дмитрий Иванович с трудом пришел в себя, но радость победы смешалась в его душе с великой горечью, когда он узнал, что в сражении погибли десятки тысяч его воинов. О том, какой была численность русского войка в Куликовской битве и какими в тот день были потери, не знаем мы и сегодня — настолько противоречивы и неточны сведения об этом. Одни исследователи полагают, что в сражении участвовало до 300 тысяч человек, другие — 200 тысяч. Потери исчисляют от 40 до 100 тысяч воинов с каждой стороны.

Семь сюжетов из русской истории ХV—ХVI веков.

J^Liее следуют три независимые друг от друга истории, которые, однако, тесно связаны между собой. Первая объясняет старинное выражение «дар Валдая», принадлежащее Федору Николаевичу Глинке (1786—1880) — поэту и публицисту, декабристу, автору многих популярных песен: «Вот мчится тройка удалая», «Не слышно шуму городского» и других. В первой из них и встречается выражение «дар Валдая».

И мчится тройка удалая В Казань дорогой столбовой,

И колокольчик — дар Валдая —

Гудит, качаясь, под дугой.

Не каждому современному читателю будет понятно и выражение «столбовая дорога». Так назывались только большие почтовые тракты, вдоль которых стояли верстовые столбы. Отсюда — столбовая дорога.

И еще. Колокольчики привешивались чаще всего под дугой ямщицких, фельдъегерских и других скоростных троек. Крепились они к дуге проволочным колечком, которое называлось зга. Отсюда пошло выражение «ни зги не видно», означающее полную тьму, когда ямщик или седок не видели даже этого'поддужного колечка.

Валдай, тогда уездный город Новгородской губернии, назван в стихотворении Глинки далеко не случайно. Именно он славился производством ямских колокольчиков.

Том, почему именно Валдай был центром их изготовления, рассказывает такая легенда: в 1478 году московские рати великого князя Ивана III присоединили Новгород к Москве и в знак того, что с вольностями господина Великого Новгорода покончено, Иван III велел снять вечевой новгородский колокол и отвезти его в Москву.

Однако по дороге, возле Валдая, колокол сорвался с саней и упал на дно глубокого оврага. Падая по крутому склону, он разбился на тысячи кусочков, из которых впоследствии и были сделаны ямские валдайские колокольчики.

W -

СФ наконец, к этой же серии примыкает и еще одна история — легенда, которую отстаивают псковичи. По их версии, великий московский князь Василий III велел спустить псковский вечевой колокол с Троицкой звонницы. Палач тяжелым молотом отбил у колокола его медные уши, сквозь которые продевались подвесные канаты. Потом колокол повезли на Снетогорское подворье церкви Иоанна Богослова и сбросили в заранее выкопанную яму, будто узника в темницу заключили. Но колокол не оставили в покое и там. На третий день погрузили его в сани и повезли в Москву. Только не довезли. На Валдае сани с колоколом встретили слуги великого князя московского Василия III и велели разбить колокол на куски, а куски разбросать во все стороны. *

Все так и было сделано. А осенью из этих кусочков выросли маленькие колокольчики...

! '

Еперь вам предлагаются.

Четыре сюжета из эпохи Ивана Грозного.

...Существует мнение ученых, что первыми наградами для воинов и воевод в Киевской Руси были золотые шейные гривны, напоминающие шейный браслет. Другой наградой и знаком достоинства были золотые цепи, а также золотые цепи с крестом на конце.

В ХVI веке довольно широкое распространение получили награды, сделанные из сплава золотых монет, чаще всего венгерских и португальских.

В 1551 году такими золотыми наградами были отмечены строители крепости Свияжск (при слиянии реки Свияги с Волгой) за то, что поставили ее всего за четыре недели из сплавленных по Волге деталей, сделанных заранее в Угличе.

В 1558 году ими награждаются казаки князя Дмитрия Ивановича Вишневецкого, черкасского старосты, пославшего отряд на помощь русским войскам во время их похода в Крым. На следующий год такие же награды получают русские стрельцы и казаки Даниила Адашева за поход по Днепру.

Сам Иван Грозный наградил себя и своего старшего сына царевича Ивана за участие в первом Ливонском походе 1558 года золотой цепью с золотой же медалью. Это был первый случай в истории России, когда царь из собственных рук получал награду для самого себя. Такой случай можно было бы посчитать курьезом, но ведь Иван IV официально считался первым русским царем и никакой традиции не нарушал, хотя бы потому, что ее не существовало.

Времени Ивана Грозного.

Относится и появление нового слова «опричник». Это слово в изначальном смысле означало «кроме» (опричь). Оно появилось в 1565 году, когда Иван Грозный, опасаясь боярских заговоров и покушений на свою жизнь, создал в государстве особый удел и назвал его опричниной. Остальная часть государства называлась земщиной. На средства, собираемые в опричнине, содержалось особое войско, которое и состояло из опричников.

Так как это войско было личной охраной Ивана Грозного и к тому же участвовало в карательных экспедициях и погромах на всей территории Руси, слово «опричник» стало синонимом жестокости, произвола и собачьей преданности деспоту — своему хозяину.

Рь Иван Грозный, унижая своих политических противников, чаще всего подвергал их заточению в тюрьмы, ссылал на окраины государства, а нередко предавал мучительным казням. Если же он хотел только поглумиться над каким-нибудь вельможей знатного рода, то мог обратить его в шута или же, нарядив в вывернутую наизнанку шубу, провезти по Москве, посадив на клячу, причем повернув его при этом лицом к хвосту лошади.

Вот эта-то вывернутая наизнанку шуба, одетая -на опального боярина или князя, и породила словосочетание « шиворот-навыворот».

Атный московский боярин.

Федор Степанович Колычев (1507—1569), когда сравнялось ему тридцать лет, отринул от себя мирские соблазны и ушел на Соловки, где еще в первой половине ХV века двумя святыми старцами Зосимой и Савватием был поставлен монастырь, славившийся строгостью устава и великим благочестием. Колычев вскоре стал игуменом монастыря. Именно в годы его игуменства Соловецкий монастырь стал знаменит на всю Россию и превратился в процветающую обитель, куда стекались тысячи паломников. Сам же игумен слыл мужем суровым и праведным и имел огромный авторитет в народе.

Царь Иван во второй год опричнины уговорил его стать митрополитом Московским — высшим иерархом Русской православной церкви. Колычев согласился при условии, что опричные казни будут прекращены, и встал на митрополию под именем Филиппа. Однако царь обманул митрополита и продолжал убийства и казни. Тогда, во время церковной службы, бесстрашный Филипп сказал Грозному:

— Государь! Убойся суда Божьего! Мы здесь приносим Богу бескровную жертву, а за алтарем льется невинная кровь христианская. Ты высок на троне, но ты также человек.

Через некоторое время Грозный велел схватить митрополита и бросить его в тюрьму. Туда же, в тюрьму, он велел принести отрубленную голову одного из родственников Филиппа. Затем опального митрополита увезли в Тверской От-рочь монастырь, и там главарь опричников Малюта Скура-тов-Бельский задушил его.

6-^арь презрительно называл Филиппа Филькой, и когда, еще при жизни Колычева, получал от него увещевательные письма, в которых тот призывал Ивана смириться и одуматься, именовал эти послания «Филькиными грамотами». Так в русском языке появилось уничижительное выражение «Филькина грамота», означающее неграмотное послание или канцелярскую бумажку, не имеющую законной силы.

Царь Михаил Федорович и три его избранницы.

^Рын Федора Никитича и Ксении Ивановны Романовых, Михаил, родился 12 июля 1596 года. Он приходился двоюродным племянником царю Федору Ивановичу.

Когда Михаилу Романову было шестнадцать лет, он вместе с матерью жил в костромском Ипатьевском монастыре. К этому времени закончилось Смутное время, длившееся почти полтора десятилетия, и победителям в этой продолжительной борьбе следовало создать новое правительство, облеченное всенародным доверием. Для выборов нового царя в Москве в январе 1613 года собрался Земский собор, который и назвал кандидатом на кремлевский трон Михаила Романова. В Кострому отправилась большая делегация, чтобы звать Михаила Романова на царство.

2 мая 1613 года Михаил Федорович торжественно въехал в Москву под звон колоколов, аll июля произошло его венчание на царство. К чести нового царя следует отметить, что никто не попал в опалу, ни один человек не был казнен, любому была предоставлена возможность показать, на что он способен в деле возрождения России.

А между тем молодому царю следовало подумать и о женитьбе. Во все концы государства Российского поехали гонцы скликать невест, а воеводам и иным начальным людям были отписаны грамоты, в которых строго указывалось «слать в Москву девок пригожих, дородных и собою лепых».

На смотринах 1616 года победительницей оказалась Мария Ивановна Хлопова, девушка из не очень знатной и не очень состоятельной семьи.

Михаила обручили с его избранницей, но невеста вдруг заболела, поэтому дело до свадьбы не довели, а Марию и нескольких ее родственников сослали в Тобольск.

Михаил Федорович не решался затевать новые смотрины, пока в 1619 году не вернулся из польского плена его отец, митрополит Филарет, принявший это имя после пострижения в монахи в 1600 году.

Взяв бразды правления страной в свои руки, Филарет не оставил без внимания и историю с Хлоповой. Беспристрастное следствие показало, что царская невеста стала жертвой оговора двоюродного брата царя, Михаила Салтыкова, который из-за ссоры с близкими невесты и затеял всю эту интригу.

Филарет приказал вернуть Хлопову и ее родичей в Нижний Новгород, а Салтыкова сослать, отобрав имения.

Филарет попытался найти для своего сына иноземную принцессу, но эти попытки успехом не увенчались, и тогда выбор пал на княжну Марию Владимировну Долгорукову, дочь князя Владимира Тимофеевича Долгорукова, воеводы и администратора, чей род по знатности не уступал Романовым. Свадьбу сыграли 19 сентября 1624 года, но, к несчастью, Мария Владимировна вскоре умерла.

На следующий год в Москву на смотрины снова прибыли сотни красавиц. Самые знатные из них поселились в кремлевских теремах, с нетерпением ожидая решения своей участи.

Однажды на кремлевском дворе Михаил увидел шедших рядом двух девушек. Одна из них, набеленная и на-сурмленная сверх всякой меры, плыла лебедью, высоко подняв голову. Другая, на чьем лице не было и следа румян и белил, шла чуть позади, потупив глаза, стараясь не отстать от своей спутницы. Михаил обратил внимание на то, что первая была роскошно одета, как, впрочем, почти все претендентки, вторая же, одетая бедно, по-видимому, к числу царских невест не принадлежала. Она походила на служанку, сопровождавшую свою госпожу на прогулке. Когда царь пригляделся к девушке, то увидел сказочной красоты лицо и удивительно ясные и добрые глаза.

Девушки вошли в церковь. Михаил проскользнул следом и увидел одного из своих слуг — кравчего Никиту Вельяминова. Царь попросил его узнать, кто эти боярышни, особенно же выведать все о той, что беднее одета.

Через час Никита доложил ему, что бедная красавица прозывается Евдокией Лукьяновной Стрешневой, что она то ли служит при боярышне сенной девушкой, то ли живет в доме у ее отца из милости. Боярышню привезли в Москву из Можайска по его, государеву, указу на смотрины, а Евдокию отправили с ней служанкой.

«А кто ее отец?» — спросил Михаил. «Можайский дворянин Стрешнев Лукьян Степанович», — ответил Вельяминов.

Три дня и три ночи пребывал Михаил Федорович словно в бреду: не шла из его памяти прекрасная Евдокия. Царь сумел узнать, что Евдокия еще ребенком осталась сиротой. Когда ее отец уходил на войну с поляками, то упросил дальних родственников ее покойной матери взять девочку в свой дом на воспитание. Вернувшись через несколько лет, он нашел свой дом опустевшим и разоренным, поля — заросшими бурьяном, а деревеньку — вконец обезлюдевшей.

Вздохнул Лукьян Степанович Стрешнев и поехал в Можайск поглядеть на свою дочь. Увидел он юную красавицу, узнал, что Евдокия и грамотна, и умна, и сердцем добра, решил несчастный отец забрать дочь с собой, да тут же передумал. Куда брать-то? Под дырявую соломенную крышу? И осталась Евдокия у богатых родственников, чтобы слезами своими радовать вечно всем недовольную молодую боярышню.

Когда Михаил узнал про это, то попросил отца-патриар-ха и мать-царицу выслушать его по делу великому — о суженой его, и судьбу их решить, как будет угодно им и Господу. Он знал, что разговор легким не будет, но поклялся, что от намерения своего не отступит и скорее примет схиму, чем откажется от бедной сироты.

Вскоре отправился к Можайску царский поезд, и везли в нем подарки будущему тестю — дворянину Лукьяну Степановичу Стрешневу.

Евдокия Лукьяновна и Михаил Федорович любили друг друга всю жизнь. Они прожили вместе двадцать лет, имели десять детей — семь дочерей и трех сыновей. Из мальчиков дожил до совершеннолетия только один — Алексей — будущий русский царь, а из девочек — трое.

Михаил Федорович и Евдокия Лукьяновна умерли друг за другом — в июле и августе 1645 года. Жена пережила мужа всего на три недели и ушла в иной мир, так и не успев сыграть ни одной свадьбы детей. Волею судьбы продолжателем рода Романовых стал их сын — Алексей Михайлович. Когда умерли его родители, ему шел семнадцатый год.

Второй царь из династии Романовых.

(З^лексей Михайлович принадлежал двум эпохам — древнерусской, типично средневековой, и уже зарождавшейся эпохе нового времени, глашатаем и поборником которой стал его сын Петр.

Историк Василий Осипович Ключевский (1841 —1911) так писал о царе-реформаторе: «В этом лице отразился первый момент преобразовательного движения, когда вожди его еще не думали разрывать со своим прошлым и ломать существующее. Царь Алексей Михайлович принял в преобразовательном движении позу, соответствующую такому взгляду на дело: одной ногой он еще крепко упирался в родную православную старину, а другую занес уже было за ее черту, да так и остался в этом нерешительном йереход-ном положении. Он вырос вместе с поколением, которое нужда впервые заставила заботливо и тревожно посматривать на еретический Запад в чаянии найти там средства для выхода из домашних затруднений, не отрекаясь от понятий, привычек и верований благочестивой старины.

Это было у нас единственное поколение, так думавшее: так не думали прежде и перестали думать потом...

Царь Алексей и его сверстники не менее предков дорожили своей православной стариной, но некоторое время они были уверены, что можно щеголять в немецком кафтане, даже смотреть на иноземную потеху, «комедийное действо» и при этом сохранить в неприкосновенности те чувства и понятия, какие необходимы, чтобы с набожным страхом помышлять о возможности нарушить пост в крещенский сочельник до звезды».

Другая мысль Ключевского посвящена двойственности помыслов и действий Алексея Михайловича. «Привычка, родственные и другие отношения привязывали его к стародумам. («Стародумами» Ключевский называл консерваторов, ярых приверженцев старины, православия и сохранения в чистоте национального уклада российской жизни.) Нужды государства, отзывчивость на все хорошее, личное сочувствие тянули его на сторону умных и энергических людей, которые во имя народного блага хотели вести дела не по-старому. Царь не мешал этим новаторам, даже поддерживал их, но только до первого раздумья, до первого энергического возражения со стороны стародумов».

И наконец, третья мысль замечательного историка: «Несмотря на свой пассивный характер, на свое добродушно-нерешительное отношение к вопросам времени, царь Алексей много помог успеху «преобразовательного движения. Своими часто беспорядочными и непоследовательными порывами к новому и своим уменьем все сглаживать и улаживать он приручил пугливую русскую мысль к влияниям, шедшим с чужой стороны. Он не дал руководящих идей для реформы, но помог первым реформаторам с их идеями... не дал ни плана, ни направления преобразованиям, но создал преобразовательное направление».

К к к.

Выражение «Делу время и потехе час» появилось в 1656 году и принадлежало Алексею Михайловичу. По его приказу была составлена книга, в которой содержались правила соколиной охоты, любимой потехи царя.

В конце книги Алексей Михайлович сделал приписку: «Правды же и суда и милостивые любве и ратного строя не забывайте: делу время и потехе час», то есть, увлекаясь потехой, охотники должны были не забывать и о главном деле — службе царю и Отечеству.

■к -к -к.

Внучка боярина Артамона Сергеевича Матвеева Мария Андреевна Румянцева рассказывала о предании, сохранившемся в их семье. Ее дед, бывший главой Посольского приказа, взял на воспитание бедную родственницу Наталью.

Кирилловну Нарышкину, отличавшуюся прекрасным характером и красотой. Ее-то и увидел однажды внезапно приехавший к Матвееву в гости 42-летний царь Алексей Михайлович. Царь вдовел уже второй год, схоронив в 1669 году свою жену Марию Ильиничну Милославскую, и держал в уме привлекавшую его возможность новой женитьбы. Нарышкина приглянулась Алексею Михайловичу, и он сознался в том Матвееву. Однако Матвеев не столько обрадовался этому, сколько испугался, что такое его возвышение придется не по душе многим из его недругов, и просил царя все сохранить в тайне, а устроить, как и было в обычае, выбор невесты из множества претенденток.

Царь согласился и объявил ближним боярам о своем намерении жениться. Однако прежде велел быть на смотринах шестидесяти дочерям из самых знатных семей. Смотрины учинили, но никто, кроме Матвеева, не знал, что их исход заранее предрешен. И когда Алексей Михайлович выбрал себе в жены Наталью Кирилловну Нарышкину, то все собравшиеся восприняли произошедшее должным образом и не имели к Матвееву никаких претензий. В 1672 году у них родился сын Петр.

Молодые годы Петра I.

Сбредив в 1686 году «потешное войско», ставшее ядром будущей российской регулярной армии, Петр на себе самом проверил разумность и целесообразность многих предпринятых им установлений. Царь, наряду со всеми сотоварищами, проходил службу в первой роте Преображенского полка, ставшего потом первым гвардейским полком, сначала барабанщиком, а затем рядовым солдатом. Он так же, как и все прочие, стоял на карауле, спал в одной с солдатами палатке, носил такой же, как они, мундир, копал землю, возил ее на тачке, сделанной, кстати сказать, собственными руками, и ел ту же кашу, что и солдаты, из одного с ними котла.

Не только, как мы бы теперь сказали, популистские мотивы двигали юным царем, но и чистая прагматика. Испытав на самом себе все тяготы службы, Петр знал, наверное, удобен ли мундир, достаточна ли солдатская порция.

Так как он сам был и выше, и сильнее, и моложе многих иных солдат, то мог сказать: «Слава Богу! Теперь я знаю наверное, что паек, определенный солдату, вполне доволен, ибо когда я по возрасту и силам моим требую больше, чем прочие, то, конечно, каждый из них будет совершенно сыт».

1697 году Петр I заболел так сильно, что многие опасались за его жизнь. Да и сам царь не был уверен в благополучном исходе болезни. А надо заметить, что в ту пору существовал обычай на одре болезни прощать преступников. Это делалось для того, чтобы прощенные молились за здравие своего благодетеля и Бог, услышав их жаркие молитвы, послал бы тому исцеление.

В церквах совершались молебны за здравие государя. Пользуясь случаем, один судья решил попросить у больного аудиенции, чтобы представить к помилованию девять разбойников, приговоренных к смерти.

Петр принял судью и не только выслушал приговоры, но и попросил рассказать о том, за что эти люди приговорены к смерти. Когда судья выполнил просьбу больного, то Петр ужаснулся жестокости содеянного ими и сказал:

— Ты же судья! Подумай, могу ли я простить этих злодеев, преступив через закон и правосудие? Наконец, примет ли Бог их молитвы за мое здравие? Ступай и вели их казнить. Я больше надеюсь на то, что Господь окажет мне милость за мое правосудие, чем за то, что он сохранит мне жизнь за неправедное решение.

Приговор был исполнен, а царь Петр вскоре поправился.

-осле подавления стрелецкого бунта 1698 года одна из женщин, у которой в бунте принимали участие три ее сына и все трое были схвачены, умоляла Петра оставить им жизнь. Петр отказал ей, так как вина их была доказана, а преступления, ими совершенные, карались смертью. И все же несчастная мать вымолила у царя жизнь одного из трех — самого младшего. Царь разрешил ей попрощаться с двумя приговоренными к смерти и забрать из тюрьмы младшего.

Мать долго прощалась с сыновьями и, наконец, вышла с помилованным сыном на волю. И когда они уже прошли ворота тюрьмы, ее сын вдруг упал и, ударившись головой о большой камень, умер мгновенно.

Петру донесли о случившемся, и он был настолько сильно поражен этим, что впоследствии очень редко миловал преступников, если их вина была очевидна.

(2>^огда же Петр навестил сестру свою Софью, находившуюся в Новодевичьем монастыре в заточении за участие в стрелецком бунте, чтобы поговорить с нею о случившемся. Однако царевна ни о чем не захотела говорить с ним, и Петр вышел со слезами на глазах, сказав только: «Жаль! Сколько умна, столько и зла, а могла бы мне быть правою рукою».

Днажды Петр I приехал на.

Железоделательный и чугунолитейный завод Вернера Миллера и там пошел в ученики к мастерам кузнечного дела. Вскоре он уже хорошо стал ковать железо и в последний день своей учебы вытянул 18 пудовых полос железа, пометив каждую полосу своим личным клеймом. Окончив работу, царь снял кожаный фартук и пошел к заводчику.

— А что, Миллер, сколько получает у тебя кузнец за пуд поштучно вытянутых полос?

— По алтыну с пуда, государь. .

— Так заплати мне 18 алтын, — сказал царь, объяснив, почему и за что именно должен Миллер заплатить ему такие деньги.

Миллер открыл конторку и вынул оттуда 18 золотых червонцев.

Петр не взял золото, а попросил заплатить ему именно.

18 алтын — 54 копейки, как и прочим кузнецам, сделавшим такую же работу.

Получив свой заработок, Петр купил себе новые башмаки и потом, показывая их своим гостям, говорил:

— Вот башмаки, которые я заработал своими собственными руками.

Одна из откованных им полос демонстрировалась на Политехнической выставке в Москве в 1872 году.

<Qsd 1694 году Петр I вышел из Архангельска в море на небольшом корабле, кормщиком которого был крестьянин Нюхонской волости Антип Панов. Судно уже было в открытом море, как вдруг налетела жестокая буря. Почти все люди, находившиеся на корабле, в том числе и несколько бывалых моряков-иностран-цев, стали молиться, ожидая неминуемой гибели. И только 22-летний царь и 30-летний крестьянин-кормщик не испугались. Панов отдавал команды, а когда Петр стал с ним спорить, крестьянин сказал царю:

— Поди прочь! Я лучше тебя знаю, куда править!

Панов сумел войти в губу, называемую Унские Рога,

И пристал к берегу возле Петромынского монастыря.

Когда опасность миновала, Петр подошел к нему и, поцеловав в голову, поблагодарил за спасение.

Потом велел подать себе сухую одежду, а все, что снял с себя, подарил Панову и сверх того назначил кормщику пожизненную годовую пенсию.

(Однажды Петр I, увидев на Двине много барок, спросил: что это за суда, откуда они и что привезли в Архангельск? Ему ответили, что это барки из Холмогор, а привезли они на продажу глиняную посуду.

Петр решил осмотреть холмогорский товар и, переходя с барки на барку по узким доскам, положенным над товаром, упал в судно, нагруженное горшками.

К счастью, все обошлось благополучно для Петра, но не для товара: упав, Петр побил множество горшков.

Хозяин товара, почесав в затылке, взглянул на царя и проговорил:

— Ну, отец, немного же теперь приведется привезти мне денег с рынка.

— А сколько бы ты думал? — спросил царь.

— Да, батюшка, если бы посчастливилось, привез бы алтын сорок, а то и побольше. (Алтын равнялся трем копейкам, и, таким образом, предполагаемая выручка, и то, если бы посчастливилось, составила бы один рубль двадцать копеек.).

Тогда Петр протянул крестьянину червонец и сказал:

— Вот тебе деньги. Насколько они тебе милы, настолько и мне приятно знать, что ты не будешь на меня обижаться.

(2-^етр I ненавидел льстецов и часто просил говорить о нем самом правду, какой бы горькой она ни была. Однажды в Москве подали ему жалобу на судей-взяточников, и он очень разъярился, сетуя на то, что взятки есть зло и надобно их решительно искоренять. При этом оказался поблизости генерал-лейтенант Иван Иванович Бутурлин и, услышав грозные и горькие слова Петра, сказал ему:

— Ты, государь, гневаешься на взяточников, но ведь пока сам не перестанешь их брать, то никогда не истребишь этот порок в своих подданных. Твой пример действует на них сильнее всех твоих указов об истреблении взяток.

— Что ты мелешь, Иван?! — возмутился Петр. — Разве я беру взятки? Как ты смеешь возводить на меня такую ложь?

— Не ложь, а правду, — возразил Петр Бутурлин. — Вот послушай. Только что я с тобой, государь, проезжал через Тверь и остановился переночевать в доме у знакомого купца. А его самого дома не оказалось — был он в отъезде. Дома же осталась его жена с детьми. И случилось, что в день нашего приезда были у купчихи именины и она созвала к себе гостей. Только сели мы за стол, как вошел в дом староста из магистрата и сказал, что городской магистрат определил с общего совета собрать со всех горожан деньги, чтобы утром поднести тебе, государь, подарок, и что по доходам ее мужа надобно ей дать на подарок сто рублей.

А у нее дома таких денег не оказалось, и она стала старосту просить, чтобы подождал до утра, когда должен был вернуться из поездки ее муж.

Однако же староста ждать не мог, потому что было ему велено к ночи все деньги собрать, и тогда я отдал ей бывшие у меня сто рублей, так как все гости тут же разбежались по домам, чтоб внести свою долю, как только к ним в дома пожалуют люди из магистрата.

И когда я дал купчихе деньги, то она мне от радости в ноги пала. Вот они какие добровольные тебе, государь, подарки. Так можешь ли ты от подданных своих требовать, чтоб не брали они ни взяток, ни подарков?

— Спасибо тебе, Бутурлин, что вразумил меня, — ответил Петр и тут же приказал все ранее поднесенные ему подарки возвратить, а впредь категорически воспретил дарить ему что-либо, будь то подношения от частного лица, корпорации или города.

(2-^лизкий Петру человек Иван Иванович Неплюев рассказывал такой случай.

В 1700 году Петр по дороге к Нарве заночевал в одном купеческом доме и там увидел 17-летнего юношу редкой стати и красоты. Юноша очень понравился Петру, и он упросил отца отпустить его с ним, обещая сделать его сына счастливым, а со временем произвести в офицеры гвардии.

Отец просил оставить сына дома, так как он был один-единственный, горячо любимый и не было у купца другого помощника в его деле.

Петр все же настоял на своем, и купеческий сын уехал с царем под Нарву. А под Нарвой сын пропал, и, узнав о том, безутешный отец запустил дела и вконец разорился.

И лишь через 11 лет, в 1711 году, узнал купец, что его сын попал в плен к шведам и находится теперь в Стокгольме вместе со знатным пленником князем Юрием Федоровичем Долгоруким.

Тогда отец написал царю Петру челобитную на полковника Преображенского полка Петра Михайлова, который забрал у него сына и обещал сделать его счастливым, но слова своего не сдержал, и вместо того сын его не в гвардии, а в плену, и из-за того он сам отстал от своего дела и понес большие убытки. И он просил царя велеть полковнику Петру Михайлову сына из плена выкупить, а ему возместить все убытки. А следует знать, что имя Петра Михайлова носил царь, подобно псевдониму.

Составив такую челобитную, купец уехал в Петербург, отыскал там Петра на Адмиралтейской верфи и передал бумагу ему в руки.

Петр бумагу прочитал и сказал старику купцу, что он сам челобитные не принимает, но так как дело необычное, то он учинит резолюцию — «рассмотреть», но после того пусть этим делом занимается Сенат. Причем имя ответчика Петр вычеркнул, чтобы не мешать Сенату принять верное решение.

Сенат же постановил, что «челобитчик лишился сына по тому одному, что положился на уверение ответчика сделать его сына счастливым, но который не только не сдержал обещания своего, но, лишив отца сына, столько лет без вести пропадавшего, был причиною всего его несчастия. А потому ответчик должен: 1) сына его, из полона выкупя, возвратить отцу; 2) все показанные истцом убытки возвратить же ».

Петр обменял на солдата нескольких шведских офицеров, присвоил вернувшемуся купеческому сыну офицерский чин и велел быть ему возле отца до самой смерти старика, а после того вернуться в службу.

Згром русской армии под.

Нарвой произошел 19 ноября 1700 года. В это время Петр находился в Новгороде и, узнав о том, что в руки шведов попала вся казна и вся артиллерия, тотчас же предпринял действия, чтобы пополнить казну и создать новую артиллерию.

Рассказывают, что, когда Петр еще не знал, где взять ему медь для отливки новых орудий, некий пушечный мастер пришел к нему и посоветовал снять с колоколен половину колоколов, добавив при этом: «А после того, как, Бог даст, одолеешь своего противника, то из его же пушек наделать можно колоколов сколько хочешь. К тому ж есть из них много разбитых и без употребления». Так и сделали, и в ту же зиму армия получила множество новых пушек.

Что же касается казны, то велено было князю Петру Ивановичу Прозоровскому, в чьем ведении находилась Оружейная палата, всю серебряную посуду и вещи из серебра перелить и перечеканить в деньги.

Князь вскоре прислал Петру множество серебряных монет. Петр думал, что они отлиты из посуды, однако Прозоровский всю посуду сохранил в целости, а прислал царю неприкосновенный запас государственной казны, который хранил в великой тайне.

Посуду же и вещи отвез князь к себе в дом и там спрятал, распустив слух, что эти сокровища переплавлены на монету.

И только когда в Москве праздновались первые победы над шведами, он сознался Петру, что вся посуда цела и ею можно будет сервировать праздничные столы в Грановитой палате.

Петр попросил свести его в тайник, и Прозоровский согласился, попросив только, чтоб об этом ни в коем случае не узнал Меншиков, который найдет способ добраться до денег и промотает их без остатка.

В тайнике Петр увидел не только вещи и посуду, но и горы серебряной монеты. Царь поцеловал Прозоровского и велел ему взять из тайника десять мешков серебра, но князь отказался.

Этот рассказ долго сохранялся в семье Прозоровских.

(ь^с/осемнадцатое столетие вошло в мировую историю под именем «века России». Два блестящих царствования символизировали этот век: он начался правлением Петра I, Великого, и завершился деятельностью Екатерины II, также именуемой Великой. По словам А. С. Пушкина, в начале ХVIII века «Россия вошла в Европу, как спущенный со стапелей корабль — при стуке топора и громе пушек».

Глава II.

ХVIII век.

В начале века был заложен Санкт-Петербург, а в середине его основан Московский университет. В этом столетии Россия стала европейской державой, прочно заняв место в альянсе других государств и громко заявив о себе как о великой и могущественной стране.

ХVIII век закончился победоносными итальянским и швейцарским походами А. В. Суворова, когда «русский штык прорвался сквозь Альпы». Это столетие передало эстафету славы и подвигов веку ХIХ.

Рассказы о Петре I.

(З/^ервая русская газета «Ведомости» вышла в Москве 2 января 1703 года. Ее редактором был сам царь Петр I, а заместителем — граф Федор Алексеевич Головин. О чем писалось в первом номере «Ведомостей»?

«На Москве вновь нынче пушек вылито 400... а меди нынче на пушечном дворе, которая приготовлена к новому литью, более 40 тысяч пуд лежит».

Далее сообщалось, что «повелением его императорского величества московские школы умножаются и 45 человек слушают философию и уже диалектику окончили. В математической штурманской школе больше 300 человек учатся и добре науку приемлют».

Затем москвичи извещались, что за один месяц — с 24 ноября по 24 декабря прошлого, 1702 года — в Москве родилось «мужеска и женска пола 386 человек».

А затем шли новости из других городов России и из иностранных государств — Индии, Голландии, а также сводки с мест сражений идущей третий год Северной войны со шведами.

Ак только вышел указ Пет-

Ра I, по которому московским дворянским детям нужно было записываться в Навигацкую школу, находившуюся в Сухаревой башне, для обучения мореходству, то родители тут же записали их в Заиконоспасский монастырь, в Славяно-греко-латинскую академию. Узнав про это, Петр велел всех их из академии забрать и перевезти в Петербург, но уже не для учебы, а для забивания свай на Мойке, где строились амбары под склады пеньки.

Тогда граф и генерал-адмирал Федор Матвеевич Апраксин, зная, когда царь поедет по берегу Мойки, пришел к этим молодым дворянам, снял мундир и Андреевскую ленту, повесил их на шест и, взяв в руки колотушку, стал, как и недоросли, забивать сваи.

Петр, проезжая, увидел это, остановился и спросил:

— Федор Матвеевич! Ты генерал-адмирал и кавалер, для чего ты бьешь сваи?

— Бьют мои внучатые племянники, государь, — ответил Апраксин. — А я какое перед ними в родстве имею преимущество? А пожалованная от вашего величества кавалерия висит на шесте, и я ей бесчестия не принес.

И через сутки Петр написал указ о посылке недорослей за границу «для учения разным художествам».

/осемнадцатилетнии недоросль-дворянин долго избегал службы, но, наконец, был взят в солдаты и попал рядовым в Ингерманландский пехотный полк. Там оказался он под началом бывшего своего крепостного, взятого на службу раньше его и уже дослужившегося до сержанта. Бывший барин отказался подчиняться своему бывшему крепостному, и, когда однажды не явился в строй, сержант побил его палкой.

Дворянин написал о произошедшем письмо домой и просил мать свою защитить его от произвола сержанта. Мать приехала в Петербург и подала Петру жалобу на раба своего Ваньку, который побил барина.

Петр велел доставить к нему и солдата и сержанта и в присутствии жалобщицы стал спрашивать:

— За что ты бил сына этой женщины?

— За непослушание, государь, — отвечал сержант, — я приказывал ему быть к ученью в четвертом часу, а он не пришел. Я велел привести его силой и наказал, как ослушника. *

— Да покажи-ка, как ты его бил, — попросил Петр, и сержант еще несколько раз ударил дворянина палкой, приговаривая: «Не ослушайся! Не ослушайся!».

Мать, увидя все это, завыла в голос. А Петр сказал:

— Видишь, какой Ванька-то твой озорник, даже и при мне дерется и не унимается. Отойди-ка ты от него, дабы и тебе самой от него не досталось: ведь за непослушание везде бьют.

Еред началом Полтавского сражения Петр I сказал солдатам и офицерам, приготовившимся к бою: «Воины! Вот пришел час, который должен решить судьбу Отечества. Итак, не должны вы помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное, за род свой, за Отечество, за православную нашу церковь.

Не должна вас также смущать слава неприятеля, будто бы непобедимого, которую ложь вы сами победами своими над ним неоднократно доказали. Имейте в сражении перед очами вашими правду и Бога, поборящего по вас. На того единого, яко всесильного во бранях уповайте, а о Петре ведайте, что ему жизнь его не дорога, только бы жила Россия, благочестие, слава и благосостояние ваше».

Царствование Петра Великого трое подрядчиков объявили свои условия Адмирал-тейств-коллегии.

Один предложил услуги за гривенник с рубля, второй — за пятак, а третий объявил, что будет трудиться бесплатно, из усердия и ревности к государю.

Узнав об этом, Петр учинил резолюцию: «Отдать подряд тому, кто требует за труды по гривне с рубля. Другому отказать, понеже пяти копеек ради не из чего трудиться, а третьего, аки плута, отдать на два месяца на галеру, сказав ему, что государь побогаче его».

Сражение «Промедление смерти подобно» принадлежит Петру I. Он написал 8 апреля 1711 года, собираясь в Прутский поход против турок, письмо в Сенат, требуя от сенаторов в его отсутствие не медлить с необходимыми распоряжениями, «понеже пропуще-ние времени смерти невозвратной подобно». С течением времени эта фраза Петра сложилась в более краткое и энергичное крылатое выражение «Промедление смерти подобно».

Начале русско-турецкой войны 1710—1713 гг. молдавский господарь князь Дмитрий Константинович Кантемир перешел под покровительство Петра I.

После неудачного Прутского похода, закончившегося поражением русской армии, турки при заключении мира потребовали выдачи Дмитрия Кантемира.

Петр ответил: «Я лучше уступлю земли до самого Курска, нежели соглашусь на это, ибо тогда мне еще останется надежда когда-нибудь снова отвоевать потерянное. Но не сдержать данного слова — значит навсегда потерять веру и верность. Мы имеем своею собственностью одну только честь. Отречься от нее то же самое, что перестать быть государем».

Етр I долго и упорно боролся с раскольниками и в конце концов пришел к выводу, что никаким образом нельзя примирить их с господствующей церковью. Тогда он распорядился, чтоб раскольники носили на спине своих армяков и кафтанов двухцветный продолговатый четырехугольник из красного и желтого сукна.

Он надеялся, что такая мера сломит их упорство. Но этого не случилось: раскольники безропотно носили свой красно-желтый знак, но от веры праотцев не отступали.

Через несколько лет после этого Петр встретил на Петербургской бирже среди русских и иноземных негоциантов несколько купцов с красно-желтым четырехугольником.

— Что эти раскольники, честные люди или нет? — спросил Петр у нескольких знакомых ему купцов.

— Честные, государь, — отвечали все как один.

— Можно им верить?

— Можно, государь. •

— Хорошо, — заключил Петр. — Если они таковы, то пусть веруют, во что хотят. И если их нельзя отвлечь от суеверия рассудком, то, конечно, здесь ни огонь, ни меч помочь не в силах, а мучениками за глупость они быть не заслуживают, да и государству от того не будет никакой пользы.

Етр I во время поездки за границу в 1716—1717 годах собрал при помощи художника и искусствоведа Кселя хорошую коллекцию старых голландских мастеров: Рубенса, Ван Дейка, Рембрандта и других. В это же время Петр приказал послать в Италию Ивана Никитича Никитина (1690—1742), раньше учившегося живописи в Петербурге, для совершенствования в живописном мастерстве. Никитин три года проучился в Венеции и Флоренции и в 1719 году вернулся в Петербург, привезя с собой несколько своих картин.

Петр I, узнав о возвращении художника на родину, зашел к нему в мастерскую и, осмотрев его картины, спросил:

— Ну, Никитин, что же ты еще писать будешь?

— Ничего не буду писать, государь.

— Это отчего же?

— Пробовал продать хотя бы одну картину, никто и рубля не дает, — ответил Никитин.

Петр задумался ненадолго, а потом сказал:

— Приходи-ка завтра на ассамблею к Меншикову да принеси с собой все, что захочешь продать.

Никитин пришел, и по приказу царя один из шутов устроил аукцион, причем, как он ни старался, за первые восемь картин сумел выручить всего сорок девять рублей.

Девятой, предпоследней картиной оказалась «Рождественская ночь» — копия с известного полотна Корреджо. Высшую цену за нее дал богатый петербургский подрядчик Семен Степанович Крюков, производивший казенные работы и в том числе взявший подряд на строительство одного из столичных каналов.

Шут уже дважды ударил тростью, как вдруг раздался голос Петра:

— Триста рублей!

После многократного торга Крюков купил картину за пять тысяч рублей.

Когда же петровские вельможи Головин, Апраксин и Меншиков попытались торговаться и дальше, Петр сказал:

— А на вас, господа, много казенных недоимок. И лучше внесите-ка вы эти тысячи в казну.

А Крюкову Петр сказал:

— Спасибо, брат Семен. Из любви ко мне ты сделал то, что за границей делают из любви к искусству. Со временем то же будет и у нас, в России. А я тебя не забуду и велю твоим именем назвать тот канал, что ты прорыл.

Так в Петербурге появился Крюков канал и название свое сохранил до наших дней.

О званиях, орденах и наградах.

<3%огда речь заходит о звании генералиссимуса, то в большинстве случаев, вспоминая отечественную историю, говорят о Суворове и о Сталине. Между тем история этого звания в России, как ни странно, начинается за 20 лет до того, как было оно учреждено «Уставом воинским» 1716 года.

После официального учреждения этого звания его носил Александр Данилович Меншиков (1673—1729), ставший генералиссимусом лишь после смерти Петра I — 12 мая 1727 года, в царствование юного Петра II; следующим генералиссимусом был совершенно незаслуженно возведенный в это звание 11 ноября 1740 года муж правительницы Анны Леопольдовны, регентши при младенце императоре Иване Антоновиче, герцог Брауншвейг-Люне-бургский Антон Ульрих и, наконец, великий полководец Александр Васильевич Суворов, возведенный в чин генералиссимуса императором Павлом I в 1799 году после завершения двух блистательных кампаний в Италии и Швейцарии.

И все же первым генералиссимусом был не Меншиков, а русский полководец второй половины ХVII века Алексей Семенович Шейн (1662—1700). Он был удостоен звания генералиссимуса 28 июня 1696 года, когда участвовал во втором Азовском походе и осаждал Азов, командуя сухопутными силами русских войск.

В сентябре 1696 года Шейн получил и первую самую большую награду в войске — золотой весом и достоинством в 13 золотых червонцев.

А когда 30 сентября 1696 года победители входили в Москву, то в раззолоченных каретах ехали впереди войска два командующих — генералиссимус А. С. Шейн и адмирал Франц Лефорт (1656—1699), а за ними шел в пешем строю капитан Петр Алексеев — царь Петр I.

Затем Шейн отличился при подавлении бунта стрельцов, но смерть его, последовавшая тремя годами позднее, осталась почти незамеченной...

(ь^коло 1698 года, скорее всего под влиянием впечатлений от пребывания в Европе, где царь Петр увидел и узнал много полезных для его государства новшеств, он решил учредить первый орден — Андрея Первозванного.

Петр сам нарисовал будущий орденский знак, крепившийся на конце золотой цепи, и звезду, обильно усыпанные бриллиантами, а также принял участие в составлении устава. В уставе говорилось, что орден учрежден «в воздаяние и награждение одним за верность, храбрость и разные нам и отечеству оказанные заслуги, а другим для одобрения, ко всяким благородным и геройским добродетелям, ибо ничто столько не поощряет и не воспламеняет человеческого любочестия и славолюбия, как явственные знаки и видимое за добродетель воздаяние».

Первым кавалером ордена 10 марта 1699 года стал генерал-адмирал Федор Алексеевич Головин (1650—1706). Он же стал и главой капитула ордена Андрея Первозванного, и все последующие кавалеры получали орден из его рук. Головин руководил и внешней политикой России, а в 1700 году стал первым российским генерал-фельдмаршалом.

Вторым кавалером ордена стал гетман Левобережной Украины Иван Степанович Мазепа, получивший награду «за тринадцатилетние успехи над крымцами». Однако в 1708 году за измену России и переход на сторону шведского короля Карля ХII Мазепа был лишен ордена. Сам Петр стал шестым кавалером, получив орден в походной войсковой церкви за захват двух шведских кораблей в устье Невы.

Вместе с Петром за этот же подвиг получили орден Андрея Первозванного Александр Данилович Меншиков и будущий глава русского внешнеполитического ведомства граф Гавриил Иванович Головкин (1660—1734), родственник царя по материнской линии, один из ближайших сподвижников Петра.

Всего же при царе Петре кавалерами ордена Андрея Первозванного стали 38 персон, из них — 12 иноземцев.

Внешний вид ордена менялся, неизменными оставались голубая лента и девиз: «За веру и верность».

С 1855 года к знаку ордена, если им награждали за военные заслуги, прибавилось изображение двух скрещенных золотых мечей.

Преемница Петра, Екатерина I, наградила орденом Андрея Первозванного 18 человек, Петр II — 5 человек. Елизавета Петровна и Екатерина II оказались более щедры, чем их предшественники и предшественницы: первая из них сделала кавалерами ордена 83, вторая — ровно 100 военных и статских особ.

Император Павел 5 апреля 1797 года, в день восшествия на престол, утвердил «Установление об орденах». По этому «Установлению» кавалеры всех российских орденов объединялись в один Российский кавалерский орден, и кавалеры ордена Андрея Первозванного как награды, стоявшей в иерархии орденов выше прочих, сразу же становились и кавалерами всех других орденов, кроме военных и ордена Святой Екатерины.

^учреждением ордена Андрея Первозванного связано и появление русского военно-морского флага. В 1699 году из Керчи в Константинополь направилось на корабле «Крепость» русское посольство. Петр I предложил эскиз двух флагов — военного и морского, которые посол Емельян Игнатьевич Украинцев должен был спешно изготовить и поднять на борту корабля.

Военный флаг был трехцветным — бело-сине-красным, а морской — белым, перечеркнутым по диагонали двумя голубыми полосами.

Однако Петр утвердил этот флаг лишь в 1703 году, когда русский флот вышел в Балтийское море. Теперь у Европейской России было четыре моря — Черное и Каспийское на юге и Белое и Балтийское — на севере. Если бы мысленно мы соединили их поперечными полосами — Каспийское с Балтийским, а Белое с Черным, то и получился бы косой андреевский крест, лежащий на земле России и соединявший все четыре моря.

Начале 1710 года Турция объявила России войну, а летом 1711 года Петр I возглавил армию и 12 июня прибыл в лагерь на Днестре. В конце месяца русские войска вышли на реку Прут. 7 июля 40-тысячная армия Петра была окружена почти 200-тысячной армией турок и союзных им крымских татар.

Многие в этой обстановке потеряли присутствие духа, и даже сам Петр нервничал как никогда ранее. Екатерина же хранила полное спокойствие и вселяла уверенность в благополучном исходе. На переговоры с турками был отправлен опытнейший дипломат Петр Павлович Шафиров. С ним для подкупа визиря и пашей Петр послал армейскую казну, а Екатерина отдала все свои драгоценности.

Шафиров подписал нужный русским договор, и окруженная армия, откупившись от преследователей, выступила из лагеря.

24 ноября 1714 года Петр возложил первый орденский знак Святой Екатерины на свою жену Екатерину Алексеевну (1684—1727). Этот знак представлял овальный медальон в алмазной оправе. В центре медальона было помещено изображение святой Екатерины, держащей крест. Девизом ордена, который следовало носить на белой ленте или белом банте, были слова: «За любовь и Отечество» (впоследствии лента была изменена и стала красной с серебряной каймой).

Орденом Святой Екатерины, по его статуту, могли награждаться все принцессы и кроме них 12 русских дам из ближайшего окружения императрицы, а также 94 другие дамы, включая и иноземок.

• , т .. ’ . i. tlS'fi. idОV.

Орден Александра Невского.

Третьим орденом, учрежденным Петром I, был орден Александра Невского. По российской традиции при учреждении того или иного ордена ему отыскивался соответствующий небесный патрон. Невский после смерти был причислен к лику святых. Орден.

Александра Невского, святого-воина, задумывался Петром I как награда за заслуги на поле боя «в награждение подвигов». Его девизом стали слова: «За труды и Отечество».

В 1724 году из Владимира в Петербург были торжественно перенесены мощи святого Александра Невского и помещены в монастыре его имени, построенном в 1710 году. Этот эпизод, по-видимому, и натолкнул Петра I на мысль об учреждении нового ордена.

Петр разработал статут ордена и согласился с проектом орденского знака (крест, покрытый рубинами, с золотыми орлами между лучами креста, а в центре изображение Александра Невского в шлеме, красном плаще, с копьем в руках, верхом на белом коне. Однако в начале 1725 года он умер, не успев наградить этим орденом ни одного из своих приближенных.

«За службу и храбрость».

Ноября 1769 года Екатерина II (1729—1796) учредила «Военный орден святого великомученика и победоносца Георгия», который традиционно считался покровителем русских воинов. Орден имел четыре степени и присуждался только за выдающуюся храбрость на поле боя.

Награждения производились последовательно с 4-й степени к 1-й. Было лишь несколько исключений, когда офицеру или генералу давался сразу Георгиевский крест 3-й степени. Орден представлял собой белый крест на ленте двух цветов, черного и оранжевого, в центре креста находилось изображение святого Георгия на коне, поражающего копьем дракона. Девизом ордена были слова: «За службу и храбрость».

Ордена 1-й степени за всю историю России были удостоены всего 25 военачальников. Причем многие из них являлись главами или членами правящих европейских династий, главнокомандующими союзными армиями.

Достаточно сказать, что за Отечественную войну 1812 года и заграничный поход 1813 —1814 годов только три русских военачальника удостоились награды орденом Геор-

Гия 1-й степени: М. И. Кутузов (1745—1813), М. Б. Барк-лай-де-Толли (1761 — 1818) и JI. JI. Беннигсен (1745— 1826), Император Александр I наградил, кроме того, орденом Георгия 1-й степени союзных главнокомандующих — выдающихся полководцев англичанина герцога Веллингтона и немца князя Блюхера.

За всю Первую мировую войну ни один русский генерал не получил ордена Георгия этой степени.

В первом статуте ордена было сказано: «Ни высокий род, ни прежние заслуги, ни полученные в сражениях раны не приемлются в уважении при удостоении к ордену святого Георгия за воинские подвиги; удостаивается же оного единственно тот, кто не только обязанность свою исполнил во всем по присяге, чести и долгу, но сверху сего ознаменовал себя на пользу и славу российского оружия особенным отличием». Таким особенным отличием были случаи, когда офицер или генерал, «лично предводительствуя войском, одержит над неприятелем, в значительных силах состоящим, полную победу, последствием которой будет полное его уничтожение», или же, «лично предводительствуя войском, возьмет крепость».

Орден Георгия очень высоко почитался в армии. Даже А. В. Суворов (1730—1800), кавалер всех российских орденов, весьма скромно отзывавшийся о себе самом, получив орден Георгия 2-й степени за штурм крепости Туртукай, писал фельдмаршалу П. С. Салтыкову: «Кажется, что я вправду заслужил Георгиевский второй класс: сколько я к себе холоден, да и самому мне то кажется. Грудь и поломанный бок очень у меня болят, голова как будто подрас-пухла». После Туртукая прошло 16 лет, и лишь за победу при Рымнике, когда Суворов разгромил турецкую армию, в четыре раза превосходившую его численно, он был удостоен ордена Георгия 1-й степени.

Производным от этого ордена стало наградное георгиевское оружие, когда на эфесы офицерских сабель прикреплялся белый эмалевый георгиевский крестик и, кроме того, темляк из георгиевской ленты. Наиболее отличившиеся в бою части, чаще всего полки и батальоны, награждались георгиевскими трубами и знаменами, причем на трубах всегда гравировалась надпись, за что именно получена эта награда.

Вскоре после учреждения ордена появились и наградные кресты — золотые и серебряные на георгиевской ленте. Первым был крест за взятие Очакова с георгиевским девизом «За службу и храбрость» и дополнением: «Очаков взят в декабре 1788».

Были и другие наградные кресты на георгиевской ленте: «За отменную храбрость. Измаил взят декабря 11.1790»; «За труды и храбрость. Прага взята октября 24.1794» (в данном случае речь шла о предместье Варшавы, которое было взято войсками Суворова); «Победа при Прейсиш-Эй-лау 27 генв. 1807»; «За отличную храбрость при взятии приступом Базарджика 22 мая 1810» (Базарджик — турецкая крепость в Болгарии, взятая войсками генерал-лейтенанта Н. М. Каменского (1778—1881).

Кавалеры ордена Святого Георгия сразу же становились потомственными дворянами. Они немедленно получали следующий воинский чин, а выйдя в отставку, имели более высокую пенсию.

(Э%^алеры каждого ордена имели раз в году свой орденский праздник и собирались во дворце все вместе.

Однажды накануне праздника кавалеров ордена святого Георгия Екатерина II заболела, и узнавшие о том придворные спросили ее, не следует ли перенести встречу кавалеров ордена на другой день, когда она выздоровеет. Екатерина, сама учредившая этот орден и высоко ценившая награжденных им, ответила так: «Я скорее велю нести себя к ним на кровати, нежели соглашусь огорчить тех людей, которые жертвовали жизнью, чтобы получить это отличие и снискать эту честь!».

Три эпизода из жизни Анны Ивановны.

(S/Племянница Петра I Анна Ивановна (1693 —1740) в 1710 году была выдана замуж за курляндского герцога, но вскоре овдовела. Ее фаворитом стал граф Эрнст Иоганн Бирон. В 1730 году после смерти Петра II Анна Ивановна была приглашена занять опустевший русский престол членами Верховного тайного совета. Возглавлял Совет князь Василий Лукич Долгоруков (1670—1739).

Верховники пригласили Анну Ивановну на условиях, ограничивающих ее императорскую власть и изложенных в документе, названном «Кондициями», что, собственно, и означает «условия» или «договор».

Анна Ивановна сначала подписала «Кондиции», а затем произошло то, о чем повествует следующая история.

...Коронация происходила 25 февраля 1730 года в Кремле, в Успенском соборе, со строгим соблюдением всего коронационного церемониала. После того прошла Анна Ивановна в Грановитую палату, где были накрыты пиршественные столы. Во главе стола был поставлен малый императорский трон, и, пока вся свита устраивалась на своих местах, новая императрица вдруг встала и сошла к князю Василию Лукичу Долгорукову. Вплотную приблизившись к нему, Анна Ивановна взяла князя двумя пальцами за большой нос и повела вокруг опорного столба, поддерживающего своды Грановитой палаты.

Обведя Долгорукова вокруг столба, Анна Ивановна остановилась против портрета Ивана Грозного и спросила:

— Князь Василий Лукич, ты знаешь, чей это портрет?

— Знаю, государыня. Царя Ивана Васильевича.

-Ну, так знай, что я хотя и баба, но такая же буду, как.

И он. Вы, семеро дураков, собирались водить меня за нос, да прежде-то я тебя провела.

Верховники были сломлены, а князь Долгоруков с семьей сослан на Север, где и умер.

Сi^?Нb новой императрицы проходил так. Вставала Анна Ивановна в семь утра, ела за завтраком самую простую пищу, запивая ее пивом и двумя рюмками венгерского вина. Гуляла час до обеда, который подавался в полдень, и перед ужином — с четырех до половины девятого, спать ложилась в десять часов.

День ее был заполнен игрой в карты, разговорами и сплетнями с приживалками и гадалками, разбором драк шутов и дураков.

Очень любила она стрельбу из ружей и была столь в ней искусна, что на лету била птицу. Во всех комнатах стояло множество заряженных ружей, и Анна стреляла через открытые окна в сорок, ворон и даже ласточек, пролетающих мимо.

В Петергофе был устроен для нее зверинец, в котором содержалось множество зайцев и оленей, завезенных из Германии и Сибири. Если заяц или олень пробегали мимо ее окон, участь их была решена — Анна Ивановна стреляла без промаха. Для нее был сооружен тир, и императрица стреляла по черной доске даже зимой при свечах. Остаток дня она проводила в манеже, обучаясь верховой езде, в чем ей очень помогал ее фаворит герцог Бирон, пропадавший в манеже и в конюшне целыми днями.

Внешне Анна Ивановна была нехороша. Толстая, высокая, длинноносая и громкоголосая, имела она к тому же и лицо, побитое оспой. Она, возможно, прожила бы долго, но подагра, воспаление костей и каменная болезнь, доставшиеся ей по наследству, свели ее в могилу.

(&$ годы царствования Анны Ивановны произошел памятный на многие времена знаменитый эпизод, связанный со строительством Ледяного дома.

Князь Михаил Алексеевич Голицын, прозванный Квасником, в юности был любимцем Петра I и по его воле поехал учиться во Францию в Парижский университет — знаменитую Сорбонну. Потом Голицын переехал в Италию и там принял католичество.

Анна Ивановна, вступив на престол и разогнав Верховный тайный совет, отправила многих родственников Голицына в ссылку, а князя-католика велела привезти в Петербург. И здесь в наказание за измену вере обратила в шута, а затем велела женить его на своей любимой шутихе-кал-мычке Евдокии Ивановне Бужениновой. Для их-то свадьбы и был построен на льду замерзшей Невы Ледяной дом. Он был выложен из плит чистого льда, облитых затем для крепости водой. Дом имел 6 метров в высоту, 16 метров в длину и 5 метров в ширину, был украшен ледяными статуями, фонарями и часами. Перед ним были изваяны ледяные дельфины, слон и 8 пушек и мортир. Все убранство двух больших комнат также было сделано изо льда.

На празднество из всех губерний России были присланы инородцы, которые вместе с придворными составили свадебный кортеж в 300 персон и ехали к Ледяному дому на оленях, верблюдах, свиньях, козах, собаках с музыкой и песнями.

Царица, пастух и шинкарка.

(2/^етом 1731 года из Венгрии в Петербург возвратился полковник Федор Степанович Вишневский. Он ездил на Дунай покупать вино для двора императрицы Анны Ивановны. Полковник привез не только обоз вина, но и прекрасного лицом и статью двадцатидвухлетнего Алексея Розума, встреченного им возле города Глухова, на хуторе Лемеши, что между Черниговом и Киевом.

Как-то вечером встал обоз в степи, возчики распрягли коней, раскупорили бочонок вина, зажгли костер, и на огонек пришли к ним с хутора хлопцы и девчата. А с ними местный пастух Алеша Розум, славившийся на всю округу дивным голосом.

Хлопцы и девчата завели хороводы, а потом и запели. И лучше, задушевнее всех пел Алеша Розум. Вишневский решил взять малороссийского соловья в Петербург, чтобы стал он украшением певческой капеллы государыни-императрицы.

В Петербурге Алексей стал первым певцом дворцового хора и вскоре попался на глаза дочери Петра I — Елизавете Петровне (1709—1761), которой сразу очень понравился. Приблизив Розума к своей особе, Елизавета сначала переименовала нового друга из певчих в «придворные бандуристы», а затем он стал гоф-интендантом, получив под свое начало двор и все имения своей благодетельницы.

Став одним из влиятельных придворных, Розум, превратившийся в Алексея Григорьевича Разумовского, остался добрым, скромным человеком, каким был и прежде. Он любил свою мать, заботился о брате и трех сестрах, посылая им деньги, принимал своих деревенских земляков, приезжавших в Петербург, и старался никому не делать зла.

Алексей Разумовский сторонился дворцовых интриг, политических игр, коварства, хитростей и не изменил себе на протяжении всей жизни. Этими качествами он снискал уважение многих придворных. В это время на первое место у цесаревны выступили политические мотивы, ранее остававшиеся на втором плане: она решила вступить в борьбу за трон. Елизавета Петровна не забывала, чья она дочь, и, конечно, знала, что многие в России свято верят, что ее права на российский императорский трон единственно законные.

В ночь на 25 ноября 1741 года Елизавета произвела стремительный бескровный дворцовый переворот, арестовав младенца-императора Ивана VI, его родителей и нескольких придворных. 25 апреля 1742 года в Москве состоялась коронация, и в этот же день Алексей Разумовский стал кавалером ордена Андрея Первозванного и обер-егер-мейстером.

Вскоре после коронации Елизавета Петровна тайно обвенчалась с Разумовским в небольшой бедной церквушке подмосковного села Перово. После того как венчание было окончено, Елизавета Петровна сказала Алексею Григорьевичу Разумовскому, что она хочет познакомиться с его матерью, а своей свекровью — Натальей Демьяновной, овдовевшей крестьянкой, содержавшей корчму неподалеку от города Глухова, и велела послать за ней карету.

Обрядившись во все самое лучшее, шинкарка отправилась в Москву. В Москве императрица занимала Лефортовский дворец, имевший высокое парадное крыльцо в два марша. Наталья Демьяновна обмерла, когда двое придворных, бережно взяв ее под руки, повели к огромной резной двери мимо великанов-лакеев, одетых в затканные серебром ливреи и стоявших двумя рядами на лестнице.

Сопровождавшие Наталью Демьяновну придворные ввели ее в маленькую комнату и передали в руки женщин-слу-жанок. А те затянули ее в каркас из китового уса, на который набросили широкую златотканую юбку, необыкновенно красивую кофту, на руки надели длинные белые перчатки, на ноги — золотые туфли и в довершение всего на голову водрузили высокий белый парик, усыпанный пудрой.

После того нарумянили щеки, насурьмили брови и повели по внутренней парадной лестнице во дворец.

Нужно отметить, что в комнате, где Наталью Демьяновну обряжали, не было зеркала.

Двое лакеев медленно и торжественно раскрыли перед Натальей Демьяновной двери, и деревенская шинкарка вошла в огромный зал сказочной красоты, а на другом конце зала стояла, как она подумала, императрица — в златотканом платье, золотых туфельках, в белых, до локтя, перчатках и высоком парике.

Затаив дыхание, Наталья Демьяновна направилась к императрице, и та двинулась ей навстречу. Тогда шинкарка смиренно опустилась на колени. Она простояла так несколько мгновений, но невестка почему-то не подходила. Наталья Демьяновна подняла голову, глянула вперед и обнаружила, что императрица тоже стоит на коленях и смотрит на нее.

Испуганная Наталья Демьяновна в растерянности огляделась и вдруг увидела, что возле небольшой двери стоит ее Алешенька, а рядом с ним удивительной красоты молодая женщина. Они стояли, держась за руки, и тихо смеялись. А потом подошли к ней, и красавица подняла ее с колен, обняла и поцеловала. А Алешенька, улыбаясь, сказал: «Это зеркало такое — от пола до потолка».

И Наталья Демьяновна все сразу поняла. Умная она была женщина, но никогда не думала, что зеркало может быть таким большим — во всю стену. А с Елизаветой они поладили сразу, потому что много общего оказалось в характерах и нравах деревенской шинкарки и императрицы всея Руси.

Основание Московского университета.

Стория России, как, впро-

Чем, и других государств, содержит немало легенд и парадоксов. Спросите: «Кто положил первый камень в основание Петербурга?» И большинство опрошенных ответит; «Петр I». На самом же деле — его соратник А. Д. Меншиков, а Петр I в тот день осматривал на Ладоге галерный.

Флот и при закладке будущей столицы России не присутствовал. Спросите: «Кто отдал приказ сжечь Москву в 1812 году?» И вам, как правило, ответят: «Наполеон». На самом же деле пожар был тщательно подготовлен московским генерал-губернатором Ростопчиным.

Спросите: «Кто основал Московский университет?» И услышите: «Ломоносов».

Однако строили Северную Пальмиру по указаниям и под неусыпным наблюдением Петра, и подлинным создателем города был он, а пожар Москвы легче всего объяснить ненавистью захватчиков, появившихся в Первопрестольной именно в тот день, когда пожар начался.

А вот с Московским университетом дело обстоит не так однозначно.

Дея создания в России уни-

Верситета принадлежала Петру I, и он был основан в 1724 году при Академии наук с гимназией для подготовки студентов. Однако из-за недостатка средств и малого числа студентов к концу 30-х годов университет свою деятельность почти прекратил. В 40-х годах, с приходом туда преподавателями Михаила Васильевича Ломоносова (1711 —1765) и его ученика Степана Петровича Крашенинникова (1711 — 1755), жизнь университета активизировалась, но вскоре по названным выше причинам вновь заглохла.

Однако России университет был необходим, и старая идея Петра Великого возродилась вновь. Это произошло при участии обер-камергера и сенатора Ивана Ивановича Шувалова, фаворита императрицы Елизаветы Петровны.

Мысль о создании нового русского университета возникла не сразу, а после того, как Шувалов сблизился с Ломоносовым, учившим его правилам стихосложения. Ломоносову нравилось в Шувалове то, что был он скромен и всегда уважал чужое мнение. А обоюдная их любовь к стихам, наукам, небезразличие к судьбе России сделали их горячими ревнителями идеи создания главного российского университета в Москве.

Почему же в Москве? — спросит читатель. Соавторы этой идеи отвечали на вопрос так: «Во-первых, потому что Первопрестольная была самым многолюдным городом России; во-вторых, потому, что она находилась в центре страны; в-третьих, в Москве было наибольшее число домашних учителей; в-четвертых, жизнь здесь была дешевле, чем в Петербурге, и, наконец, в-пятых, у москвичей имелось гораздо больше, чем у петербуржцев, родственников в провинции, которым москвичи могли предоставить дешевые комнаты». Как видите, соавторы хорошо знали жизнь и подходили к решению проблемы как сугубые практики.

Ломоносов в это время был занят строительством фабрики цветного стекла в Усть-Рудице и озабочен множеством связанных с этим производственных и экономических проблем. Поэтому, когда летом 1754 года двор и Шувалов переехали в Москву, он тоже поехал вслед за своим меценатом и другом.

В Москве Шувалов устроил Ломоносову аудиенцию с императрицей, и ему были дарованы и село Усть-Рудица, и деньги на создание фабрики, и более двухсот крепостных для работы по производству стекла и мозаики. Здесь же обсудили вопрос о создании в Москве университета, договорившись, что казной будет ассигновано 10 тысяч рублей ежегодно на содержание университета и 3 тысячи — на ремонт предназначенного для него дома.

Вскоре после этого Ломоносов вернулся в Петербург и отправил Шувалову письмо, в котором отмечал, что «ежели Московский университет по примеру иностранных учредить намеряетесь, что весьма справедливо, то желал бы я видеть план, вами сочиненный», а затем Михаил Васильевич предложил свои соображения об учреждении университета.

Во-первых, он настаивал на том, «чтобы план Университета служил во все будущие годы; во-вторых, считал, что следует «положить в плане профессоров и студентов довольное число». Ломоносов предлагал 12 профессоров: на юридическом факультете — 3, на медицинском — 3, на философском — 6. В-третьих, он указывал, что при Университете «должна быть гимназия, без которой Университет, как пашня без семян».

Шувалов учел идеи Ломоносова, высказанные в письме. Он представил в Сенат и свой проект, зачитанный им.

19 июля 1754 года. Шувалов предлагал открыть две гимназии — одну для дворян, другую для разночинцев. Сенат утвердил проект, найдя его «весьма важным и потребным для пользы всего государства». На решении Сената Елизавета написала: «Быть по сему, кураторами быть камергеру Шувалову и Лаврентию Блюментросту, директором Алексею Аргамакову». Хотя кураторов было двое, на самом же деле эти обязанности до самого конца жизни — еще сорок лет — выполнял лишь И. И. Шувалов, так как Л. Л. Блюмент-рост, лейб-медик пяти русских императоров и императриц и первый президент Академии наук, скончался через два месяца после указа об учреждении университета.

Но прежде чем Елизавета Петровна подписала этот указ, на Красной площади, на том месте, где теперь стоит Исторический музей, начались работы по перестройке здания бывшей царской аптеки — одного из самых красивых домов Москвы. К тому дню, когда Елизавета Петровна подписала указ, строительно-ремонтные работы завершены еще не были, но в основном здание было перестроено. А подписала она его 12 января 1755 года, когда Русская православная церковь праздновала день святой великомученицы Татьяны. В указе учреждение Московского университета объявлялось продолжением дела Петра Великого, считавшего, что «всякое добро происходит от просвещенного разума... и потому следует в том стараться, чтобы в пространной нашей империи всякое полезное знание возрастало». И здесь же Шувалов назывался «изобретателем того полезного дела» — основания университета. Профессор права Харьковского университета И. Ф. Тимковский, окончивший Московский университет в 1797 году, писал в «Воспоминаниях» о кураторах времен его студенчества: «Первым был основатель его в век императрицы Елисаве-ты, знаменитый представитель Муз, действительный обер-камергер Иван Иванович Шувалов... Имя его в университете с благоговением произносилось».

Вскоре после опубликования указа в гимназии записалось триста юношей, а в университет — около ста. Однако в отдельные дни лекции посещали до тысячи человек. В первом наборе было еще очень мало дворян, так как они предпочитали прежнее домашнее воспитание еще не изведанному обучению в новом заведении.

26 апреля 1755 года состоялся торжественный акт открытия двух университетских гимназий. Эта дата была выбрана не случайно: 26 апреля 1741 года Елизавета Петровна взошла на престол. Открытие гимназий превратилось в большой праздник. По сообщению газеты «Санкт-Петербургские ведомости» от 10 мая 1755 года, на празднике горели тысячи ламп, весь день была слышна музыка, и народ не расходился до четырех часов пополуночи.

Рассказы о Екатерине II.

’катерина Романовна Дашко-

Ва (1743—1810), сподвижница и друг императрицы, директор Петербургской академии наук и президент Российской академии, приводит в своих воспоминаниях такой отзыв Екатерины II о русском народе: «Русский народ — особенный народ в целом свете», — сказала государыня. «Что это значит? — возразила я, — ужели Бог не все народы сотворил равными?» «Русский народ, — ответила Екатерина II, — отличается догадливостью, умом, силою. Я знаю это по двадцатилетнему опыту моего царствования. Бог дал русским особенное свойство».

(S-^дмирал Павел Васильевич Чичагов (1767—1849), почитаемый современниками как один из умнейших и справедливейших людей, так писал о Екатерине И: «Кто умеет вознести свою страну на высоту могущества и славы, тот не может подлежать легкой критике и еще того менее подвергаться личной ответственности. То же должно сказать и об императрице Екатерине. Она возвысила свой народ до той степени, до которой он только был способен быть вознесенным. Она одна из всех российских государей умела усвоить политику дальновидную и поддерживала ее во все продолжение своего царствования. Она победоносно боролась со всем, что противилось ее движению вперед, с малочисленными войсками побеждала бесчисленные армии и с самыми малыми средствами достигала величайших последствий. Эту тайну она унесла с собой в могилу, ибо мы видели, как после того многочисленные армии переходили от одного поражения к другому, как при употреблении самых громаднейших средств бывали самые маловажные — если не сказать ничтожные — последствия».

Екатерина II собрала вокруг себя прекрасных военачальников, администраторов и дипломатов. Среди этих «орлов Екатерины» особенно много побед одержали князь Григорий Александрович Потемкин-Таврический (1739—1791), граф Алексей Григорьевич Ор-лов-Чесменский (1737—1807/08) и граф Петр Александрович Румянцев-Задунайский (1725—1796). Так, во всяком случае, считала сама Екатерина, сказав однажды двум близким ей иностранцам, принцу де Линю и Сегюру: «Я обязана частью моей славы графу Орлову, ибо он посоветовал мне послать флот в Архипелаг. За Тавриду (Крым) и за изгнание татар я должна благодарить князя Потемкина. За победы я должна быть признательна фельдмаршалу Румянцеву. Я сказала ему: «Господин генерал-фельдмаршал, надобно сражаться. А в этом случае лучше бить, нежели самому быть биту». (А. В. Суворов к тому времени еще не достиг вершин своей славы.).

'катерина II была сторонни-

Цей того, чтобы ее подданные свободно путешествовали и без особой волокиты могли покидать пределы России. По этому поводу она писала следующее: «Не будет более опасности отпускать в путешествия наших молодых людей (бегства которых часто боятся), когда сделают им их Отечество любезным. Государство, конечно, не многого лишилось бы во всякое время от потери двух*трех ветреных голов, но, если бы Отечество было таким, каким я хотела бы его видеть, мы имели бы больше рекрутов, чем дезертиров».

^Сатерина II была очень смелой женщиной. Тому есть множество подтверждений. И сама о себе она однажды сказала: «Если бы я была мужчиной, то была бы убита, не дослужась и до капитанского чина».

<Э%огда Екатерина.

Невеста Петра Федоровича, по пути в Петербург оказалась в Риге, там ее уже ожидал посланный Елизаветой Петровной генерал-майор Юрий Юрьевич фон Броун. На следующий день после приезда, в 6 часов утра, 15-летняя Екатерина милостиво приняла его и попросила беспристрастно описать умы, достоинства, пороки, характеры и связи всех известных Броуну придворных, обещая за то вечное свое расположение. Броун честно все рассказал и до конца своих дней оставался у Екатерины в фаворе.

, тогда еще.

'катерина II отказалась от гру-

Бых увеселений, бытовавших при русском дворе во времена ее предшественников, и запретила держать на службе шутов, шутих, карликов и карлиц. Когда ее спросили, почему она велела не принимать во дворце шутов и карликов, Екатерина ответила: «Я ненавижу их потому, что шуты бесчестят все человечество, а дураки унижают его. Шуты кажутся мне достойными презрения, а дураки для меня жалки».

'два ли не самый суровый при-

Говор был вынесен Екатериной преступнице — помещице Дарье Николаевне Салтыковой, прозванной Салтычихой. Помещица Подольского уезда Московской губернии замучила более ста принадлежавших ей крестьян. Многие крестьяне умирали после пыток и издевательств, когда их жгли раскаленным железом, морили голодом, шпарили кипятком, жестоко избивали.

Арестованная в 1762 году, Салтычиха находилась под следствием 6 лет и в конце концов была приговорена к пожизненному заключению в подземной монастырской тюрьме.

Вот в сокращении приговор Салтычихе, утвержденный Екатериной II:

«Указ нашему Сенату, 2 октября 1768 года:

1. Лишить ее дворянского звания и запретить во всей нашей империи, чтоб она никогда и никем не была именована названием рода ни отца своего, ни мужа;

2. Приказать в Москве... вывести ее на площадь и приковать к столбу и прицепить на шею лист с надписью большими словами: «Мучительница и душегубица»;

3. Когда выстоит целый час на сем поносительном зрелище, то... заключа в железы, отвести в один из женских монастырей, находящийся в Белом или Земляном городе, и там подле которой ни есть церкви посадить в нарочно сделанную подземельную тюрьму, в которой по смерть ее содержать таким образом, чтобы она ниоткуда в ней света не имела...».

'дин из татарских мулл, по.

Имени Мурад, объявил себя новым пророком. Об этом донесли властям, а те по инстанции известили о том Екатерину II. Ознакомившись с делом новоявленного пророка, императрица учинила следующую резолюцию: «Нового татарского пророка и с сообщниками его, кои содерживаются в Оренбурге скованны, прикажите везти сюда, и как выедут из жилищ татарских, то прикажите их расковать, ибо я лиха за ними не вижу, а много дурачества...

Итак, он инако не виновен, как потому, что он родился с горячим воображением, за что наказания никто не достоин, ибо сам себя никто не сотворит».

<!ргарый генерал Федор Михайлович Шестаков, прослужив более 40 лет в Сибири и на Дальнем Востоке, ни разу не был в Петербурге и приехал туда только по случаю отставки за получением документов, необходимых для пенсии.

Секретарь Екатерины II представил Шестакова императрице, которая любила преподносить награды, дипломы и все прочее, что могло быть приятно заслуженным чиновникам и военным. Увидев впервые Шестакова, Екатерина удивилась, так как полагала, что знает всех своих генералов, и, не сдержавшись, заметила:

— Как же так, Федор Михайлович, что я до сих пор ни разу вас не видала?

— Да ведь и я, матушка-царица, тоже вас не знал, — ответил простодушный старик.

— Ну, меня-то, бедную вдову, где же знать! А вы, Федор Михайлович, все же генерал!

'У/и один из церковных праздников Екатерина II молилась в соборе и увидела у иконы Богоматери плачущую женщину, положившую перед иконой какую-то бумагу. Екатерина попросила дать ей эту бумагу и обнаружила, что это жалоба царице небесной на нее — царицу земную. Женщина-помещица писала, что императрица утвердила несправедливое решение Сената, по которому у нее отобрали имение.

«Владычица небесная, Пресвятая Дева, просвети и вразуми нашу благосердную монархиню, да свершит суд правый», — прочла Екатерина и велела жалобщице через три дня прийти к ней во дворец.

За это время она вытребовала из Сената дело, внимательно ознакомилась с ним и пришла к выводу, что Сенат, а он был высшей судебной инстанцией в России, допустил ошибку.

Приняв бедную женщину, Екатерина извинилась перед ней, приказала вернуть имение и поднесла еще дорогой подарок.

Однажды зимой Екатерина по-

Чувствовала сильную головную боль и, чтоб снять ее, решила проехаться в санях по свежему воздуху. Длительная прогулка помогла, и боль прошла.

Однако назавтра голова у нее снова заболела, и врач посоветовал ей прокатиться в санях еще раз.

— Нет, — ответила Екатерина, — что подумают обо мне люди, увидев, что я второй день подряд не работаю, а праздно катаюсь по улицам!

($ Екатерине II сохранилось много рассказов, анекдотов, воспоминаний. Одни из самых интересных мемуарных записок оставил австрийский дипломат, совершавший вместе с ней путешествие в Новороссию и Крым.

Бельгийский принц Шарль Жозеф де Линь, генерал и писатель, друг австрийского императора Иосифа II, побывал в России в 1780 и 1787 годах и в последний свой приезд сопровождал Екатерину в Крым. Он говорил о Екатерине II: «Екатерина во всяком звании была бы превосходною женщинои, но звание императрицы приличествовало ей более всего, потому что только пространствам ее державы могли равняться обширность ее разума и величие ее души».

'е Линь писал о Екатерине: «Екатерина собрала оставшиеся в мастерской Петра недоделанные фрагменты и недостроенные части. Дополнив их, она построила здание и теперь посредством скрытых пружин приводит в движение исполинский состав, то есть Россию. Она дала ей устройство, силу и крепость. Это устройство, сила и крепость будут процветать час от часу все более, если преемники Екатерины будут идти по ее следам».

Уо время путешествия в Новороссию и Крым Екатерина посетила поле Полтавской битвы, где перед нею разыграны были батальные сцены, повторяющие в миниатюре сражение, произошедшее здесь в 1709 году.

Посмотрев все ей представленное, Екатерина заметила:

— Вот в чем заключается жребий государств — один день решает их судьбу. Без ошибок, которые на этом месте совершили шведы, мы бы никогда здесь не оказались!

Царствование Екатерины российская внешняя политика была в центре внимания всех европейских государств, ибо успехи России закрепили ее положение как великой державы. Иностранные дипломаты часто гадали, кто же входит в петербургский кабинет, благодаря чьим усилиям Россия занимает столь почетное место в мире и как велико число этих сановников. Все тот же принц де Линь, хорошо знавший истинное положение дел, быть может, преувеличивая роль императрицы во внешнеполитических делах, говорил об этом так: «Петербургский кабинет совсем не так огромен, как заключает о нем Европа, он весь помещается в одной голове Екатерины ».

'о время своих нередких поездок по России Екатерина часто награждала и благодарила многих военных и статских, причем любила делать это публично.

— Ваше величество, — заметил ей однажды принц де Линь, — кажется, всегда остаетесь довольны своими подданными?

— Нет, принц, — ответила Екатерина, — я далеко не всегда бываю ими довольна. Но я хвалю всегда вслух, а браню потихоньку и с глазу на глаз.

Ринц де Линь вспоминал, что однажды Екатерина сказала ему: «Я часто смеюсь наедине сама с собою, видя, как досадуют и негодуют мои чиновники только оттого, что я ласково обхожусь с их неприятелями. Я употребляю каждого по его способностям, и для меня кажутся странными те, которые думают, что я отставлю от должности какого-нибудь министра или генерала только потому, что он им не нравится».

Де Линь продолжал уже от себя: «Екатерина II, во всем неподражаемая, противопоставляла одного другому, используя службу и дарования обоих. Таким образом питала она усердие всех и каждого, возбуждая соревнование между ними».

Из рассказов об Александре Васильевиче Суворове.

Бытность А. В. Суворова капралом, произошел с ним такой случай. Он стоял в карауле у павильона Монплезир, в Петергофе. Проходившая мимо императрица Елизавета Петровна остановилась возле него и спросила, как его зовут.

Узнав, что он сын Василия Ивановича, императрица протянула ему рубль, но Суворов отказался, объяснив, что устав караульной службы запрещает часовому брать деньги.

«Молодец, знаешь службу», — похвалила его Елизавета Петровна, потрепала по щеке и дала поцеловать руку.

«Я положу рубль на землю, к ногам твоим, а как сменишься, — возьми его», — добавила она.

Потом этот рубль — петровский, серебряный, называемый «крестовиком», — Суворов хранил всю жизнь, почитая его своей первой наградой.

Апреля 1763 года Суворов был назначен командиром Суздальского пехотного полка, расквартированного в Новой Ладоге, в 140 верстах к северу от Петербурга. В Суздальском полку Суворов начал важный эксперимент — обучение по новому собственному уставу, который основывался на практике армейской жизни.

Решающее значение в обучении солдата Суворов придавал нравственному элементу. Он понимал, что для этого следует узнать солдатскую душу и сродниться со своими подчиненными, понять их и найти слова, близкие их уму и сердцу.

И потому Суворов, как говорил он сам, был все время среди солдат «и майором, и адъютантом, вплоть до ефрейтора». Он обходился солдатской кашей и черным хлебом, спал на сене и ходил по лагерю в старой гренадерской куртке, а летом — в холщовой нижней рубахе.

Учения в полку чаще всего были короткими, проходили в поле, в лесу; иногда же это были длительные, трудные походы, днем и ночью, в непогоду, в морозы и слякоть, с форсированием рек и даже... со штурмом «фортеций».

Солдаты-суздальцы отличались от прочих тем, что «каждый из них знал свой маневр и, что еще важнее, мог возражать старшему, если был способен предложить лучшее решение. Единственное условие, которое должно было выполняться, — это, чтобы такое возражение «делалось пристойно, наедине с начальником, а не в многолюдстве, иначе будет буйством».

Суворов всячески сохранял здоровье солдат, полагая главными средствами — чистоту, умеренность и постоянный труд, который он считал «здоровее покоя», и непременно доброкачественную, свежую пищу.

Во всех этих качествах он сам был для солдат примером: Суворов не имел ни собственного экипажа, ни выездных лошадей, обходясь казацкими конями.

Спать ложился рано, вставал в два часа ночи, при наводке мостов, устройстве фортификационных сооружений и установке батарей работал наравне с солдатами.

В Суздальском полку построены были удобные и теплые казармы, церковь и школа, в которой Суворов преподавал разные предметы. Возле лагеря разбит был фруктовый сад, плоды из которого шли в «полковой котел».

22 сентября 1768 года Суворов был произведен в бригадиры — последний офицерский чин, после которого шли уже чины генеральские.

<QsСоздней осенью 1790 года на русско-турецком театре военных действий обстановка складывалась таким образом, что задачей первостепенной важности становилось взятие Измаила, сильнейшей из турецких крепостей на Дунае.

25 ноября Потемкин послал Суворову такое письмо: «Измаил остается гнездом неприятеля, и хотя сообщение прервано через флотилию, но все же он вяжет руки для предприятий дальних. Моя надежда на Бога и на Вашу храбрость. Поспеши, мой милостивый друг! По моему ордеру к тебе присутствие там личное твое соединит все части. Много тамо равночинных генералов, а из того выходит всегда некоторой род сейма нерешительного. (Под Измаилом стояли войска генералов — Кутузова, де Рибаса и Павла Сергеевича Потемкина — родственника Светлейшего.) Рибас будет Вам во всем на пользу и по предприимчивости и усердию. Будешь доволен и Кутузовым; огляди все и рас-поряди, и, помоляся Богу, предпринимайте».

А «предпринимать» было нелегко. Крепость Измаил с трех сторон окружал вал высотою от 6 до 8 метров, ров — шириною 12 метров и глубиною от 6 до 10 метров и 8 каменных бастионов. 265 орудий стояло в крепости, а ее гарнизон вместе с вооруженными жителями города насчитывал 35 тысяч человек. С четвертой стороны Измаил прикрывал Дунай и стоящий на реке флот.

Суворову предстояло совершить чудо: взять Измаил, имея под началом армию численностью в 31 тысячу человек, считая при этом и матросов флотилии де Рибаса.

Когда Светлейший писал: «Будешь доволен и Кутузовым», возможно, он имел в виду не только его выдающуюся храбрость и военный талант, но так же и то, что 20 лет назад Кутузов был в Измаиле и тогда, укрепляя его бастионы и стены, досконально изучил крепость. При великолепной памяти, которой Михаил Илларионович отличался всю жизнь, эти его знания могли сослужить Суворову хорошую службу.

О штурме Измаила написано много. Мне хотелось бы привести здесь всего один документ: «Дневную записку», сделанную молодым офицером, инженер-поручиком Ильей Глуховым, который по приказу Суворова чертил план взятия Измаила.

Вот она:

«Дневная записка 1790 года декабря от 1-го. 1-го — прибыл господин генерал-аншеф граф Суворов-Рымник-ский к командованию корпусами.

3-го — все войска расположились лагерем.

От 4-го до 7-го — готовили туры и фашины.

С 7-го на 8-е деланы 4 батареи, из коих 2 на левом фланге были окончены.

8-го из крепости на батареи была канонада.

С 8-го на 9-е батареи на правом фланге и все коммуникационные линии отделены.

10-го из всех наших батарей и флота на крепость была во весь день канонада.

11-го в 5 часов поутру по данному первому сигналу выступили из лагеря войска в 6 колонн;

По второму сигналу сии колонны заняли назначенные сборные места и резервы поставлены, из коих в Ъ1/2 часов выступили колонны и, прибыв в 3/4 б часа к крепости, начался штурм, а флот вступил в атаку, которой штурм продолжался до полного овладения крепостью 6V2 часов».

(З^есной 1795 года Суворов закончил свой знаменитый труд, вошедший в историю военного искусства под именем «Наука побеждать».

Над ним он трудился более трех десятилетий, еще со времен назначения командиром Суздальского полка и до тех пор, когда был он уже фельдмаршалом и главнокомандующим русскими войсками в Польше.

«Наука побеждать» в первой своей части была инструкцией для офицеров по обучению войск, а во второй — солдатской памяткой. Язык второй части наиболее прост, афористичен, меток и краток.

В «Науке побеждать» Суворов изложил «Три воинских искусства» — «глазомер, быстрота, натиск!» — и определил принципы ведения боя: «Стреляй редко, да метко. Штыком коли крепко. Пуля обмишулится, штык не обмишулится: пуля — дура, штык — молодец». Из изречений нравоучительного характера, вошедших в «Науку побеждать», до сих пор сохранились в копилке народной мудрости такие: «Обывателя не обижай: он нас поит и кормит, солдат — не разбойник»; «Солдату надлежит быть здорову, храбру, тверду, решиму, правдиву, благочестиву»; «Ученье — свет, а неученье — тьма»; «Дело мастера боится».

Заканчивалась вторая часть, кстати, названная: «Разговор с солдатами их языком», перечислением 14 положений: «Субординация. Послушание. Дисциплина. Обучение. Ордер воинский. Порядок воинский. Чистота. Опрятность. Здоровье. Бодрость. Смелость. Храбрость. Экзерциции. Победа и Слава!».

... ноября 1772 года Суворов писал своему другу генерал-майору Александру Ильичу Бибикову, которого он искренне почитал и любил: «Служа августейшей моей Государыне, я стремился только к благу Отечества моего, не причиняя особенного вреда народу, среди которого я находился. Неудачи других воспламеняли меня надеждою. Доброе имя есть принадлежность каждого честного человека; но я заключал доброе имя мое в славе моего Отечества, и все деяния мои клонились к его благоденствию. Никогда самолюбие, часто послушное порывам скоропреходящих страстей, не управляло моими деяниями. Я забывал себя там, где надлежало мыслить о пользе общей. Жизнь моя была суровая школа, но нравы невинные и природное великодушие облегчали мои труды: чувства мои были свободны, а сам я тверд».

&

'авистники Суворова говорили, что все свои победы он одерживает не из-за таланта или знаний, а по счастливым случайностям.

Суворов же, смеясь, отвечал: «Сегодня счастье, завтра счастье, да дайте же, господа, хоть когда-нибудь и ума!».

Дворов ненавидел французскую революцию и даже просился у Екатерины II отъехать рядовым волонтером, чтобы воевать против якобинцев и их продолжателей. Однажды в споре с одним из иностранцев, приверженцев революции, он сказал: «Покажи мне хотя одного француза, которого бы революция сделала более счастливым. При споре о том, какой образ правления лучше, надобно помнить, что руль нужен, но рука, которая им управляет, еще важнее».

Авел I, услышав, что Суворов с насмешкой отзывается о нововведениях в армии и говорит: «Пудра — не порох, букли — не пушки, косы — не тесаки, и все мы — не немцы, а русаки», велел фельдмаршалу приехать к нему и в разговоре сказал Суворову:

— Надобно вам, фельдмаршал, оставить ваши странности и причуды.

— Поздно мне меняться, государь, — ответил Суворов. — А что касается странностей моих и причуд, то должен доложить вашему императорскому величеству, что августейшая матушка ваша, Екатерина, тридцать лет терпела мои причуды и во дворце, и тогда, когда шалил я под Туртука-ем, на Рымнике и под Варшавой.

Павел промолчал, но 6 февраля 1797 года издал приказ: «Фельдмаршал, граф Суворов, отнесясь Его Императорскому Величеству, что так как войны нет, то ему делать нечего, за подобный отзыв отставляется от службы».

И в феврале 1797 года фельдмаршал А. В. Суворов был отстранен от должности и отставлен от службы без права ношения мундира, а 5 мая 1797 года выслан в село Кончан-ское Новгородской губернии под надзор местной администрации. Там он занимался хозяйством, много читал, а порой играл с мальчишками в бабки. Когда кто-нибудь удивлялся этому, то Суворов отвечал: «Сейчас в России столько фельдмаршалов, что им только и дела, что в бабки играть». Такой его ответ объяснялся тем, что за свою более чем полувековую службу он был свидетелем производства в звание фельдмаршала 14 генералов, причем последним из них был он сам, получив звание фельдмаршала в 1794 году, 64 лет, за взятие Варшавы.

А при императоре Павле, отставившем Суворова от службы, только за один год фельдмаршалами стали 8 генералов. Отсюда и его ирония.

(^нако обстоятельства в жизни Суворова вскоре резко переменились. 9 февраля 1799 года он вновь был зачислен на службу в чине генерал-фельдмаршала и 1 марта того же года назначен главнокомандующим союзными русскими, австрийскими и итальянскими войсками, объединившимися для борьбы против революционной Франции.

Через две недели после этого Суворов прибыл в Вену. Перед походом в Италию, собрав союзных генералов, он сказал, что хотел бы услышать от них рассуждения о плане грядущей кампании. Когда все высказались, Суворов развернул на столе рулон бумаги, и вместо ожидаемой карты все увидели чистый белый лист. Улыбнувшись всеобщему недоумению, Суворов проговорил:

— Если бы даже, кроме меня, знала мои планы хотя бы одна моя шляпа, то и ее я бы немедленно сжег.

Практике русской геральдики известны случаи, когда дворянин, получая титул, менял девиз, стараясь сохранить основной смысл его прежнего родового девиза. Наиболее ярко видно это на примере великого Суворова.

Девиз дворян Суворовых гласил: «Вера, наука, честь». Когда же за победу над турками, произошедшей на реке Рымник 11 сентября 1789 года, Суворов был пожалован «графским Российской империи достоинством» с добавлением к фамилии Суворова приставки «Рымникский», то ему повелено было иметь девиз: «За веру и верность». Однако впереди его ждал новый титул — князя Суворова-Ита-лийского, преподнесенный старому воину в конце его жизни 8 августа 1799 года за совершение беспримерного в истории похода в Италию и Швейцарию. И тогда Суворов, уже как князь Италийский, снова переменил девиз, который теперь звучал так: «За веру и ревность».

Итул Александра Василье-

Вича Суворова в конце его жизни был короче титула Потемкина, но едва ли менее значительным. Вот он: «Граф Суво-ров-Рымникский, князь Италийский, граф Священной Римской империи, фельдмаршал русской и австрийской армий, генералиссимус русских сухопутных и морских сил, великий маршал пьемонтских войск, наследственный принц Сардинского королевского дома, кузен короля, гранд короны, кавалер всех русских и многих иностранных орденов».

Шесть рассказов о детстве и юности Михаила Илларионовича Кутузова.

(S/бервое, что помнил Миша Кутузов — это как однажды подвел его отец к жеребенку по имени Игрунок и разрешил дать тому кусочек сахара. Жеребенок был маленький, большеголовый, на тонких ножках, но Мише он показался высокой и крупной лошадью, потому что двухлетний мальчик головой едва доставал до его живота.

Миша хорошо запомнил гладкую гнедую шерстку Игрунка и его круглый, черный, пугливый глаз. А когда Игрунок взял с ладони мальчика сахар, то Миша почувствовал, что губы жеребенка были мягкими, влажными и ласковыми. Потом Миша частенько угощал жеребенка сахаром.

А еще через год отец усадил Мишу на спину Игрунка и, придерживая сына за пояс, велел взять в руки повод.

Игрунок покосился на мальчика большим умным глазом и тихонечко двинулся с места, понимая, что седок еще мал и везти его нужно с осторожностью. Пяти лет Миша уже вовсю носился на Игрунке по округе.

Жили Кутузовы в большом барском доме в селе Федоровском, куда приезжали из большого города Петербурга на все лето. Однажды, когда Мише шел уже седьмой год, отец дал ему записку и попросил свезти в соседнее село к знакомым помещикам по фамилии Ганнибал. Путь был неблизкий — верст двенадцать. Перед отъездом Миши отец повел сына к себе в кабинет. Там он открыл конторку и достал большую картонную папку. Развязав тесьму, вынул сложенную вчетверо, наклеенную на холст карту и расстелил ее на столе.

К этому времени Миша уже научился читать и писать, знал таблицу умножения, начал рисовать, но еще не занимался географией. Отец Миши — Илларион Матвеевич Кутузов — служил военным инженером и потому прекрасно знал математику, искусно чертил планы и карты, мог построить дом в три этажа или даже целую крепость, навести мост через самую широкую реку, отыскать место, где под толстым слоем земли скопилась вода, и выкопать там колодец. И план этот, конечно, нарисовал он сам. Отец подвел Мишу к карте и сказал, что это окрестности села Федоровского, а затем показал соседние деревушки и усадьбы, поля и рощи, ручейки и речки.

Поля были раскрашены в зеленый цвет, речки, пруды и озерца — в синий, черные ниточки дорог бежали от одной деревни к другой, а маленькие березки и осинки, дубки и елочки указывали, какие деревья растут в лесах. И овраги были обозначены на карте, и болота, и луга, и мельницы, и мосты через речки. Окружала все это пространство толстая красная полоса.

— Что это? — спросил Миша.

И отец ответил:

— Красная полоса — это граница владений наших, а внутри нее — наши деревни и земли. В них живут принадлежащие нам мужики и бабы. Это наши имения, сын мой. А за красной полосой владения других помещиков, таких же дворян, как и мы.

Он ногтем провел по дороге, что уходила из Федоровского наверх — на север — и, пересекая границу, убегала дальше, и добавил:

— В двух верстах к северу от границы имений наших живут Ганнибалы. Вот туда-то и надобно будет доставить письмо.

Миша, несказанно гордясь поручением, тотчас же отправился в путь и теперь все, что видел вокруг, как бы примерял к карте, которая осталась в кабинете отца.

Ехал он в имение к Ганнибалам с большим интересом. Рассказывали, что его хозяином был генерал. Да не такой, как все другие, а чернокожий.

Миша никогда его не видел, очень хотел хотя бы раз на него взглянуть, но когда привез записку, то оказалось, что генерала нет дома и пришлось отдать записку какой-то барыне, такой же, как и все вокруг, — белокожей, голубоглазой, русоволосой.

Так и не довелось Мише в этот раз увидать диковинного генерала, но он не огорчился, потому что по дороге увидел немало интересного: пасеку на опушке черного леса, диких коз, которые вышли из леса и, не боясь его, щипали сено из сметанных стогов, странников, что брели куда-то с медными кружками на поясе, а на кружках Миша прочитал: «На построение храма».

(З^горое воспоминание из тех, что чаще других приходили к нему, — прогулка с отцом по Петербургу, где Миша родился и жил осенью, зимой и весной, возвращаясь в конце лета из Федоровского.

Гуляя с Мишей по городу, отец рассказывал ему о строительстве мостов и устройстве плотин и запруд, показывал разные дома и дворцы и объяснял, чем один дом или дворец отличается от другого. Для того чтобы Миша хорошо запомнил все увиденное и услышанное, отец, когда приходили они с прогулок домой, велел ему рисовать несколько разных домов и подписывать под каждым, в каком стиле дом построен, кто его архитектор, из каких частей дом состоит.

А однажды в погожий осенний день привел отец мальчика в крепость, что стояла на острове. Была она главным укреплением города и называлась Петропавловской.

Отец и сын прошли под гулкими сводами бастиона и оказались на тесном дворе, окруженном со всех сторон толстостенными крепостными зданиями и высокой кирпичной стеной. Кругом, куда ни глянь, был гранит, валуны, камни, кирпичи, и даже земля оказалась покрытой крупными серыми булыжниками.

Прямо напротив ворот, в которые они вошли, находились еще одни ворота, а за ними — еще один двор. В середине двора стоял собор Петра и Павла с высоким золоченым шпилем, а со всех сторон собор окружали бастионы, дома и стены крепости.

Один из бастионов был в строительных лесах. Возле него Миша заметил небольшую группу рабочих и какого-то важного военного в шляпе с плюмажем, при шпаге с золоченым эфесом, в мундире с золотыми обшлагами.

— Инженер-генерал Абрам Петрович Ганнибал, — сказал отец, перехватив взгляд Миши, и, поправив треуголку, быстро пошел к генералу.

«Да ведь это наш сосед по имению», — догадался Миша, услышав знакомую фамилию.

Их сосед был знаменит не только тем, что справедливо почитался лучшим военным инженером России. Не меньшую известность приобрел он и тем, что был единственным в стране чернокожим генералом.

Дом Кутузовых в селе Федоровском находился недалеко от дома Ганнибала, но чернокожий генерал ни разу не был у них в гостях, да и к Ганнибалам в гости Кутузовы званы не были. И случалось это не потому, что соседи были в ссоре. Нет, жили они дружно, да так выходило, что редко когда оказывались генерал Ганнибал и капитан Кутузов в одно и то же время в своих деревнях.

Абрам Петрович Ганнибал родился в Эфиопии и прозывался эфиопом. И был он в той стране не то княжеского рода, не то даже царского. А потом захватили его — маленького еще — морские разбойники — пираты и продали в рабство, в Турцию. Там-то и выкупил Ганнибала из неволи русский посол Савва Рагузинский, а когда вернулся в Россию, то подарил смышленого мальчонку русскому царю Петру I. Петр крестил мальчика, дал ему свое отчество, а вслед за тем отправил крестника в Париж учиться.

Ганнибал прилежно учился и вернулся на свою новую родину инженером. Здесь он строил крепости, рыл каналы.

И, кроме того, обучал инженерному делу учащихся Петербургской инженерной военной школы.

Увидев капитана Кутузова с незнакомым ему мальчиком, генерал спросил:

— А кто же это такой? Уж не сын ли твой?

На что отец ответил по-военному:

— Так точно, ваше превосходительство! Сын мой Михаил!

— Интересно тебе здесь? — спросил Ганнибал Мишу.

И мальчик, подражая отцу, ответил:

— Так точно, ваше превосходительство, интересно!

— А что же именно интересно? — продолжал спрашивать генерал.

— Да все, — отвечал Миша. — И бастионы, и стены, и кронверки, и куртины, и фасы, и как все они друг с другом связаны, и как все вместе образуют крепость.

Ганнибал не ожидал, что мальчик произнесет столько мудреных слов, какие не все знает и кадет из первого класса инженерной школы.

И потому, радостно изумившись, сказал:

— Гляди-ка, капитан, вырос с тобою рядом еще один инженер!

На что отец отвечал генералу:

— Готовлю его помаленьку в нашу инженерную школу, в которой и сам когда-то учился. Да и по городу гуляю с ним не просто так, а со смыслом, — поясняю все то, что военному инженеру потом пригодиться сможет.

— Ах, молодец капитан! Ей-богу, молодец! Да и ты, Михаил, тоже малый не промах. Старайся, и выйдет из тебя генерал, а может быть, и фельдмаршал.

Миша радостно улыбался, слушая Ганнибала, и старый эфиоп казался ему ничуть не страшным, а добрым и милым человеком. И казалось Мише, будто играет с ним Ганнибал в детскую игру, в которой он, Миша, солдат, а Ганнибал — генерал. И потому при последних словах Абрама Петровича Миша подобрался, вытянул руки по швам и звонко выкрикнул:

— Так точно, ваше превосходительство! Буду стараться стать фельдмаршалом!

...Михаил Кутузов и стал им ровно через шестьдесят лет после этой встречи.

^гец, как и обещал, отдал Мишу в Санкт-Петербургскую артиллерийскую и инженерную школу. И здесь Миша навсегда запомнил тот день, когда впервые надели на него военный мундир — кафтан красного сукна с черным воротником и черными обшлагами на рукавах, красные штаны и треугольную черную шляпу с серебряным позументом.

68 лет прожил Кутузов и 55 лет носил он мундир русской армии — сначала кадетский, потом офицерский и в конце генеральский, но более других дорог и памятен ему остался тот самый — первый.

В один из летних дней 1759 года Мишу Кутузова вывезли из Петербурга в лагерь вместе с такими же, как он, «новиками» на телегах — по шесть человек на каждой, одетых во все домашнее, не обученных ходить строем, не знающих воинских команд.

Вывезли их утром и повезли сначала по тряским, крытым булыжником городским улицам, потом по пыльным дорогам предместий и, наконец, по берегу Невы мимо дач, хуторов, мельниц, туда, где уже разбили лагерь старшие его товарищи.

Солнце в тот день палило нещадно, хотелось пить, потом захотелось есть, но обоз катился вперед, и солдаты-ездовые отвечали мальчикам одно и то же:

— Терпите, барчата. Такова солдатская доля — терпеть да превозмогать.

Вечером обоз остановился на берегу Ижоры. Миша едва слез с телеги. Ему хотелось лечь хоть на землю и немного отдохнуть от долгого и трудного переезда. Да не тут-то было.

— Ставить палатки! — закричал вдруг какой-то безусый юнец почти таких же лет, что и Миша, только, в отличие от приехавших, одетый в красно-черный кадетский мундир.

Миша и еще пятеро мальчиков, ехавших вместе с ним на одной телеге, начали ставить палатку, в которой им предстояло ночевать. Палатка была обыкновенной, солдатской, из толстой парусины, но казалось, будто сделана из жести — такой тяжелой и жесткой она была.

Миша и его товарищи уже слышали бой барабана и крик: «Ужинать!», уже другие мальчики убежали к костру, откуда вкусно запахло кашей, а они все еще крутились вокруг палатки, укрепляя ее остов, натягивая веревки и поглубже забивая в землю колышки. Наконец, все вроде было готово, и Миша со своими новыми друзьями тоже побежал к костру.

О, какой необыкновенно вкусной оказалась солдатская каша! Миша не только выскреб ее ложкой всю до донышка, но еще и собрал остатки хлебной коркой. Он не однажды видел, что так поступали дворовые и мужики в Федоровском. Все они до капельки съедали щи, до крупинки — кашу, а хлебные крошки обязательно сметали со стола в ладонь и бережно отправляли в рот, стараясь, чтобы ни одна крошка не упала на пол.

«Вот так и я нынче», — подумал Миша. И потому что он всегда старался понять, отчего происходит то или другое с ним самим или с другими людьми, подумал: «А почему и я сегодня ел кашу, как мужик, и даже котелок вычистил коркой?».

И вдруг понял.

Миша вырос не в бедной семье. И, казалось, могла ли его удивить обыкновенная, к тому же чуть подгоревшая каша? А ведь вот — не только удивила, но даже восхитила.

И произошло это оттого, что сегодня, прежде чем опуститься у костра на теплую землю и получить в только что выданный ему солдатский котелок черпак каши, Миша много и упорно трудился.

А пролежи он целый день на боку в садовой беседке или у себя в комнате, разве показалась бы каша такой вкусной? Нет, конечно.

Потому что если человек здоров, то есть ему не хочется только потому, что он перед тем не работал, а ленился и бездельничал.

А сегодня Миша устал и наработался так, как каждый день работали и уставали крестьяне и солдаты. Оттого и аппетит у него сегодня был таким же, как и у них, и даже ел он не как хорошо воспитанный мальчик из дворянской семьи — ложкой с тарелки, — а как крестьянский паренек или солдат-новобранец — хлебной коркой из котелка.

А вскоре после ужина, когда уже закатилось солнце и на темное небо выплыл золотой кораблик месяца, Миша услышал первый крик медной военной трубы, увидел, как тотчас же отовсюду побежали к палаткам кадеты. Последний кадет, пробегая мимо новеньких, проговорил-пропел, подражая трубе: «Спать-спать! По-палаткам!» И нырнул под полог своей палатки, стоявшей неподалеку от Мишиной.

Миша едва улегся на тюфяк, набитый свежим сеном, как тут же уснул. А под утро приснился ему сон, который запомнил он на всю жизнь...

Снилось Мише, будто пришла к нему маменька. Он плохо помнил ее, потому что маменька умерла, когда было Мишеньке три года. Маменька была ласкова, но серьезна и грустна. На ней была надета длинная белая шаль, и маменька вдруг сняла ее и плавно развернула. Шаль побежала из рук маменьки, коснулась пола и стала развертываться и убегать все дальше и дальше, застилая сначала пол, а потом и порог, шла от порога в дальнюю даль. И вот уже шаль слилась с дорогой и скрылась за горизонтом.

«Ступай, Мишенька, — сказала маменька, — дай Бог, чтобы твоя дорожка была чиста да ровна, как моя шаль», — и исчезла. А вместе с нею исчезла и ее шаль.

А Миша взглянул под ноги и увидел дорогу — узкую, каменистую, черную. «Неужели моя дорога будет столь коротка и трудна?» — подумал он и оглянулся, надеясь, что маменька где-то здесь, где-то рядом и ответит ему.

Однако маменька не появилась, но ответила ему откуда-то издалека. «Гляди, сынок, — сказала маменька, — вот она, твоя дорога». И Миша увидел вдруг дальние дали, реки, бегущие поперек его пути, густые леса, пропасти, высокие и крутые горы, вершины которых терялись в облаках. А еще выше, в разрывах облаков, над вершинами гор, Миша увидел стаю орлов, парящих под самым солнцем. И он в последний раз оглянулся, надеясь еще раз увидеть маменьку, но ее не было, и он пошел вперед один, не отрывая взора от орлиной стаи, которая своим клекотом будто звала его к себе.

...Миша проснулся от громкого крика трубы, звавшей кадетов на первую утреннюю поверку, на первое построение. Он быстро оделся и выскочил из палатки. Над лагерем вставало солнце. Миша взглянул на него, вспомнил только что приснившийся сон и подумал: «Солнце уже встало, и, наверное, скоро прилетят сюда и мои орлы».

А потом всех новичков выстроили и повели в баню. Когда они закончили мыться, каждому из них выдали мундир — тот самый — красно-черный, а сверх того шляпу, башмаки, чулки и пояс.

Обратно повели строем, под настоящий барабан. И хотя строй был еще нечетким и ломким, каждый из них старался идти в ногу с другими.

Так началась очень трудная и очень почетная военная дорога — дорога победы, по которой Михаил Кутузов шел всю свою жизнь. В конце жизни он стал фельдмаршалом. Тогда-то и прилетели к нему его орлы — орлы из бронзы и мрамора, — и опустились на памятники русским солдатам и офицерам, которые прошли под его командованием пол-России и пол-Европы.

А орла всегда называли царем птиц. И у всех народов изображение орла означало победу.

’анкт-Петербургскую ар-

Тиллерийскую и инженерную школу, когда Миша Кутузов в ней учился, некоторые называли по-старинному: «Государевой школой бомбардиров, розмыслов и хитрецов». Много надо было размышлять и многим хитростям выучиться, прежде чем безусый, мало что знавший кадет становился офицером — инженером или артиллеристом.

Одним из главных предметов в обучении будущих инженеров и артиллеристов была математика, потому что устроители школы считали ее основой всех наук.

Миша неплохо знал математику еще до того, как поступил в школу: отец его, инженер-полковник Илларион Матвеевич Кутузов, основательно о том позаботился, обучив сына арифметике, алгебре и геометрии с тригонометрией. Однажды преподававший кадетам математику капитан Иван Андреевич Вельяшев-Волынцев предложил своим ученикам доказать, что при ударе двух шаров друг о друга они разлетятся в стороны под прямым углом.

Вельяшев взял два деревянных лоточка, приподнятых под углом в 30°, и, пуская по дну каждого из них по одному чугунному шрапнельному шарику, направлял их так, что шарики обязательно сталкивались.

Вельяшев катил их навстречу друг другу под разными углами, но, несмотря на это, шарики всегда разлетались только под одним углом — 90°. Закончив урок, Иван Андреевич велел кадетам к послезавтрашнему дню найти доказательство этого явления.

Загадка вроде была простой, да вот разгадка никак не давалась. Миша исчертил и исписал целый ворох бумаги — ответа не было. Перебирая в уме возможные варианты решения, он даже начал разговаривать сам с собой. «Так. Нет, не так», — говорил Миша, продумывая новый, очередной способ решения. (С этого времени такие рассуждения вслух с самим собой вошли у него в привычку. И даже более чем через полвека, в ночь перед Бородинским сражением, его адъютанты, не смыкавшие глаз вместе со своим главнокомандующим, слышали, как из комнаты деревенской избы, где стояла кровать фельдмаршала, тихо доносилось знакомое присловье: «Так. Нет, не так». Это Кутузов просчитывал варианты предстоящего сражения.).

Миша впервые потерял покой и сон: два дня и две ночи голова его была занята проклятыми шарами. Наконец, лишь под утро второй почти бессонной ночи, когда он, измучившись, заснул, вдруг представилось ему это решение, все время ускользавшее от него.

Будто некто сказал ему: «Упрости задачу. Пусть первый шар будет неподвижен, зато второй пусть летит к нему с удвоенной скоростью — ведь математически это одно и то же. Примени затем закон сохранения количества движения, и ты получишь ответ, что имеешь дело с треугольником. Примени затем другой закон — сохранения энергии, и ты получишь, что сей треугольник — прямоугольный. А если это так, то и угол между направлением скорости первого шара и скорости шара второго не может быть никаким иным, кроме как углом прямым».

Миша закричал: «Нашел!» — и проснулся.

Он даже не подозревал, что и до него, и после него те люди, мысль которых неустанно работала в заданном направлении, добивались в конце концов того, к чему стремились. Однако одного стремления было мало. Нужно было, чтобы оно опиралось на знание. Только этот несокрушимый сплав знания и воли обеспечивал конечный успех.

И потому кадет, офицер и генерал Кутузов, упорно учившийся всю жизнь и не менее упорно развивавший свою волю, намного чаще, чем другие, добивался конечного успеха в своей профессии — победы над неприятелем.

Сбреди двух десятков предметов, преподававшихся в школе, не последнее место занимала военная история.

На первом курсе мальчики читали жизнеописания великих полководцев. На втором начинали понемногу разбираться в планах и картах походов и сражений. А на третьем должны были «читать всех военных авторов и делать на них рефлекцы», то есть, прочитав, составлять коротенький письменный пересказ.

Сначала любимой книгой Миши была «Жизнь Александра Македонского», сочиненная римским историком Квинтом Курцием, а потом — «Галльская война», написанная полководцем Юлием Цезарем. Кроме них, кадетам велено было изучать деяния полководцев нового времени: австрийских генералиссимусов Раймонда Монтекукколи и принца Евгения Савойского, французов — маршала Анри де Пиренна и герцога Луи Конде и прочих иноземных воителей, ибо военную историю России тогда еще не изучали.

Кадеты должны были не просто знать, когда и с какими силами одержал тот или иной полководец победу, но и понимать, почему это случилось, или, как говорилось в школьной программе по военной итории, «рассуждать о всех знатных баталиях, рассуждать те погрешности, отчего они — сии баталии и акции потеряны (то есть проиграны), а также и те случаи применять, отчего они выиграны».

Разбирая однажды действия римского полководца Фа-бия, сражавшегося против великого карфагенского завоевателя Ганнибала, Миша оказался единственным из всех кадетов, взявшим его под защиту, в то время как все его товарищи высказывали Фабию открытую неприязнь и совершеннейшее непочтение.

— Старая баба твой Фабий, а отнюдь не воин! — кипятился Мишин приятель Вася Бибиков. — По мне лучше умереть героем, чем пятиться, подобно раку, отдавая врагу грады и веси и несчастных своих соотечественников. А паче того, навсегда оставляя в памяти потомков позорное пятно труса на имени своем!

— Много ли проку в гибели на поле брани, ежели сражение, а то и вся кампания из-за гибели полководца будет проиграна? — резонно и невозмутимо парировал Миша.

Тогда-то и было решено поручить кадету Михайле Кутузову сделать «рефлекц» и прочитать доклад о 2-й Пунической войне и о действиях в ней полководца Фабия, прозванного в Риме Кунктатором, что означало «Медлитель».

Готовясь к докладу, Миша прочитал книгу греческого историка Полибия, в которой подробно обо всем этом повествовалось, вычертил схемы походов Фабия и важнейших сражений, им данных.

Придя в класс, Миша приколол листы со схемами к доске и, читая доклад, в нужных случаях подтверждал свои слова тем, что означено было на планах.

— В 219 году до Рождества, — начал Миша, — карфагенский полководец Ганнибал захватил в Гишпании союзный Риму город Сагунт. Это и послужило поводом к началу 2-й Пунической войны.

Римляне полагали, что станут сражаться с Ганнибалом в Африке — возле его столицы Карфагена и в Гишпании — на ее восточном побережье, возле Сагунта. Однако Ганнибал об этих планах проведал, быстро двинулся в Италию, перешел Альпы и поразил римлян в сражениях на реках Тицина и Требия, а вслед за тем наголову разбил их в генеральной баталии на берегу Тразименского озера. Погибла почти вся римская армия и ее военачальник — консул Фла-миний.

Вот тогда-то и встал во главе оставшихся войск Фабий. Он понял, что с малыми силами ему не сдержать Ганнибала, и стал от решительных баталий уклоняться, но множеством мелких стычек и нападений ослаблять вражескую армию. А кроме того, не давал ей возможности получать никакой помощи из Карфагена.

Фабий отступал в глубь Италии, изматывал карфагенян, но народ Рима не понял его замысла и строго осудил его деяния, не проникая в их суть, но видя лишь внешнюю сторону кампании.

Фабий по требованию народа был смещен, а на его место поставлен сторонник решительного сражения — консул Теренций Варрон.

2 августа 216 года армия Варрона остановилась около деревни Канны и приготовилась к генеральному сражению. Римлян было 80 тысяч, карфагенян — 50. Несмотря на это, войско Варрона было окружено и почти все перебито. Никогда еще не бывало столь полной победы неприятелей над римлянами, как при Каннах.

Вот тогда-то и вспомнили о Фабии и признали мудрость его, заключающуюся в осторожности, ибо продолжай он отступать, то и не было бы этой конфузии и судьба Рима не повисла бы на тончайшем волоске.

Кадеты, выслушав Мишу, все же не признали правоту Фабия. По ним лучше было проиграть баталию, но выказать себя героем.

Миша же стоял на своем, утверждая, что «конец — делу венец», а конец был венцом для римлян, и они увенчали лаврами победителя именно Фабия, а Ганнибал в конце концов испил горечь поражения.

И хотя разошлись они, так и не убедив друг друга, но спор этот навсегда запомнился Мише. А кроме того, он понял, что не всегда правы те, кто составляет большинство. И еще одно понял: нужно идти своим путем, если твердо веришь в его правильность.

УО октября 1758 года Миша Кутузов был произведен в капралы артиллерии, а менее чем через три месяца — 1 января 1759 года «за особенную прилежность, и в языках и в математике знание, и паче, что принадлежит для инженера, имеет склонность, в поощрение прочим» — в кондукторы 1-го класса. (Звание кондуктора присваивалось после сдачи экзамена на художника или чертежника.).

Кондуктора обычно выпускались в войска. Кутузова оставили в школе «к вспоможению офицерам для обучения прочих».

Так четырнадцатилетний мальчик стал преподавать кадетам арифметику и геометрию.

...Миша вошел в класс, и кадеты встали. Сколько раз потом поднимались, вставали во фрунт, вытягивались в струну при его появлении тысячи солдат и офицеров!

Но этот момент он запомнил так же хорошо, как и первый день своей службы, когда надел впервые новый кадетский мундир.

Миша строго взглянул на затихший класс и, взяв в руки мел, шагнул к доске...

А 1 января 1761 года, на шестнадцатом году жизни, Михаил Кутузов был произведен в прапорщики и направлен в стоявший в окрестностях Петербурга Астраханский пехотный полк, командиром которого был Александр Васильевич Суворов.

Две смертельные раны Кутузова.

Июля 1774 года турецкая.

Эскадра, которой командовал сераскир Гаджи-Али-бей, высадила десант на Южном берегу Крыма возле Алушты.

Русские войска в это время были разбросаны по всему Крыму. Ближайшим к армии крупным отрядом командовал генерал В. П. Мусин-Пушкин. Однако его сил было недостаточно, чтобы сбросить десант в море. Мусин-Пушкин по дороге к Алуште присоединил к себе еще пять батальонов пехоты и двинулся в глубь Крымских гор. Сохранился рапорт Екатерине об этом переходе. «Лежащая к морю страшною ущелиною дорога окружена горами и лесом, а в иных местах такими пропастьми, что с трудом два только человека в ряд пройти... могут».

Отряд в 2850 человек (орудия пришлось нести на плечах) быстрым маршем прошел к морю. Оказалось, что турки оставили Алушту и, отступив на четыре версты, заняли выгодную, хорошо укрепленную позицию возле деревни Шумна. (После боя Мусин-Пушкин узнал, что турок в десанте было около 8 тысяч.) После двухчасового боя гренадеры ворвались в Шумну и выбили штыками турецкий гарнизон.

Наиболее упорным было сопротивление турок на левом фланге. Там наступал гренадерский батальон Московского легиона. Командиром этого батальона был Кутузов.

Командующий Крымской армией князь В. М. Долгоруков отмечал: «Подполковник Голенищев-Кутузов, приведший гренадерский свой батальон, из новых и молодых людей состоящий, довел его до такого совершенства, что в деле с неприятелем превосходил оной старых солдат».

Во время атаки Кутузов бежал впереди со знаменем в руках. Турецкая пуля попала ему в левый висок и вышла у правого глаза. Врачи единодушно признали ранение смертельным. Кутузов тем не менее выздоровел.

Существует расхожее мнение, что после ранения Кутузов потерял правый глаз. В подтверждение приводят многократно зафиксированный живописцами факт — черная повязка на правом глазу полководца. Однако есть множество портретов, изображающих Кутузова без повязки. Правда же такова: это ранение сильно повредило Кутузову зрение, но глаз не вытек. Михаил Илларионович неплохо видел правым глазом, но с течением времени зрение его ухудшилось, глаз часто болел, и Кутузов стал время от времени надевать черную повязку.

Лечение Кутузова было сложным и длительным. Полтора года он лечился в Петербурге, потом уехал за границу. С 1 января 1776 года Михаилу Илларионовичу по «высочайшему соизволению» был предоставлен годичный отпуск «для излечения ран к теплым водам без вычета жалованья». Екатерина II выдала Кутузову из ее собственных «кабинетных» денег тысячу червонцев.

Достоверно известны лишь три пункта, где побывал Кутузов. Это Берлин, Лейден и Вена. В Лейдене Кутузов прожил довольно долго. Его лечили профессора медицинского факультета местного университета. Они немало удивлялись столь редкому ранению и даже посвятили этому феномену несколько научных статей.

Через 14 лет Кутузова ранило в голову во второй раз. Летом 1788 года командир Бугского егерского корпуса М. И. Кутузов привел свои войска к Херсону, где стояла армия фельдмаршала Г. А. Потемкина. Затем корпус Кутузова передвинулся к осажденной русскими турецкой крепости Очаков.

18 августа осажденные совершили из крепости вылазку, пытаясь захватить батареи правого фланга. Четыре часа отбивались егеря из батальонов прикрытия, поддержанные дружным и сильным огнем артиллерии. Потеряв 500 человек убитыми и ранеными, турки отступили. Потери русских составляли 33 человека убитыми и 119 — ранеными. Одним из этих раненых был Кутузов.

22 августа, посылая Екатерине II реляцию о деле, Потемкин поименно перечислил всех убитых и раненых офицеров. Тем более упомянул он и единственного раненого генерала — Кутузова.

В письме от 31 августа (на десятый день после сообщения Потемкина — какова была почта! — едва не две тысячи верст проходила за восемь суток!) Екатерина уже спрашивала: «Отпиши, каков Кутузов и как он ранен, и от меня прикажи наведываться». А 18 сентября, уже узнав, как он ранен и каково его состояние, она писала Потемкину: «Пошли, пожалуй, от меня наведываться, каков генерал-майор Кутузов, я весьма жалею о его ранах...» И позднее снова справлялась о его состоянии.

Врач, лечивший Кутузова, писал: «Сей опасный сквозной прорыв нежнейших частей и самых важных по положению височных костей, глазных мышц, зрительных нервов, мимо которых на волосок прошла пуля, прошла и мимо самого мозга, не оставил других последствий, как только что один глаз несколько искосило!» И добавлял: «Надобно думать, что Провидение сохраняет этого человека для чего-нибудь необыкновенного, потому что он исцелился от двух ран, из коих каждая смертельна».

Вторая рана оказалась между тем гораздо легче первой. Кутузову даже не понадобилось уезжать куда-нибудь для лечения. Через три месяца он был совершенно здоров и.

6 декабря уже принял участие в успешном для русских штурме Очакова.

...Когда в 1813 году Кутузов умер, делавшие вскрытие военные врачи вынули его мозг. Их удивлению не было предела: никогда ни один из них не видел ничего подобного — каждое из двух ранений должно было быть смертельным.

Детство великих князей Александра и Константина.

(3/Сервый внук Екатерины II, Александр, родился 12 декабря 1777 года в три четверти десятого утра. О точном времени его появления на свет мы узнаем из письма императрицы ее постоянному корреспонденту — литератору, издателю и дипломату, барону Фридриху Гримму.

Через два дня после рождения Александра, 14 декабря 1777 года, Екатерина писала: «Итак, великая княгиня родила сына, который в честь святого Александра Невского получил великолепное имя Александра и которого я называю господином Александром... Что ж такого особенного выйдет из этого мальчика? Хочу думать... что имя предмета имеет влияние на предмет, а наше имя знаменито».

Выбор имени был отнюдь не случайным. Екатерина придавала этому обстоятельству важное значение. И хотя она писала, что родился не Александр Великий, то есть Македонский, а Александр маленький, все же дача, построенная для внука на берегу Невы, называлась Пеллой, как назывался и город, где родился Александр Македонский.

«С тех пор как он появился на свет, — писала Екатерина Гримму в начале марта 1778 года, — ни малейшего беспокойства... Вы говорите, что ему предстоит, на выбор, подражать либо герою, либо святому одного с ним имени; но вы, вероятно, не знаете, что этот святой был человек с качествами героическими. Он отличался мужеством, настойчивостью и ловкостью, что возвышало его над современными ему удельными, как и он, князьями. Татары уважали его, новгородская вольница подчинялась ему, ценя его доблести. Он отлично колотил шведов, и слава его была так велика, что его почтили саном великого князя. Итак, моему Александру не придется выбирать. Его собственные дарования направят его на стезю того или другого».

Через восемь дней после рождения состоялись крестины Александра. Его крестными отцами — сразу двумя — были император австрийский Иосиф II и прусский король Фридрих II.

Как только Александр появился на свет, Екатерина передала его в руки овдовевшей генеральши Софьи Ивановны Бенкендорф — образцовой матери, прекрасно воспитывавшей своих детей и этим хорошо известной императрице, а потому и назначенной главной воспитательницей Александра.

Когда Александру шел девятый месяц, Екатерина II послала своему двоюродному брату, шведскому королю Густаву III, у которого только что родился сын, письмо о том, как воспитывается младенец Александр.

Екатерина сообщила, что она запретила убаюкивать младенца, качая корзину. Он спит в прохладных комнатах, где всегда свежий воздух. На бастионах Адмиралтейства напротив его окон стреляют из пушек, и вследствие всего этого он не боится никакого шума. Его ежедневно купают в прохладной воде, поэтому ребенок не знает, что такое простуда. Он — большой, полный, свежий и веселый; любит двигаться, много смеется и почти никогда не плачет.

Когда Александру еще не было полутора лет, возле него появился его брат Константин, второй сын Павла Петровича и Марии Федоровны. Детство и юность братья провели вместе, под наблюдением одних и тех же учителей и воспитателей, среди одних и тех же людей.

Приведем отрывки из писем Екатерины Гримму. 2 апреля 1782 года она писала: «Если бы вы знали, что такое Александр лавочник, Александр повар, Александр, самолично занимающийся всякого рода ремеслом и рукоделием: он чешет, развешивает ковры, смешивает и растирает краски, рубит дрова, расставляет мебели, исполняет должность кучера, конюха, выделывает всякие математические фигуры, сам учится читать, писать, рисовать, считать; всему и как попало навыкает и знает в тысячу раз больше, чем всякое другое дитя в его возрасте... Ни минуты нет у него праздной, всегда занят».

1 июля 1783 года Екатерина продолжала: «Если бы вы видели, как Александр копает землю, сеет горох, сажает капусту, ходит за плугом, боронует, потом весь в поту идет мыться в ручье, после чего берет свою сеть и с помощью Константина принимается за ловлю рыбы...

Чтобы отдохнуть, он отправляется к своему учителю чистописания или к тому, кто его учит рисовать. Тот и другой обучают его по методе образцовых училищ...

У Александра удивительная сила и гибкость. Однажды генерал Ланской принес ему кольчугу, которую я едва могу поднять рукой; он схватил ее и принялся с ней бегать так скоро и свободно, что насилу можно было его поймать».

10 августа 1785 года Екатерина сообщала Гримму: «В эту минуту господа Александр и Константин очень заняты: они белят снаружи дом в Царском Селе под руководством двух шотландских штукатуров».

На восьмом году жизни у Александра обнаружились и немалые артистические задатки. 18 марта 1785 года Екатерина писала Гримму, что Александр, взяв со стола комедию «Обманщик», написанную ею самой, стал играть сразу три роли, выявляя и юмор, и грацию, и искусство перевоплощения.

В описываемое время до семи лет дети считались младенцами и должны были находиться под присмотром женщин. С семи лет они именовались отроками и переходили в мужские руки, оставаясь в «чину учимых» до пятнадцати лет, после чего становились уже юношами.

Точно так же поступили и с августейшими братьями, передав их от нянь и воспитательниц под руководство нескольких учителей и «кавалеров-воспитателей». Главным из них, ответственным за совершенствование мальчиков и в науках, и в нравственности, был назначен генерал-аншеф Николай Иванович Салтыков — многоопытный царедворец, с 1773 года министр двора цесаревича Павла Петровича.

Всегда помня о грозящих ему опасностях и не преувеличивая своих возможностей, Салтыков отлично понимал, что главным воспитателем Александра и Константина на самом деле останется Екатерина, а вот ответственным за организацию воспитания будет он — Салтыков.

13 марта 1784 года вместе с рескриптом о назначении Салтыкова Екатерина вручила ему написанную ею «Инструкцию» о воспитании двух своих внуков. «Здесь, — писала Екатерина в «Инструкции», — различить потребно воспитание и способы к наставлению. Высокому рождению их Высочеств паче иных предлежат два великих пути: 1-й — справедливости, 2-й — любви к ближнему; для того и другого нужнее всего, чтоб имели они порядочное и точное знание о вещах, здравое тело и рассудок».

Екатерина полагала, что младенчество, отрочество и юность имеют свои различия и потому особенности этих трех периодов должны учитываться воспитателями, однако конечной целью воспитания должно быть достижение «добродетели, учтивости, доброго поведения и знания».

Для того чтобы учение было детям не только полезно, но и приятно, Екатерина составила для внуков «Бабушкину азбуку» и включила в нее: 1) Российскую азбуку с гражданским начальным учением; 2) Китайские мысли о совести; 3) Сказку о царевиче Хлоре; 4) Разговор и рассказы; 5) Записки; 6) Выбранные российские пословицы; 7) Продолжение начального учения; 8) Сказку о царевиче Фивее.

«Гражданское начальное учение» и его «Продолжение» были написаны и опубликованы Екатериной немного раньше и являлись основой преподавания грамоты в народных училищах России. Они состояли из 209 нравоучительных сентенций, вопросов и ответов такого же свойства, например:

«Сделав ближнему пользу, сам себе сделаешь пользу».

«Вопрос: Кто есть ближний?

Ответ: Всякий человек».

«Не делай другому, чего не хочешь, чтоб тебе сделано было».

«Спросили у Солона: как Афины могут добро управляемы быти? Солон ответствовал: не инако, как тогда, когда начальствующие законы исполняют».

Екатерина отобрала для внуков российские пословицы. Было их 126. Вот некоторые из них: «Беда — глупости сосед»; «Всуе законы писать, когда их не исполнять»; «Гневаться без вины не учися и гнушаться бедным стыдися»; «Горду быть — глупым слыть»; «Красна пава перьем, а человек — ученьем»; «Кто открывает тайну, тот нарушает верность»; «На зачинающего — Бог»; «Не люби друга потаковщика, люби встретника» (то есть не тот тебе друг, кто постоянно потакает тебе и соглашается с тобой, но тот, кто спорит и возражает тебе); «Не так живи, как хочется, а так живи, как Бог велит»; «Посеянное — взойдет»; «С людьми мирись, а с грехами бранись» (то есть сражайся, здесь корень слова «брань» — битва); «Упрямство есть порок слабого ума»; «Чужой дурак — смех, а свой — стыд».

За сим следовали нравоучительные сказки о благонравных царевичах Фивее и Хлоре, в которых прославлялись настойчивость, смелость, доброта и многие другие прекрасные качества.

Дополнением к «Бабушкиной азбуке» были специально для внуков написанные очерки по русской истории — с древнейших времен до середины ХII века. «История есть описание деяний; она учит добро творить и дурного остерегаться», — писала Екатерина, и это было нравственным лейтмотивом ее сочинений. Защита доброго имени России и ее народа — таков второй важнейший мотив истории, написанной Екатериной для своих внуков.

Однако история писаная сильно отличалась от той истории, о которой постепенно узнавали августейшие братья из доходивших до них слухов, сплетен, россказней, басен, полуправды и, наконец, правды — страшной, таинственной, запретной, таившейся в темных углах старинных петербургских дворцов.

Эти две правды — писаная и изустная — не состыковывались одна с другой и отрицали друг друга, но тем не менее и та и другая существовали, и чем старше становились Александр и Константин, тем меньше влекла их история писаная и все больше — тайная, говорить о которой и то было преступлением.

А вместе с тем эта история была историей их семьи, и главными ее действующими лицами являлись их собственные пращуры, прадеды, прабабки, сама бабушка Екатерина Алексеевна.

Несколько эпизодов из жизни Павла I.

(2/босле смерти Екатерины II наступило царствование ее сына, Павла I, последнее царствование в России ХVIII века.

Теперь же ознакомимся с фрагментами из жизни русского общества времен правления Павла (1796—1801) и приведем один анекдот из времени, предшествовавшего его царствованию.

Павел Петрович, будучи наследником престола, приехал в один из монастырей и услышал жидкий звон небольшого треснутого колокола.

— Что ж вы не попросите государыню сменить колокол? Ведь она бывала у вас в обители, — сказал Павел настоятелю монастыря.

— При посещении обители государыней колокол и сам не раз просил ее об этом, — ответил настоятель. — А ведь его голос все же громче моего.

(2^:коре после вступления на престол Павел ввел в обычай награждать орденами священников. Ордена велел он носить на шее, а звезды на рясах и мантиях. Первыми кавалерами стали новгородский митрополит Гавриил (Петров), награжденный орденом Андрея Первозванного; орденом Александра Невского награжден был казанский архиепископ Амвросий (Подобедов) и орденом Святой Анны — гатчинский протопоп Исидор. Из военных полковых священников орденом Святой Анны был награжден соборный протоиерей, капеллан Преображенского полка Лукьян (Протопопов).

0 -

КЬУ мелочной регламентации жизни свидетельствуют многие распоряжения Павла, но, пожалуй, ярче иных вот это.

1 декабря 1797 года Павел отдал военному губернатору Петербурга, которым был тогда Алексей Андреевич Аракчеев, приказ, состоящий из многих пунктов, и среди прочего повелел:

Чтоб более было учтивостей на улицах, воспрещается всем ношение фраков; запрещается всем носить всякого рода жилеты, а вместо оных — немецкие камзолы;

Не носить башмаков с лентами, а иметь оные с пряжками, также сапогов, ботинками именуемых, и коротких, стягиваемых впереди снурками и с отворотами;

Не увертывать шею безмерно платками, галстуками или косынками, а повязывать оные приличным образом без излишней толстоты;

Всем служащим и отставным с мундирами офицерам запрещается в зимнее время носить шубы, а вместо их позволяется носить шинели, подбитые мехом; запрещается танцевать вальс;

Примечено здесь в городе, что не соблюдается между обитающими должная благопристойность, даже до того, что, повстречаясь младший со старшим, не снимает шляп.

И для того объявить, дабы всяк без изъятия младший перед старшим, повстречаясь где бы то ни было, снимал шляпу, подтверди строго сие наблюдать полицейским чинам, и в противном сему случае брать под караул; чтоб никто не имел бакенбард;

Подтверждается, чтоб кучера и форейторы ехавши не кричали;

Чтоб в проезде государя императора всякий мимо идущий и проезжающий останавливались;

Чтоб публичные собрания не именовались клубами; чтоб всякий выезжающий из города, куда бы то ни было, публиковался в газетах три раза сряду;

Воспрещается ношение синих женских сюртуков с красными воротниками и белою юбкою;

Прошу сказать всем, кто ордена имеет, чтоб на сюртуках, шубах и прочем носили звезды.

'катерина II в годы своего цар-

Ствования собирала древнегреческие и древнеримские золотые монеты и медали и к концу жизни имела большую и чрезвычайно ценную коллекцию.

Павел же, пренебрегая всем, что делала Екатерина, пренебрег и этой коллекцией. Когда же на отделку залов Михайловского замка понадобилось золото, то его любимец обер-камергер Александр Львович Нарышкин напомнил Павлу о коллекции матери.

— Счастливая мысль! — обрадовался Павел, и все редчайшее собрание тотчас же было переплавлено.

Ъхранилось множество свиде-

Тельств о неуравновешенности, вспыльчивости Павла, но также и о внезапных приступах великодушия и благородства.

Вот некоторые из них.

Вскоре после вступления Павла на престол один купец, давший в долг Николаю Петровичу Архарову, ставшему после смерти Екатерины II петербургским генерал-губернатором, 12 тысяч рублей, подал императору жалобу, что Архаров не только не возвращает долг, но даже в последний.

Раз побил своего кредитора. Жалобу свою купец подал Павлу, когда тот был на разводе караулов и Архаров по должности находился с ним рядом.

Купец подал жалобу в руки Павлу, и тот, пробежав глазами несколько строк, сразу же понял, против кого она направлена.

— Читай! — велел Павел Архарову, протянув генерал-губернатору жалобу.

Путаясь и заикаясь, тот начал тихим голосом читать бумагу.

— Читай громче! — приказал Павел.

И Архаров, сгорая от стыда, стал читать так, что все вокруг слышали о его позоре.

— Значит, и то все правда, что вместо благодарности его за его же добро не только взашей гнали, но и били? — спросил Павел.

Архаров во всем признался и поклялся тут же вернуть долг.

А Павел этим примером показал всем, что решительно будет бороться за то, чтобы законы строго соблюдались всеми его подданными независимо от того, какое положение они занимают.

Однажды во время маневров на Царицыном лугу в Петербурге Павел остался очень недоволен маневрами и прохождением одного из кавалерийских полков и закричал: «Направо! Кругом! В Сибирь, марш!» Полк двинулся немедленно в Сибирь, но Павел вскоре одумался и послал вслед фельдъегеря, который и возвратил полк обратно в Петербург, догнав его неподалеку от Новгорода.

1800 году в Красном Селе проводились маневры. Одной группой войск командовал граф фон дер Пален, другой — Кутузов. Император Павел находился в группе Палена в качестве командира эскадрона.

Наблюдая за «противником», Павел увидал, что «вражеский» командующий стоит далеко в стороне от своих войск с адъютантами и очень небольшим конвоем.

— Разрешите мне взять в плен вражеского главнокомандующего? — спросил Павел у Палена и, когда тот разрешил, кинулся с эскадроном гусар вперед, соблюдая, впрочем, все правила предосторожности, чтобы не быть обнаруженным.

На самом краю леса, почти рядом с Кутузовым, Павел остановил эскадрон и стал следить за «неприятелем», удивляясь беспечности старого генерала.

К этому времени Кутузов отослал чуть ли не всех адъютантов и почти весь конвой и стоял совсем один.

Павел крикнул: «За мной!» — и выскочил из леса. И тут из лощин и из-за пригорка высыпали «неприятельские» егеря и пленили императора. В Павловске, разбирая прошедшие маневры, Павел при всех обнял Кутузова и сказал: «Обнимаю одного из величайших полководцев нашего времени!».

Еуравновешенность Павла,

Присущая ему с детства, со временем приняла характер психического заболевания. Жертвами гнева, чаще всего неоправданного и несправедливого, становились тысячи ни в чем не повинных людей. Дело дошло до того, что император, подчиняясь мгновенно принятому решению, тут же подписывал манифесты об объявлении войны иностранным державам, а от этого зависела судьба не только отдельных личностей, но и всего государства. *

И в дворцовых кругах против Павла начал созревать заговор. Во главе его стоял самый доверенный человек императора — генерал от кавалерии, граф, «великий канцлер Мальтийского ордена», петербургский военный губернатор Петр Алексеевич фон дер Пален, обязанный своими чинами и титулом Павлу, который возвел его в «графское Российской империи достоинство», даровав девиз «Постоянством и усердием». В заговоре состояли и сыновья Павла — Александр и Константин.

Когда заговорщики уже решили убить императора, не назначив только точной даты, случилось нечто непредвиденное. Вот как о том вспоминал впоследствии сам Пален.

7 марта 1801 года в семь часов утра он вошел с докладом в кабинет Павла: тот всегда вставал рано и первым делом выслушивал доклады военного губернатора и полицмейстера столицы.

Минуты две Павел серьезно и молча смотрел на вошедшего и вдруг спросил: «Господин Пален, были ли вы здесь в 1762 году?».

Пален мгновенно сообразил, о чем говорит император (в 1762 году был убит отец Павла — Петр III), однако сделал вид, что не понимает вопроса.

— Почему вы, ваше величество, задаете мне этот вопрос? — насторожился Пален.

— Да потому, что хотят повторить 1762 год, — ответил Павел.

Пален, мгновенно справившись с испугом, сказал: «Да, государь, этого хотят; я это знаю и тоже состою в заговоре».

Пален далее объяснил Павлу, что он вступил в заговор для того, чтобы выведать планы заговорщиков и сосредоточить нити заговора в своих руках.

Успокоив Павла, Пален сказал:

— И не думайте, ваше величество, сравнивать опасность, которая угрожает вам, с опасностью, угрожавшей вашему отцу.

— Все это так, — ответил Павел, — но нужно быть настороже.

Пален, опасаясь, что Павел осведомлен и о составе участников, назвал имя его старшего сына — наследника престола Александра и предложил дать ему на всякий случай высочайшее повеление на арест цесаревича. Павел, ни минуты не колеблясь, такое повеление подписал.

С ним Пален и отправился к Александру, приведя его в крайнее замешательство: теперь наследник должен был связать себя с заговорщиками кровью своего отца. Александр плакал, но все же согласился с тем, что Павла следует убрать, — иначе его самого как минимум ждала тюрьма. Заговорщики назначили свержение Павла на 11 марта.

Чаще всего они собирались в доме генерал-майора Петра Хрисанфовича Обольянинова, любимца императора, пожалованного им в генерал-адъютанты в день коронации, а в последние месяцы царствования Павла занимавшего должность генерал-прокурора Сената, в чьем ведении было неусыпное наблюдение за справедливым и беспристрастным ведением дел в судах всех инстанций. Однако в ночь перед убийством главные заговорщики собрались в доме князя Платона Зубова, а возле Михайловского замка сосредоточились два батальона гвардии.

В последний вечер своей жизни Павел казался возбужденным до невероятности. Он метал такие грозные взоры на императрицу и сыновей, обращался к ним с такими оскорбительными словами, что даже самые несведущие люди не могли избавиться от мрачных предчувствий. Александр был бледен и печален.

— Не болен ли ты? — спросил его отец.

Александр ответил, что чувствует себя хорошо.

— А я сегодня видел неприятный сон, — сказал Павел. — Мне приснилось, что на меня натягивают тесный парчовый кафтан и мне больно в нем.

Александр побледнел еще более. Потом Павел выпил вина й вроде бы повеселел.

Об этом вечере много лет спустя Кутузов, который, не будучи осведомлен о заговоре, оказался в Михайловском замке за столом с Павлом и его семьей, вспоминал: «Мы ужинали с государем... Он был очень оживлен и много шутил с моей старшей дочерью, которая присутствовала за ужином в качестве фрейлины и сидела против государя.

После ужина он разговаривал со мной, взглянув в зеркало, стекло которого давало неправильное отражение, сказал, смеясь: «Странное зеркало, я вижу в нем свою шею свернутой».

Полтора часа спустя он был уже трупом».

Сl>tоt век пришел в Европу в дыму и грохоте наполеоновских войн, определивших на полтора десятилетия ход событий на континенте. Россия, игравшая главную роль в борьбе против Наполеона, прошла через Бородино и пожар Москвы, дойдя через три года до ворот Парижа. Через десять лет герои Отечественной войны 1812 года и заграничных походов возглавили декабрьское восстание 1825 года — первое открытое вооруженное выступление армии против самодержавия.

Глава III.

ХIХ век.

Последовавшее затем тридцатилетнее царствование Николая I показало обусловленные наличием крепостничества глубокую отсталость и противоречивость развития России, потерпевшую в середине века сокрушительное поражение в Крымской войне. Но Россия быстро восстановила свои силы. В русско-турецкой войне 1877—1878 годов она выступила как защитница угнетенных народов.

Отечественная война 1812 года и отмена крепостного права в 1861 году — самые яркие события в истории России ХIХ века. Оба связаны с идеей свободы — от иностранных захватчиков и крепостной неволи. Распространение в русском обществе идей гражданских прав и свобод, конституционных идей — примечательное явление ХIХ века.

Возникшие в России первые подпольные разночинские революционные организации стали на путь террора, сделав его главным методом политической борьбы. И хотя в ХIХ веке не удалось ввести конституцию и гражданские свободы, самодержавный режим был уже обречен.

В ХIХ веке произошел стремительный взлет русской культуры. Значительными были успехи в литературе, музыке, театре. Усилиями российских и иностранных зодчих были созданы жемчужины мировой архитектуры — классические ансамбли Петербурга. Замечательные картины были написаны русскими художниками. Русская культура заняла почетное место в семье европейских культур.

Мозаика событий 1805—1807 годов.

(&$ 1806 году началась новая серия войн между Россией и Францией. Снова, как и в 1799 году во время итальянского и швейцарского походов Суворова, скрестились клинки французов и русских...

Когда в ноябре 1805 года к Аустерлицу подходили русские войска и Кутузов, желая собрать максимальное число войск, оттягивал начало сражения, нетерпеливый император Александр I сказал ему недовольным голосом:

— Михайла Ларионович! Ведь мы не на Царицыном лугу, где не начинают парада, пока не придут все полки.

— Потому-то я и не начинаю, что мы не на Царицыном лугу, — ответил Кутузов.

Александр приказал начинать сражение, не дожидаясь подхода дополнительных сил, его приказ Кутузов исполнил, но сражение проиграл.

С^Кутузова было пять дочерей, и он любил их всех. Однако более других любил он дочь свою Елизавету. И к зятьям своим относился Кутузов с любовью, однако более всех любил мужа Елизаветы — полковника и флигель-адъютанта графа Фердинанда Тизенга-узена. Он даже называл его своим сыном, сокрушаясь, что собственного его сына «заспала» кормилица, когда мальчику не было еще и года.

Любимый зять Кутузова был убит под Аустерлицем в роковой для русских день 20 ноября 1805 года. Адъютант, доложивший об этом главнокомандующему Кутузову, был поражен, насколько равнодушно воспринял его сообщение руководивший сражением Михаил Илларионович. Он даже вначале подумал, что Кутузов не расслышал, о чем он говорил.

На следующий день, когда русская армия отступала, этот же офицер увидел, как рядом с телегой, на которой лежал мертвый граф Тизенгаузен, шел плачущий старик Кутузов и, держась за облучок, что-то тихо шептал, ни на кого не обращая внимания. Тогда пораженный этим адъютант подошел к Кутузову и, желая ободрить и утешить его, сказал:

— Ваше высокопревосходительство! Вчера вы так мужественно перенесли удар!

— Вчера я был главнокомандующим, — ответил Кутузов. — Сегодня я — безутешный отец.

С^нтер-офицер Азовского мушкетерского полка Старичков в 1805 году попал раненым в плен к французам. При нем было снятое с древка полковое знамя. Вскоре Старичков от ран умер, но знамя успел вручить рядовому Бутырского мушкетерского полка Чуйке, который сумел передать его подполковнику Трескину, отъезжавшему из Брюнна (ныне — Брно) в Россию.

Трескин представил знамя по начальству, а о подвиге Старичкова была извещена городская дума Калуги, откуда герой был отдан в рекруты в 1796 году.

Дума построила для матери Старичкова и четырех его сестер каменный дом стоимостью в тысячу рублей, а Александр I, кроме того, определил матери пожизненную пенсию 300 рублей в год, а трем сестрам — по сто рублей ежегодно каждой.

(Ь^еенью 1805 года возле курляндского берега (ныне Латвия) разбилось несколько судов, перевозивших казаков. Местные жители вышли спасать их, но буря была настолько сильной, что более одного раза никто в море не вышел. И только местный пономарь по имени Федор отправлялся в море трижды и спас от смерти 131 казака.

Александр I наградил храброго пономаря тысячей рублей и велел удостоить его медалью с собственным его, государя, изображением. На оборотной стороне помещен был рог изобилия и надпись: «За полезное». Медаль полагалось носить на черно-красной Владимирской ленте.

Курляндский генерал-губернатор Корф устроил в честь награжденного прием, но был удивлен тем, что пономарь пожаловал к нему во дворец в очень бедном армяке.

— У тебя разве нет другой одежды получше? — спросил Корф.

И Федор ответил:

— Одежда-то есть и получше, да не стану я теперь носить ее, чтобы не отличаться от моих собратьев, а то будут они думать, что из-за государевой награды стал я спесив и чванлив.

И выданную ему тысячу рублей частично поделил с теми жителями, которые вместе с ним спасали попавших в кораблекрушение казаков.

... /^августа 1806 года молния попала в один из деревянных домов уездного города Судог-ды (ныне Владимирская область), и весь деревянный город сгорел дотла, кроме острога, присутственных мест и казначейства.

Во время пожара на часах у казначейства стоял рядовой штатной команды Пичугин, у которого дома оставались жена и дети.

Однако Пичугин не оставил пост и стоял на часах до конца пожара.

Александр I велел выдать солдату 500 рублей и назначил трехсотрублевую годовую пожизненную пенсию.

Пичугин же все полученные от царя деньги роздал безвозмездно погорельцам, а также построил баню для колодников из острога и для солдат своей штатной команды.

1807 году Александр I, проезжая по берегу литовской реки Вилейки, увидел, как из воды вытащили утопленника. Император тут же стал откачивать его и только через два часа добился того, что человек ожил. Узнав об этом случае, «Лондонское королевское общество спасения мнимоумерших» поднесло Александру медаль, на которой был изображен ребенок, вздувающий только что погасшую свечу, с надписью: «Искра, может быть, еще не погасла».

©Же.

Московский купец 1-й гильдии И. Н. Царский пожертвовал в Общество истории и древностей российских при Московском университете старинную вызолоченную чару с надписью: «Чару пить — здраву быть; повторить — ум возвеселить; утроить — ум устроить; много пить — нестройну быть».

1774 году крепостной крестьянин из деревни Сухолжина Вологодской губернии Максим Алексеевич Алексеев был отдан в рекруты и попал во флот. Через десять лет он сломал ногу и был отпущен в отставку уже вольным человеком.

Через несколько лет Алексеев, став подрядчиком в Петербурге, записался в санкт-петербургское купечество. Он стал настолько богат, что выкупил всех крестьян своей деревни на волю и наделил их землей. Будучи сам человеком нравственным и добропорядочным, он взял у своих освобожденных им земляков поручительную запись, в которой они обещали вести трудовую, честную и трезвую жизнь. А если бы кто нарушил этот обет, то должен был платить штраф в 25 рублей, которые мирским приговором следовало отдавать первому пришедшему в деревню нищему.

Июле 1807 года после поражения русских и пруссаков в войне с Наполеоном был подписан Тильзитский мир. Церемония подписания мира была довольно необычна: на середине реки Неман, возле города Тильзит, был поставлен большой плот, на котором находился пышный шатер. Именно в этом шатре Наполеон и Александр подписали Тильзитский мир, по-новому определивший правовое положение многих европейских государств. Символика подписания мира на середине Немана состояла в том, что два императора, западный и восточный, договорились друг с другом о границе между своими владениями на середине пограничной реки.

Однако простые русские люди этот факт объясняли совсем по-иному. Русские крестьяне, солдаты и другие простолюдины считали Наполеона антихристом. Такую веру поддерживало в них и православное духовенство.

Поэтому, когда было объявлено, что православный русский царь встретился с Наполеоном, то есть антихристом, то нужно было придумать оправдание царю в таком страшном грехе.

Тогда-то и пошел среди простых людей слух, что встреча потому произошла на реке, что царь сначала окрестил антихриста Бонапарта в Немане и лишь потом допустил его пред свои светлые очи.

Отечественная война 1812 года и заграничный поход русской армии 1813—1814 годов.

1812 году, еще до начала Отечественной войны, военный министр России Барк-лай-де-Толли написал «Наставление господам пехотным офицерам в день сражения».

Ниже приводятся выдержки из него.

«Когда фронтом идут на штыки, то ротному командиру должно также идти впереди своей роты с оружием в руках и быть в полной надежде, что подчиненные, одушевленные таким примером, никогда не допустят его одного ворваться во фронт неприятельский».

«Офицер может заслужить почетнейшее для военного человека название — друг солдата. Чем больше офицер в спокойное время был справедлив и ласков, тем больше в войне подчиненные будут стараться оправдать сии поступки и в глазах его один перед другим отличиться».

«Наставление...» требовало жестокой кары по отношению к малодушным и предписывало, чтобы труса и паникера, который во время боя кричит: «Нас отрезали!» — после окончания военных действий прогнали сквозь строй, а если такой проступок совершит офицер, то его следовало с позором изгнать из армии.

«Храбрый не может быть отрезан, — утверждалось в «Наставлении...», — где бы враг ни оказался, нужно к нему повернуться грудью, идти на него и разбить...» Войскам надлежало «к духу смелости и отваге непременно присоединить ту твердость в продолжительных опасностях и непоколебимость, которая есть печать человека, рожденного для войны... Сия-то твердость, сие-то упорство всюду заслужат и приобретут победу».

Ff мая 1812 года, за месяц до начала Отечественной войны, в Вильно, где находилась ставка императора Александра I, прибывшего к армии, и стоял штаб 1-й Западной армии Барклая-де-Толли, прибыл французский генерал, адъютант Наполеона, граф Нарбонн. Официально он должен был передать письмо Наполеона Александру, но на самом деле целью его визита был сбор информации о русской армии и о настроениях местного населения. Барклай был уведомлен о его приезде и через начальника высшей воинской полиции (разведки и контрразведки) Якова Ивановича де Санглена знал о каждом шаге Нарбонна.

Санглен приставил к посланцу Наполеона под видом слуг и кучеров своих агентов — офицеров полиции.

«И они, — пишет Санглен, — когда Нарбонн, по приглашению императора, был в театре в его ложе, перепоили приехавших с ним французов, увезли его шкатулку, открыли ее в присутствии императора, списали Инструкцию, данную самим Наполеоном, и представили государю. Инструкция содержала вкратце следующее: узнать число войск, артиллерии и пр., кто командующие генералы? Каковы они? Каков дух в войске и каково расположение жителей? Кто при государе пользуется большой доверенностью? Нет ли кого из женщин в особенном кредите у императора? В особенности узнать о расположении духа самого императора и нельзя ли будет свести знакомство с окружающими его?».

Нарбонн, по-видимому, догадался о постигшем его провале и на третий день своего пребывания в Вильно, 8 мая, уехал.

Его отъезд совпал с новыми важными событиями: как раз в это время стало известно, что император французов, король Италии, протектор Рейнского союза и медиатор Швейцарии Наполеон I покинул Париж и направляется к «Великой армии».

// июня 1812 года де Санглен записал: «Вдруг позван я был к государю...

— Мои генералы и флигель-адъютанты просили у меня позволения дать мне бал на даче Беннигсена и для того выстроили там большую залу со сводами, украшенными зеленью. С полчаса тому назад получил я от неизвестного записку, в которой меня предостерегают, что зала эта ненадежная и должна рушиться во время танцев. Поезжай, осмотри подробно».

Санглен приехал к Беннигсену в его загородное вилен-ское имение — Закрете, и, когда хозяин потчевал его чаем, зала рухнула. Виновный в этом архитектор сбежал, оставив на берегу пруда свое платье, тем самым имитируя самоубийство. Санглен доложил о случившемся Александру I, и тот велел очистить пол, добавив:

— Мы будем танцевать под открытым небом.

Вернувшись домой, Санглен нашел там депешу из Ков-

Но (Каунас) с извещением, что Наполеон начал переправу через Неман.

Санглен вернулся к Александру I и передал депешу ему.

— Я этого ожидал, — сказал царь, — но бал все-таки будет.

С этим Санглен поскакал к генералу Беннигсену. Перед балом Санглен встретился с Барклаем, и тот сказал ему, что император предлагал Беннигсену командовать армией, но он отказался. Тогда царь приказал командовать армией Барклаю.

Санглен якобы не советовал Барклаю соглашаться на командование, так как, по его мнению, «командовать русскими войсками на отечественном языке и с иностранным именем — невыгодно».

Затем Александр приехал в Закрете и, не начиная бала, осмотрел дачу Беннигсена. Имение понравилось Александру, и он предложил хозяину продать его. Беннигсен только два месяца, как возвращен был в службу, нуждался в деньгах, испытывал к тому же более чем обоснованные опасения, что в Вильно с часу на час могут появиться французы и он лишится также и своего имения.

Он продал Закрете своему августейшему гостю за 12 тысяч рублей золотом, после чего царь объявил о начале бала.

Эта сделка не вошла бы в историю, если бы сразу после того, как была совершена, к царю не подошел начальник канцелярии Барклая-де-Толли, полковник А. А. Закрев-ский и не сообщил, что французы вступили на восточный берег Немана. Царь молча выслушал Закревского и попросил пока что ничего никому не говорить. Бал продолжался.

И лишь когда бал закончился, было объявлено, что война началась. С бала у Беннигсена император возвратился в Вильно вместе с Барклаем-де-Толли и до утра писал письма и отдавал срочные распоряжения. Он написал рескрипт (предписание) председателю Государственного совета и председателю Комитета министров фельдмаршалу Николаю Ивановичу Салтыкову и приказ по всем русским армиям.

Рескрипт Салтыкову заканчивался словами: «Я не положу оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в царстве моем».

Приказ по армии заканчивался фразой: «На зачинающего — Бог».

Если вы помните, эта пословица приводилась Екатериной II в «Бабушкиной азбуке». Вот когда и при каких обстоятельствах пригодилась она внуку...

(01щн из адъютантов Барклая, прошедший рядом с ним всю войну, майор Владимир Иванович Левенштерн особенно тесно работал с главнокомандующим в первые месяцы войны. Вспоминая потом о первых ее днях и неделях, Левенштерн писал:

«...Я работал день и ночь, чтобы оправдать доверие Барклая и вполне заслужить его... Да и мог ли я поступить иначе? Этот неутомимый, деятельный человек также никогда не отдыхал; работая постоянно, даже ночью, он поручал мне редактировать его мысли, излагать их, и курьеры немедленно везли написанное к его величеству.

Никто не подозревал, как мы были деятельны по ночам, ибо на следующее утро Барклай был первый на лошади, присутствуя при выступлении различных корпусов из лагеря и буквально обучая их тому, как надобно поступать, чтобы избежать тесноты, путаницы и замешательства.

— Не думайте, — говорил он мне однажды, — что мои труды мелочны; порядок во время марша составляет самую существенную задачу главнокомандующего; только при этом условии возможно наметить заранее движение войска. Вы видели вчера, какой беспорядок и смятение царствовали в лагере генерала Тучкова 1-го; предположите, что в этот момент показался бы неприятель; какие это могло бы иметь последствия? Поражение раньше сражения!

Я отдал приказ выступить в 5 часов утра, а в 7 часов артиллерия и обоз еще оспаривали друг у друга, кому пройти вперед; пехота же не имела места пройти.

Предположите теперь, что я рассчитывал бы на этот отряд в известный час и что это промедление расстроило бы мою комбинацию, какой бы это могло иметь результат?

Быть может, непоправимое бедствие.

В настоящее время, когда я даю себе труд присутствовать при выступлении войск, начальники отдельных частей поневоле также должны быть при этом; поняв мои указания, как следует браться за дело, они воспользуются впоследствии его плодами. Пусть люди доставляют себе всякие удобства, я ничего не имею против этого, но дело должно быть сделано. После пяти или шести уроков, подобных сегодняшнему, вы увидите, что армия пойдет превосходно».

Вынужденному отступлению русской армии в России относились по-разному. Немногие понимали необходимость этого из-за невозможности сдержать натиск более сильного противника. И почти никто не считал отступление единственно разумным вариантом ведения войны.

В армии же одним из самых яростных противников отступления был генерал от инфантерии князь Петр Иванович Багратион (1765—1812). Его позиция стала особенно бескомпромиссной после оставления русскими Смоленска 6 августа 1812 года.

Об этом можно судить по его письму от 7 августа 1812 года всесильному Алексею Андреевичу Аракчееву:

«Милостивый государь граф Алексей Андреевич!

Я думаю, что министр уже рапортовал об оставлении неприятелю Смоленска. Больно, грустно, и вся армия в отчаянии, что самое важное место понапрасну бросили. Я, с моей стороны, просил лично его убедительнейшим образом, наконец и писал; но ничто его не согласило. Я клянусь вам моею честью, что Наполеон был в таком мешке, как никогда, и он бы мог потерять половину армии, но не взять Смоленска. Войска наши так дрались и так дерутся, как никогда. Я удержался с 15 тысячами более 35 часов и бил их; но он не хотел остаться и 14 часов. Это стыдно и пятно армии нашей; а ему самому, мне кажется, и жить на свете не должно. Ежели он доносит, что потеря велика, — неправда; может быть, около 4 тысяч, не более, но и того нет. Хотя бы и десять, как быть, война! Но зато неприятель потерял бездну...

Что стоило еще оставаться два дня? По крайней мере они бы сами ушли; ибо не имели воды напоить людей и лошадей. Он дал слово мне, что не отступит, но вдруг прислал диспозицию, что он в ночь уходит. Таким образом воевать не можно, и мы можем неприятеля привести в Москву...

Надо командовать одному, а не двум. Ваш министр, может, хороший по Министерству; но генерал не то что плохой, но дрянной, и ему отдали судьбу всего нашего Отечества...

Я, право, с ума схожу от досады; простите мне, что дерзко пишу. Видно, тот не любит государя и желает гибели нам всем, кто советует заключить мир и командовать ар-миею министру. Итак, я пишу вам правду: готовьтесь ополчением. Ибо министр самым мастерским образом ведет в столицу за собою гостя. Большое подозрение подает всей армии господин флигель-адъютант Вольцоген. Он, говорят, более Наполеона, нежели наш, и он советует все министру...

Скажите, ради Бога, что нам Россия — наша мать скажет, что так страшимся и за что такое доброе и усердное Отечество отдается сволочам и вселяет в каждого подданного ненависть и посрамление? Чего трусить и кого бояться? Я не виноват, что министр нерешим, трус, бестолков, медлителен и все имеет худые качества. Вся армия плачет совершенно, и ругают его насмерть...

Бедный Пален от грусти в горячке умирает. Кнорринг кирасирский умер вчерась. Ей-богу, беда. И все от досады и грусти с ума сходят...

Ох, грустно, больно, никогда мы так обижены и огорчены не были, как теперь... Я лучше пойду солдатом, в суме воевать, нежели быть главнокомандующим и с Барклаем.

Вот я вашему сиятельству всю правду описал, яко старому министру, а ныне дежурному генералу и всегдашнему доброму приятелю. Простите.

Всепокорный слуга князь Багратион.

7 августа 1812 года, на марше — село Михайловка».

©Началу августа 1812 года, после сдачи Смоленска, взаимная неприязнь Багратиона и Барклая перестала быть только их личным делом. Враждебные взаимоотношения двух полководцев пагубно сказались на ходе военных действий.

Любимец солдат, соратник Суворова, князь Петр Иванович считал тактику Барклая гибельной для России, а его самого — главным виновником всего происходящего.

В письмах царю, Аракчееву, ко всем сановникам и военачальникам Багратион требовал поставить над армиями другого полководца, который пользовался бы всеобщим доверием и, наконец, прекратил бы отступление.

Глас Багратиона был гласом подавляющего большинства солдат, офицеров и генералов всех русских армий.

5 августа Александр поручил решить вопрос о главнокомандующем специально созданному для этого чрезвычайному комитету. В него вошли шесть самых близких к царю человек: председатель Государственного совета и Комитета министров фельдмаршал Н. И. Салтыков, всесильный фаворит А. А. Аракчеев, министр полиции генерал-адъютант А. Д. Балашов, генерал от инфантерии С. К. Вязьмитинов, князь П. В. Лопухин и граф В. П. Кочубей. (Трое первых из них были главными и наиболее авторитетными деятелями Государственного совета.) Тем не менее состав комитета определялся не столько должностями его членов, сколько личной близостью к Александру. От старика Салтыкова, в прошлом главного воспитателя Александра и его брата Константина, до сравнительно молодых, Лопухина и Кочубея, все члены комитета были друзьями царя. Они обсудили пять кандидатур — Беннигсена, Багратиона, Тормасова и 67-летнего графа Палена — организатора убийства императора Павла, вот уже 11 лет находившегося в отставке и проживавшего в своем курляндском имении. Пятым был назван Кутузов, и его кандидатура была признана единственно достойной столь высокого назначения.

Чрезвычайный комитет немедленно представил свою рекомендацию императору.

8 августа 1812 года М. И. Кутузов был принят императором и получил рескрипт о назначении главнокомандующим.

Позднее Александр писал своей сестре Екатерине:

«В Петербурге я увидел, что решительно все были за назначение главнокомандующим старика Кутузова: это было общее желание. Зная этого человека, я вначале противился его назначению, но когда Ростопчин письмом от 5 августа сообщил мне, что вся Москва желает, чтоб Кутузов командовал армией, находя, что Барклай и Багратион оба неспособны на это... мне оставалось только уступить единодушному желанию, и я назначил Кутузова. Я должен был остановить свой выбор на том, на кого указал общий глас».

К командующим армиями Тормасову, Багратиону, Барклаю и Чичагову тотчас же были направлены рескрипты одинакового содержания:

«Разные важные неудобства, происшедшие после соединения двух армий, возлагают на меня необходимую обязанность назначить одного над всеми оными главного начальника. Я избрал для сего генерала от инфантерии князя Кутузова, которому и подчиняю все четыре армии. Вследствие чего предписываю вам с армиею состоять в точной его команде. Я уверен, что любовь ваша к Отечеству и усердие к службе откроют вам и при сем случае путь к новым заслугам, которые мне весьма приятно будет отличать подлежащими наградами».

Получив назначение, Кутузов написал письмо Барклаю и от себя лично. В этом письме он уведомлял Михаила Богдановича о своем скором приезде в армию и выражал надежду на успех их совместной службы.

Барклай получил письмо 15 августа и ответил Кутузову следующим образом: «В такой жестокой и необыкновенной войне, от которой зависит сама участь нашего Отечества, все должно содействовать одной только цели и все должно получить направление свое от одного источника соединенных сил. Ныне под руководством Вашей Светлости будем мы стремиться с соединенным усердием к достижению общей цели, — и да будет спасено Отечество!».

Сй^едор Петрович Толстой, родственник М. И. Кутузова, оставил любопытные записки, в которых сообщает, что после приезда в Петербург Михаил Илларионович часто бывал в доме своего троюродного брата Логина Ивановича Голенищева-Кутузова (Федор Петрович был родней и мужу старшей дочери М. И. Кутузова, Прасковье, сенатору Матвею Федоровичу Толстому). Для жены Л. И. Голенищева-Кутузова, Надежды Никитичны, Толстой вылепил портрет полководца из воска.

«По назначении его главнокомандующим, в последние два дня пред отправлением к армии, он провел оба вечера у.

Логина Ивановича и Надежды Никитичны, по его желанию, без свидетелей, — сообщает Ф. П. Толстой. — Но мне, ходившему в то время каждый вечер читать Надежде Никитичне и Логину Ивановичу сочинения Пушкина и Жуковского, не было воспрещено оставаться, когда приезжал к ним Михаил Илларионович, и оба эти вечера я провел вместе с ними. Михаил Илларионович в эти достопамятные для меня вечера был очень весел, говорил много о Наполеоне и шутил. Говоря о своем отъезде на другой день в армию, он сказал, что если застанет наши войска еще в Смоленске, то не впустит Наполеона в пределы России. В последний вечер он сидел у Логина Ивановича недолго, но был очень весел, и, когда пошли провожать его в переднюю, последние слова, сказанные им смеючись Надежде Никитичне, были: «Я бы ничего так не желал, как обмануть Наполеона».

Наполеон, узнав, что главнокомандующим русскими армиями назначен Кутузов, воскликул: «Старый лис Севера!».

Михаил Илларионович, услышав об этом, заметил лукаво:

— Постараюсь доказать великому полководцу, что он прав.

11 августа, в воскресенье, Кутузов выехал из Петербурга к армии. Толпы народа стояли на пути его следования, провожая полководца цветами и сердечными пожеланиями успеха».

//^августа 1812 года, в три часа.

Дня, новый главнокомандующий всеми русскими армиями генерал от инфантерии князь Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов прибыл в деревню Царево-Займище, где располагалась штаб-квартира Барклая-де-Толли.

Барклай сдал командование внешне спокойно. Однако самолюбие его конечно же было уязвлено. Впоследствии Барклай писал царю: «Избегая решительного сражения, я увлекал неприятеля за собой и удалял его от его источников, приближаясь к своим; я ослабил его в частных делах, в которых я всегда имел перевес.

Когда я почти до конца довел этот план и был готов дать решительное сражение, князь Кутузов принял командование армией».

Кутузов застал войска готовящимися к сражению — вовсю шло строительство укреплений, подходили резервы, полки занимали боевые позиции.

Главнокомандующий осмотрел позиции, объехал войска, повсюду встречаемый бурным ликованием, и... отдал приказ отступать. Он не хотел рисковать и не мог допустить, чтобы его разбили в первый же день приезда к армии. К тому же Кутузов знал, что на подходе резервы Милорадо-вича, а еще дальше в тылу собирается в поход многочисленное московское ополчение.

Кутузов, приняв от Барклая командование, принял вместе с тем и его доктрину ведения войны.

(2/£акануне Бородинского сражения, вспоминал начальник канцелярии Барклая А. А. За-кревский, он сам, Барклай и молодой артиллерийский генерал А. И. Кутайсов, начальник артиллерии 1-й армии, провели ночь в крестьянской избе.

Барклай был очень грустен, всю ночь писал и задремал только перед рассветом, запечатав написанное в конверт и спрятав его в карман сюртука.

Кутайсов, перед тем как уснуть, напротив, шутил, болтал и веселился. Он написал все, что считал нужным. Его последним письмом, его завещанием, был приказ по артиллерии 1-й армии: «Подтвердите во всех ротах, чтобы они с позиции не снимались, пока неприятель не сядет верхом на пушки.

Сказать командирам и всем господам офицерам, что, только отважно держась на самом близком картечном выстреле, можно достигнуть того, чтобы неприятелю не уступить ни шагу нашей позиции. Артиллерия должна жертвовать собой. Пусть возьмут вас с орудиями, но последний картечный выстрел выпустите в упор».

Он сам исполнил свой долг до конца, не уступил неприятелю ни шагу позиции, пожертвовав собой и выпустив последний картечный выстрел в упор...

Барклай же, возможно, писал этой ночью прощальные письма, а быть может, и завещание. Все видевшие его в Бородинском бою утверждали, что он хотел умереть.

«С ледяным спокойствием оказывался он в самых опасных местах сражения. Его белый конь издали виден был даже в клубах густого дыма. Офицеры и даже солдаты, — писал офицер Федор Глинка, — указывая на Барклая, говорили: «Он ищет смерти».

Под Барклаем убило пять лошадей; рядом с ним погибли два его адъютанта — фон Клингфер и граф Лайминг, но он остался жив, а Кутайсов погиб, не дожив четыре дня до своего двадцативосьмилетия...

(S-О^теперь о Бородине.

Вечером 22 августа русская армия остановилась возле деревни Бородино. До Москвы оставалось немногим более 100 верст.

На следующий день Кутузов писал императору Александру I: «Позиция, в которой я остановился... одна из наилучших, которую только на плоских местах найти можно. Слабое место сей позиции, которое находится с левого фланга, постараюся я исправить искусством».

Внимательно осмотрев позицию, Кутузов посчитал ее достаточно выгодной для себя, ибо ее фронт по центру был прикрыт очень высоким берегом реки Колочи, на правом фланге была Москва-река, на левом — густой Утицкий лес. Выгодность позиции заключалась и в том, что через боевые порядки русских войск проходили два тракта — новая и старая Смоленские дороги, ведущие к Москве, по которым в случае неудачи можно было бы отступить, сохраняя порядок.

Усиливая позицию, Кутузов приказал соорудить на левом фланге, на высоте у деревни Семеновская, полевые укрепления — флеши, представляющие по форме наконечник стрелы, обращенный острием к неприятелю. Юго-западнее Семеновской, у деревни Шевардино, строили еще одно укрепление — пятиугольный редут. Утром 23 августа, когда на укреплениях левого фланга еще работали десятки тысяч ополченцев и солдат, французы начали продвигаться вперед, чтобы не дать им закончить строительство флешей.

Однако на пути к Семеновским флешам стоял Шевар-динский редут, мешавший Наполеону развернуть армию, и он приказал взять это укрепление.

В середине дня 24 августа на Шевардино двинулись три пехотные дивизии маршала Даву и польская кавалерия Юзефа Понятовского — племянника последнего польского короля Станислава Августа, ярого приверженца Наполеона.

Этой громаде войск противостоял 11-тысячный отряд генерал-лейтенанта А. И. Горчакова — племянника генералиссимуса Суворова.

Горчаков был известен тем, что в 23 года, уже будучи генералом, прославился в итальянском и швейцарском походах Суворова, получив боевое крещение в сражениях с прославленными полководцами Франции — Жубером и Моро. Он-то и возглавил оборону Шевардина. Жестокий бой продолжался до полуночи. Даже Кутузов, побывавший в десятках сражений, в письме к жене назвал сражение за Ше-вардинский редут «делом адским». Но это «адское дело» сыграло свою роль: генеральное сражение отодвинулось еще на сутки, а за это время русские сумели подготовиться к бою.

154 800 русских солдат, офицеров, казаков и ополченцев были выстроены в пять линий, стоящих одна за другой на глубину полтора километра.

В двух первых линиях длиной 8 километров стояли пехотные корпуса, в третьей и четвертой — длиной 4,5 километра — кавалерия и в пятой — длиной 3,5 километра — смешанный резерв.

Малая глубина русских боевых порядков, уязвимых для огня французской артиллерии, вплоть до резервов, была главной слабостью такого построения. На высотах и флангах были поставлены 102 орудия, и по именам командиров соединений, которые стояли здесь, одну из них — на юге — назвали Багратионовыми флешами, другую — в центре — батареей Раевского. Они-то и стали главными опорными пунктами русской армии в Бородинском сражении.

Подвижная артиллерия насчитывала 538 орудий, а вместе с артиллерией, стоящей в укреплениях, у Кутузова было 640 орудий. Французская армия имела в своих рядах 134 тысячи солдат и офицеров и 587 орудий.

Правый фланг и центр русской позиции занимала 1-я армия М. Б. Барклая-де-Толли (более 75 тысяч человек), а на левом фланге стояла 2-я армия П. И. Багратиона (40 тысяч человек).

По этому поводу традиционно утверждалось, что такое построение войск было следствием хитроумного замысла Кутузова, намеренно подставлявшего слабый левый фланг под удар неприятеля для того, чтобы устроить французам западню.

Однако же правда состоит в том, что расписание построения и движения войск на марше было устойчивым, и потому обе армии как двигались к Бородину, так и встали на позиции.

А правый фланг был сильнее оттого, что он стоял у наиболее важной новой Смоленской дороги.

Русская армия при Бородине заняла оборонительную позицию, французская — наступательную. Перед Кутузовым стояла задача не пропустить армию захватчиков к Москве. Наполеон добивался противоположного: разгромить русскую армию в генеральном сражении, которого он искал с самого начала кампании, а затем взять Первопрестольную.

Оба полководца считали предстоящее сражение решающим, и оба отдавали себе отчет в том, что от его исхода в конечном счете зависит судьба войны.

Исходя из концепции предстоящего сражения, всю вторую половину дня 25 августа противники завершали приготовления к бою. Вечером Наполеон провел военный совет и окончательно решил наносить удар по русскому левому флангу.

Далее следовало общее предписание: «Сражение, таким образом начатое, будет продолжено сообразно с действиями неприятеля».

Диспозиция Кутузова предоставляла большую самостоятельность всем генералам. Им давалось право предпринимать любые целесообразные действия «на поражение неприятеля».

Перед сражением Наполеон обратился к армии со словами: «Солдаты! Вот битва, которой вы так желали! Теперь победа зависит от вас!» И далее обещал им победу, зимние квартиры, изобилие и скорое возвращение на родину.

Веселье охватило французский лагерь.

И слышно было до рассвета,

Как ликовал француз, —

Напишет через четверть века М. Ю. Лермонтов.

А в это время скрытно, в ночной темноте, Наполеон перевел значительную часть своих сил через реку Колочу и максимально приблизился к русским позициям.

В отличие от наполеоновского лагеря, у русских все было спокойно. Солдаты переодевались в чистое белье и вопреки обычаю отказывались от традиционной чарки. Ночью священники пронесли по лагерю чудотворный образ Смоленской Божьей Матери — заступницы Русской земли. За образом шел с непокрытой головой со слезами на глазах Кутузов со всем своим штабом, а на их пути стояли коленопреклоненно полтораста тысяч солдат и офицеров. И как писал потом один из героев Бородина Федор Глинка: «Это живо напоминало приготовление к битве Куликовской».

^соло пяти часов утра, как только забрезжили первые лучи солнца, Наполеон вышел из своего шатра. Ему доложили, что русские стоят на позиции.

— Наконец они попались! Идем открывать ворота Москвы! — радостно воскликнул Бонапарт и, сев на коня, помчался к Шевардинскому кургану, где располагалась его ставка.

Раздался первый пушечный выстрел, и сражение началось. Через несколько минут уже загремели десятки орудий.

Услышав канонаду, Кутузов вышел из избы, где провел ночь перед сражением, кряхтя взобрался на низкорослую лошадку и поехал в сопровождении казака-ординарца к деревне Горки, где накануне облюбовал себе место для командного пункта.

Вопреки ожиданиям, французы нанесли первый удар не по левому флангу, а по правому, ворвавшись в Бородино.

Адъютант Барклая майор В. И. Левенштерн вспоминал: «На восходе солнца поднялся сильный туман... заволакивавший в то время равнину. Генерал Барклай в полной парадной форме, при орденах и в шляпе с черным пером стоял со своим штабом на батарее позади деревни Бородино».

Внезапно из тумана возникли французские тиральеры и кинулись вперед. Барклай бросил в штыки лейб-гвардейских егерей, остановил французов и приказал, отступая, взорвать мост через Колочу. Этот приказ выполнили матросы мичмана Лермонтова. (На месте их подвига был поставлен небольшой памятный обелиск.) И все же через час французы взяли Бородино, потеряв первого из своих генералов — Л. О. Плозонна.

Почти одновременно Наполеон нанес главный удар по левому флангу русских — на Багратионовых флешах.

Три маршала, Даву, Мюрат и Ней, начали штурм флешей. Впереди, сменяя друг друга из-за тяжелых ранений, шли командиры дивизий Компан, накануне взявший Ше-вардино, затем Дессе, а после него — генерал-адъютант Наполеона Рапп, получивший в атаке на флеши свою 22-ю рану.

Увидев, что попытки сбить русских с позиций безуспешны, во главе атакующих встал «железный маршал» Даву и ворвался со своим любимым 57-м полком в левую флешь, но был сбит с лошади и потерял сознание.

В 8 часов утра пять французских дивизий все же ворвались во флеши, но Багратион сам повел в штыки свою пехоту и выбил противника с занятых им позиций.

Тогда Наполеон бросил в бой кирасир неаполитанского короля маршала Мюрата. Все тот же Ф. Глинка писал: «Впереди всех несся всадник в живописном наряде. За ним волновалась целая река его конницы. Могучие всадники, в желтых и серебряных латах, на крепких конях, слились в живые медные стены. И вся эта звонкожелезная толпа неслась за Мюратом».

Но и эта — третья — атака флешей была отбита.

В 9 часов началась четвертая атака. На ее острие шла образцовая дивизия генерала Фриана. В дыму и пламени она прошла сквозь русские позиции и ворвалась в деревню Семеновскую. Однако и на этот раз Багратион, собрав все, что только еще оставалось, пошел в контратаку и выбил неприятеля и из деревни, и с флешей.

Атака следовала за атакой до самого полудня. Уже почти до последнего человека пали дивизии Воронцова и Неверовского, а оба их командира были тяжело ранены. Уже был убит командир бригады генерал-майор Александр Алексеевич Тучков — младший из пяти братьев-генералов, поднявший своих солдат в контратаку со знаменем в руках. Уже рвы перед флешами были завалены телами тысяч погибших, когда корпус пасынка Наполеона Евгения Богарнэ нанес удар по центру и взял Курганную высоту.

Французы тотчас же втянули на высоту пушки и открыли фланкирующий огонь по флешам.

Вслед за тем, стянув против русского левого фланга 400 орудий и 45 тысяч пехотинцев и кавалеристов, противник начал последнюю, восьмую, атаку флешей.

Наполеон, следивший за боем в подзорную трубу, не упускал из поля зрения одного из своих любимцев, маршала Мишеля Нея, чья рыжая голова мелькала в первых рядах атакующих. И вдруг он потерял Нея из вида и решил, что тот ранен или убит. Оказалось же, что не случилось ни того, ни другого: просто от порохового дыма голова маршала стала черной — столь невероятным оказалось напряжение этого боя.

Русские стояли неколебимо. Они не отступали, не бежали, а только чуть-чуть отходили, с тем чтобы почти тотчас же пойти вперед.

Это была колышущаяся, ощетинившаяся штыками, непробиваемая живая стена, и Наполеон впервые ничего не мог с этим поделать.

Более того, после взятия Курганной высоты французами русские перехватили инициативу. Барклай вовремя перебросил корпус Багговута на помощь Багратиону и не дал французам обойти его позиции слева. Начальник штаба 1-й армии генерал-майор Алексей Петрович Ермолов, увидев, что французы тащат на Курганную высоту орудия, остановил отступающих, взял из резерва еще четыре полка и повел их в контратаку. Ермолов имел с собою дюжину солдатских Георгиевских крестов с лентами. Он скакал впереди наступающих и бросал ордена в толпу неприятелей, а солдаты рвались вперед, зная, что, кто первым подберет орден, тому он и будет принадлежать.

Однако на левом фланге последняя атака французов увенчалась для них успехом.

57-й полк из корпуса Даву без выстрелов, со штыками наперевес прорвался к русским пушкам. Увидев это, Багратион сам повел сводную колонну кавалеристов и пехотинцев в контратаку. Но счастье изменило ему — осколок ядра попал князю в левую ногу. Теряя сознание, Багратион упал с коня и был вынесен с поля боя.

Прибывший на смену ему генерал от инфантерии Дмитрий Сергеевич Дохтуров остановил дрогнувшие войска и приказал: «За нами Москва! Умирать всем, но ни шагу назад!».

Он отвел остатки 2-й армии за деревню Семеновскую и прочно стал на новом рубеже.

К этому времени центр боя переместился в район Курганной высоты, на которой стояла батарея Раевского.

В два часа дня французы начали ее решающий штурм, поддержанный огнем 300 орудий. Теперь на высоту пошли три пехотные и одна кирасирская дивизия, мчавшаяся впереди.

Участник боя Лабом вспоминал: «Казалось, что вся возвышенность превратилась в движущуюся железную гору. Блеск оружия, касок и панцирей, освещенных солнечными лучами, смешивался с огнем орудий, которые, неся смерть со всех сторон, делали редут похожим на вулкан в центре армии». Кирасиры, врубившиеся с фланга, были поддержаны пехотинцами из дивизии Жерара, шедшими по фронту.

Дивизия генерал-майора Петра Гавриловича Лихачева вся до последнего человека пала на высоте, не сделав ни шагу назад. Старик Лихачев кричал: «Помните, ребята, деремся за Москву!» А когда остался один, то разорвал на груди мундир и пошел на французские штыки. Израненный, он был взят в плен.

Французы захватили батарею Раевского в три часа дня. Она являла собою «зрелище, превосходившее по ужасу все, что только можно было вообразить. Подходы, рвы, внутренняя часть укреплений — все это исчезло под искусственным холмом из мертвых и умиравших, средняя высота которого равнялась 6—8 человекам, наваленным друг на друга», — писал один из участников сражения.

По выражению французского офицера Цезаря Ложье, «погибшая здесь дивизия Лихачева, казалось, и мертвая охраняла свой редут».

Ключ Бородинской позиции был взят Наполеоном, но и это не решило дела в его пользу: русская пехота отошла за недалекий овраг и снова выстроилась в боевой порядок.

Наполеон сделал последнюю отчаянную попытку разгромить русских и бросил на центр два кавалерийских корпуса.

Примчавшийся сюда Барклай противопоставил им два русских кавалерийских корпуса — генерала от кавалерии Киприана Антоновича Крейца и генерал-лейтенанта Федора Карловича Корфа. Он не только построил эту лаву в боевой порядок, но и сам повел ее в бой, в котором рубился как простой кавалерист. Чуть позже он написал: «Тогда началась кавалерийская битва из числа упорнейших, когда-либо случавшихся».

В этой битве под Барклаем пали пять лошадей, были убиты или ранены девять его адъютантов, ему прострелили шляпу и плащ, но он, как писал Ф. Глинка, «с ледяным хладнокровием втеснялся в самые опасные места».

Один из храбрейших русских генералов Михаил Андреевич Милорадович, увидев это, воскликнул: «У него не иначе, как жизнь в запасе!».

Натиск французских кавалеристов был отбит, кавалерия противника отступила.

У Наполеона оставался последний шанс выиграть сражение — бросить в бой свой главный резерв — Старую гвардию, 19 тысяч лучших из лучших солдат и офицеров, каждый из которых отличился не менее чем в четырех кампаниях и безупречно прослужил не менее десяти лет.

Но он не решился на это, сказав: «За 800 лье от Франции нельзя рисковать последним резервом».

А русские к концу дня успели ввести в бой все резервы, включая и гвардию.

Кроме штурма Багратионовых флешей и батареи Раевского и всех связанных с этим передвижений войск, во время Бородинского сражения не было предпринято почти никаких иных серьезных тактических маневров, за исключением обоюдных попыток совершить фланговые обходные кавалерийские рейды.

Сначала такую попытку предпринял Понятовский, пытаясь обойти войска Багратиона с юга, затем на противоположном северном конце поля битвы такой же маневр предприняли русские кавалеристы и казаки генералов Уварова и Платова.

©вечеру бой стал затихать. Обе армии стояли одна против другой, обескровленные, измотанные, поредевшие, но все равно готовые к дальнейшей борьбе.

Французы отошли с занятых ими высот, русские остались там, где стояли в конце сражения.

Кутузов сначала намерен был «заутра бой затеять новый и до конца стоять» и даже распорядился готовиться к продолжению сражения, но когда он получил донесение о потерях, — а они превышали 45 тысяч человек убитыми и ранеными, — то никакого иного решения, кроме отступления, он принять не мог. Французы потеряли убитыми и ранеными еще больше, чем русские, — около 58,5 тысячи солдат и офицеров и 49 генералов. Однако и у них не было выбора — они должны были идти вперед до конца.

«Великая армия» разбилась о несокрушимую армию России, и потому Наполеон вправе был сказать: «Битва на Москве-реке была одной из тех битв, где проявлены наибольшие достоинства и достигнуты наименьшие результаты».

А Кутузов оценил Бородинское сражение по-иному: «Сей день пребудет вечным памятником мужества и отличной храбрости российских воинов, где вся пехота, кавалерия и артиллерия дрались отчаянно. Желание всякого было умереть на месте и не уступить неприятелю».

«Двунадесяти языкам» наполеоновского войска, собранного со всей Европы, противостояло еще большее число российских «языцей», собравшихся со всей империи.

На Бородинском поле плечом к плечу стояли солдаты, офицеры и генералы российской армии, сплотившей в своих рядах русских и украинцев, белорусов и грузин, татар и немцев, объединенных сознанием общего долга и любовью к своему Отечеству.

И потому поровну крови и доблести, мужества и самоотверженности положили на весы победы офицеры и генералы: русский Денис Давыдов, грузин Петр Багратион, немец Александр Фигнер, татарин Николай Кудашев и турок Александр Кутайсов, России верные сыны.

История сохранила нам имена героев Бородина, солдат и унтер-офицеров — кавалеров военного ордена Георгия — Ефрема Митюхина, Яна Маца, Сидора Шило, Петра Ми-лешко, Тараса Харченко, Игната Филонова и многих иных.

А это и был российский народ — многоликий, многоязыкий, разный, соединенный в едином государстве общей судьбой.

S&конце сентября 1812 года, когда русские войска еще находились в Тарутинском лагере, Наполеон прислал туда своего представителя генерала Жака Александра Лористона с наказом во что бы то ни стало заключить мир.

Опытный дипломат, бывший послом Наполеона в Петербурге в 1811 году, Лористон не сумел добиться ни малейшего успеха.

В ходе переговоров Кутузов спросил Лористона о здоровье Наполеона, и, когда тот ответил, что император здоров, Кутузов преподнес послу следующую не слишком дипломатичную тираду: «О, нет! Прежде он был столь крепкого сложения и был столь здоров, что едва я сам оттого не умер. А теперь едва ли не придется ему умереть на моих руках!» памятнике гласит: «Доблестному патриоту Беляеву — благодарная Россия».

Дним из решающих сраже-

Ний Отечественной войны 1812 года было сражение при Малоярославце 12 октября, когда город за сутки переходил из рук в руки восемь раз. Наполеон хотел прорваться на Калужскую дорогу, чтобы не отступать по разоренной им же Смоленщине, но солдаты корпусов Д. С. Дохтурова и Н. Н. Раевского сорвали этот план. В Малоярославце стоит памятник: к обелиску прислонился молодой солдат с ранцем за плечами. На постаменте — две пушки. Надпись на.

Кто же он, этот человек? Это солдат Савва Беляев, который сумел на целые сутки задержать 13-ю дивизию французов, не позволяя неприятелю переправиться через реку. Этот солдат сначала поджег мост, а затем разрушил плотину и тем самым на сутки задержал главные силы армии Наполеона в их марше на Калугу. Это-то и позволило Малоярославцу стать «пределом наступления, — как писал Кутузов, — началом бегства и гибели врага».

С^^евиз дворян Сеславиных был таков: «Горжусь предками». Начало их рода относится к первым десятилетиям ХVI века. Из их семьи вышел легендарный партизан Отечественной войны 1812 года Александр Никитич Сеславин (1780—1858). Он прошел типичный путь офицера-дворянина. Сеславин окончил Второй кадетский корпус и с отличиями воевал в 1806—1807 годах против Наполеона, а в 1810 году против турок. В Отечественной войне он отличился в битве при Бородине, а затем, получив легкий кавалерийский отряд, преследовал отступавших французов, нанося им внезапные удары, захватывая пленных и ценные документы.

Сеславин первым узнал об оставлении французами Москвы, определил движение Наполеона на Калужскую дорогу и известил об этом Кутузова. Благодаря сообщению Сеславина, Кутузов успел преградить путь Наполеону у Малоярославца и вынудил его повернуть на старую Смоленскую дорогу, что привело в конечном счете «Великую армию» к гибели.

^^ступая из России, солдаты Наполеона, сдаваясь крестьянам и партизанам, выходили с поднятыми вверх руками и говорили: «Шер ами!» — «Дорогой друг!».

Простые русские люди огрубили эти слова на свой лад и произносили их «шарами», а французов, грязных, оборванных и голодных, называли «шаромыга» или «шаромыжник». Так произошло это слово.

Jj бгъестое число у нас в руке!» — часто говаривал Михаил Илларионович Кутузов, отмечая, что именно в этот день в июле, августе, сентябре, октябре, ноябре и декабре 1812 года русские войска одерживали знаменитые победы над неприятелем либо происходили другие важные события.

6 июля Александр I подписал «Манифест», оканчивающийся следующими словами:

«Дотоле не положу оружия моего, доколе не сотру с лица земли Русской врага, дерзнувшего войти в ее пределы. Да встретит он в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном — Палицына, в каждом гражданине — Минина. На зачинающего — Бог!».

6 августа из Смоленска была вынесена икона Смоленской Божьей Матери. Причем священник читал при этом Евангелие от Луки и провозгласил: «Пребысть же Мария три месяца и возвратится в дом свой».

Тем более удивительно, что именно б ноября эта икона была возвращена в собор.

6 сентября Кутузов начал свой беспримерный фланговый маневр, перейдя с Рязанской дороги на Калужскую, закрыв, таким образом, от французов плодоносные южные губернии.

6 октября русская армия атаковала корпус Мюрата при Тарутине, и в тот же день Витгенштейн разбил корпус Сен-Сира при Полоцке. ,

6 ноября была одержана победа в жестоком и кровопролитном сражении при Красном.

6 декабря остатки главных сил Наполеона покинули территорию Российской империи.

Архиве правнука Кутузова, Федора Константиновича Опочинина, среди собственноручных рескриптов и реляций Екатерины II, Павла I и Александра I хранился весьма скромный документ — записка Александра I, посланная Кутузову в Вильно из Полоцка.

Записку царь написал 9 декабря 1812 года, а через пять дней Кутузов писал жене: «Посылаю письмо государя, за несколько часов перед приездом его в Вильно писанное. Пусть оно сохранится в фамилии нашей».

Вот эта записка:

«Князь Михаил Ларионович! Завтра я прибуду в Вильну к вечеру. Я желаю, чтобы никакой встречи мне не было. Зима, усталость войск и собственное мое одеяние (царь был в тулупе), ехав день и ночь в открытых санях, делают оную для всех отяготительною. С нетерпением ожидаю я свидания с вами, дабы изъявить вам лично, сколь новые заслуги, оказанные вами Отечеству и, можно прибавить, Европе целой, усилили во мне уважение, которое всегда к вам имел...».

Записка эта сохранилась до наших дней.

Отечественная война 1812 года завершилась переходом русских войск через Неман. Далее начался Заграничный поход русской армии. Одним из эпизодов этого похода, произошедшим в 1813 году возле небольшого чешского села Кульм, является сражение между частью войск союзной русско-австрийской армии, которыми командовал Михаил Богданович Барклай-де-Толли, и французским корпусом генерала Доминика Жозефа Ванда-ма. В течение двух дней — 17 и 18 августа — 44 тысячи союзных войск дрались с 37 тысячами французских и, окружив, заставили их капитулировать.

Эта победа, произошедшая на глазах императора Александра I, побудила его наградить Семеновский и Преображенский гвардейские полки и гвардейский Морской экипаж, сражавшийся в пешем строю, знаменами с надписью: «За оказанные подвиги в сражении 17 августа 1813 года при Кульме». Измайловский и Егерский гвардейские полки получили георгиевские серебряные трубы, а Уланский татарский полк — серебряные трубы с надписью: «За отличие в сражении при Кульме 17 августа 1813 года». Союзный России король Пруссии Фридрих Вильгельм III наградил 7 тысяч русских солдат и офицеров специально учрежденным орденом — Кульмским крестом: почти точной копией Железного креста, появившегося чуть раньше, только без королевского вензеля.

<Э/д Заграничном походе важную роль сыграли свежие резервные кавалерийские дивизии, которые были подготовлены генералом от кавалерии А. С. Кологривовым. Девиз дворянского рода Кологриво-вых «Вера и честь» наиболее яркое воплощение получил в жизни и деятельности того из них, кому и дарован был этот девиз — Андрея Семеновича Кологривова (1775—1825).

Свою военную карьеру Кологривов начал в Гатчине при цесаревиче Павле Петровиче, будучи командиром всей гатчинской кавалерии, а по восшествии Павла на престол Кологривов, которому едва минуло 20 лет, стал генерал-майором и шефом двух полков. Через два года он стал генерал-лейтенантом и был пожалован командором ордена Иоанна Иерусалимского, что было знаком особой милости Павла, носившего сан гроссмейстера этого ордена.

При Александре I Кологривов доказал, что он достоин и наград и званий: в битве при Аустерлице успешно командовал гвардейской кавалерией и был награжден орденом Александра Невского с алмазами.

В войне с Наполеоном в 1806—1807 годах Кологривов отличился в сражениях при Хайльсберге и Фридланде, получив орден Георгия 3-й степени. Из-за болезни и ранений вышел в отставку и вернулся на военную службу с началом Отечественной войны 1812 года.

В Отечественной войне генерал от кавалерии Кологривов ведал формированием конных резервных частей. В феврале 1813 года под его началом находилось 16 дивизий: 3 кавалерийские, 3 уланские, 2 конно-егерские, 4 драгунские, 3 гусарские и 1 гвардейская.

Его деятельность в подготовке кавалерийских резервов для действующей армии была исключительно плодотворной и полезной, за что он был удостоен ордена Владимира 1-й степени.

Времени пребывания русских в Дюссельдорфе в 1813 году относится такой анекдот. Два офицера — русский, из числа тех, кто освободил город, и француз, сдавшийся на честное слово, — поселились в одной гостинице.

Русский кавалерист носил на каске прекрасный султан. Однажды он встретился на лестнице с французом, шедшим с несколькими своими друзьями. Не зная, что русский офицер говорит по-французски, француз сказал:

— Посмотрите, этот офицер убил петуха и носит его перья.

Русский ответил:

— Точно так, сударь, мы убили вашего большого петуха, 1 общипали его, и теперь я ношу его перья.

Отдал приказ о переходе Главной квартиры из Вильно в приграничный городок Меречь.

Перед самым отъездом из Вильно произошел случай, о котором фельдмаршал уведомил жену: «Теперь вот комиссия: донские казаки привезли из добычи своей сорок пуд серебра в слитках и просили меня сделать из его употребление, какое я разсужу. Мы придумали вот что: украсить этим церковь Казанскую (Казанский собор в Петербурге). Здесь посылаю письмо к митрополиту и другое к протопопу Казанскому. И позаботьтесь, чтобы письмы были верно отданы, и о том, чтобы употребить хороших художников. Мы все расходы заплатим».

В письме к церковным иерархам Кутузов дополнял свое сообщение тем, что серебро это было вывезено французами из ограбленных церквей, и просил, чтобы его употребили, «изваяв из серебра лики святых евангелистов. По моему мнению, сим ликам было бы весьма прилично стоять близ царских дверей перед иконостасом... На подножке каждого изваяния должна быть вырезана следующая надпись: «Усердное приношение Войска Донского».

Казанский собор занял в судьбе Кутузова особое место. Уезжая к армии, он здесь отстоял на торжественном богослужении, когда митрополит с причтом Казанского собора молился о даровании победы русской армии.

Как бы предвосхищая назначение кафедрального собора Петербурга, скульптор С. С. Пименов поставил в ниши главного портика статуи воинов-святых — Владимира Киевского и Александра Невского, в честь которых в России были учреждены военные ордена.

В Казанский собор свозились трофеи Отечественной войны и Заграничного похода: 105 знамен и штандартов наполеоновской армии и 25 ключей от городов и крепостей Европы.

Посылая серебро митрополиту Новгородскому и Санкт-Петербургскому Амвросию, Кутузов помнил и о том, что духовенство Санкт-Петербурга пожертвовало 750 тысяч рублей на народное ополчение и что немало «людей духовного звания» записались в это ополчение ратниками.

Впоследствии Казанский собор стал усыпальницей фельдмаршала.

Несколько сюжетов об Александре I (1801—1825).

Париже, на Вандомской площади, стояла колонна, также носившая название Вандомской. Она была сооружена в 1806—1810 годах в честь побед, одержанных Наполеоном, и сделана из бронзы перелитых трофейных неприятельских пушек. Ее высота равнялась 43,5 метра. На самом ее верху была водружена статуя Наполеона. *

После того как 30 марта 1814 года в Париж вошли союзники, статуя Наполеона была сброшена.

Александр I, объезжая Париж, побывал и на Вандомской площади. Взглянув на верх опустевшей колонны, он сказал:

— У меня закружилась бы голова на такой высоте.

(&$L830—1834 годах, уже после смерти Александра I, повелением его брата императора Николая I в Петербурге на Дворцовой площади архитектором Огюстом Монферраном была воздвигнута колонна, названная Александровской или Александрийским столпом. Ее высота была на 4 метра больше Вандомской. Правда, на верху колонны стояла не статуя Александра I, а ангел с крестом работы скульптора Бориса Ивановича Орловского, однако все знали, что ангел лишь аллегория Александра, которого льстиво называли царь-ангел.

Ак-то, уже возвратившись в.

Россию после Венского конгресса, Александр I, проезжая в карете по Петербургу, заметил пьяного солдата и, остановив карету, велел встать виноватому на запятки, чтобы затем отвезти его на гауптвахту.

Солдат узнал императора, но не испугался. Встав на запятки, он сказал Александру, еще не успевшему сесть обратно в карету:

— Переменчивы времена, ваше императорское величество. В 12-м году все приказывали: «Ребятушки, вперед!», а теперь вот совсем по-другому: «Встань назад!».

•днажды на маневрах Алек-

Сандр послал с приказом князя Лопухина — молодого, красивого, но очень глупого офицера.

Возвратившись к императору, Лопухин все перепутал, переврал и тем испортил дело. Александр, вздохнув, сказал:

— Да и я дурак, что вас послал.

(ЗЖлександр любил литературу, и особенно поэзию. Своему младшему брату Николаю, не любившему чтения, он сказал однажды: «Не забывай, что в среде нации поэзия исполняет ту же роль, что и музыка во главе полка. Она — источник возвышенных мыслей, она согревает сердца и говорит душе о самых грустных условиях жизни».

(2^£^теперь сюжет гораздо более печальный, серьезный и до сих пор не разгаданный. Александр Христофорович Бенкендорф (1781 —1844) представил Александру I докладную записку о существовании тайной заговорщической офицерской организации «Союз благоденствия». Сведения об этом «Союзе» собирал Бенкендорф по собственному почину и полагал, что царь ничего о заговоре не знает.

В записке Бенкендорф извещал царя о зарождении тайного общества, о разделении его на две управы — Южную в Тульчине, Василькове и Каменке, где квартировали полки второй армии, и Северную — в Петербурге. Сообщение это сделал Бенкендорф в 1824 году, назвав имена и директоров, и главных членов, и программы управ: Северной — ограничение монархии и тайная проповедь, Южной — республика и военный бунт с цареубийством.

Получив записку, Александр прочел ее и запер в один из ящиков своего стола, ни разу не взяв более в руки, ничего о ней не говоря и не принимая никаких мер к разгрому готовящегося мятежа.

Встречая Бенкендорфа и ловя его вопрошающий взгляд, царь опускал глаза и проходил мимо, как будто ровным счетом ничего не знал и записки не читал.

А Бенкендорф спрашивать не осмеливался, полагая, что какие-то меры государь принимает, но какие именно — не говорит и его, Бенкендорфа, вовлекать в это дело не желает.

А меж тем Бенкендорф не был первым, кто известил Александра о готовящемся заговоре. Раньше его сделал это генерал-адъютант князь Илларион Васильевич Васильчи-ков еще в мае 1821 года.

И когда царь услышал об этом, то сказал старому своему другу: «Не мне их судить и казнить: я сам разделял и поощрял некогда все эти мысли, я сам больше всех виноват».

(2/^езадолго до смерти Александр I уехал в Таганрог и однажды, гуляя в одиночестве за городом, попал под сильный дождь. До Таганрога было четыре версты. Он с трудом уговорил ехавшего в город мужика подвезти его на мешках с мукой, которые тот вез на продажу.

Когда мужик повернул к базару, Александр попросил его подъехать все же к тому дому, где он остановился, но мужик не соглашался, говоря: «На той улице царь живет, и нас туда не пускают».

Наконец он все же согласился, сказав: «Если станут меня бить, то я скажу, что это ты мне велел: пусть тебя бьют».

Александр слез с телеги, пошел ко входу, а мужику велел подождать, пока он вынесет ему деньги.

— Где ты подобрал царя? — спросил его офицер, стоявший у входа. Услышав это, мужик оставил воз и лошадь и побежал с улицы.

Таганроге Александр внезапно умер 19 ноября 1825 года. Эта неожиданная смерть тотчас же породила слухи о том, что царь вовсе не умер и что вместо него привезли в Петербург некоего солдата. Возникли и другие версии, но смысл их был один и тот же — Александр I жив.

...Осенью 1836 года к одной из кузниц глухого уральского городка Красноуфимска, расположенного на берегу реки Уфы в двухстах с лишним верстах к западу от Екатеринбурга, подъехал высокий, красивый, осанистый старик на прекрасной породистой лошади.

Вместе с тем старик был одет по-крестьянски, хотя и небогато, но добротно и чисто.

Старик и говорил не по-крестьянски, а по-городски, и бумаг при себе никаких не имел, и ехал неизвестно откуда и куда, и, поразмыслив, кузнецы сдали подозрительного старика в полицию.

На допросе он назвался Федором Кузьмичем, а во всем прочем объявился ничего не знающим и ничего не помнящим, отвечать на вопросы отказался и потому, как бродяга, не помнящий родства, получил 20 ударов плетью и был сослан в Сибирь, куда и ушел с арестантской партией.

Первые пять лет Федор Кузьмич прожил на казенном винокуренном заводе, в 15 верстах от деревни Зерцалы Бо-готольской волости, близ города Ачинска.

Был Федор Кузьмич, по словам всех, кто его знал, добрым и мягким, умел хорошо владеть собою, часто привычно подавляя природную вспыльчивость. Был он выше среднего роста, широкоплечий, с голубыми ласковыми глазами и правильными чертами лица.

Вскоре Федор Кузьмич построил себе отдельную избу, где и прожил 11 лет.

Местное начальство не посылало его на принудительные работы, но сам старик не чуждался никакого труда и некоторое время даже работал на золотом прииске. Однако большую часть времени проводил он на пасеках, учил по деревням детей грамоте и очень любил поучать и наставлять людей, тянувшихся к нему душой и сердцем.

Доброхоты наперебой призывали Федора Кузьмича жить с ними вместе, и он иногда откликался на это. Так, он долго жил на пасеке у богатого крестьянина Латышева, а потом переехал на жительство к купцу Хромову в Томск, где богомольный купец построил для него у себя в саду избушку-келейку.

Здесь и прожил старец Федор Кузьмич до самой смерти, окруженный любовью, заботами и почитанием со стороны многих людей, считавших его святым.

Федора Кузьмича посещали не только купцы, офицеры, высшие чиновники, но и иерархи православной церкви. Его слава вскоре стала столь широкой, что в дело вмешался Синод, и сам обер-прокурор Синода Константин Петрович Победоносцев издал специальный циркуляр, которым запрещал почитать бывшего арестанта святым.

Федор Кузьмич умер после короткой болезни, не успев причаститься и исповедаться, 20 января 1864 года.

Смерть Федора Кузьмича тут же была сопряжена с легендой о том, что император Александр I не умер в Таганроге 19 ноября 1825 года, а остался жив и ушел в мир, чтобы искупить свои грехи, и самый тяжкий из них — отцеубийство, святой жизнью и подвижничеством.

Легенда пока что так и остается легендой, ибо веские доводы за то, что Александр I и Федор Кузьмич одно и то же лицо, опровергаются не менее вескими контрдоводами.

События и люди эпохи правления Николая I (1825—1855).

УЗ июля 1826 года на куртине Петропавловской крепости были повешены пять декабристов: П. И. Пестель, К. Ф. Рылеев, М. П. Бестужев-Рюмин, С. И. Муравьев-Апостол и П. Г. Каховский.

Приговор был почти единодушным. Среди членов Верховного уголовного суда только один отказался подписать смертные приговоры этим пяти — Николай Семенович Мордвинов, граф и адмирал, президент Вольного экономического общества. Мордвинова за его ум, честность и благородство называли русским Вашингтоном.

Входя в Государственный совет, Мордвинов не раз занимал позицию, отличную от мнений других его членов. И однажды высказался о делах в государстве следующим образом:

«У нас решительно ничего нет святого. Мы удивляемся, что у нас нет предприимчивых людей, но кто же решится на какое-нибудь предприятие, когда не видит ни в чем прочного ручательства, когда знает, что не сегодня, так завтра по распоряжению правительства его законно ограбят и пустят по миру. Можно принять меры противу голода, наводнения, противу огня, моровой язвы, противу всяких бичей земных и небесных, но противу благодетельных распоряжений правительства — решительно нельзя принять никаких мер».

(2^день коронации, 26 августа 1826 года, через полтора месяца после казни декабристов, Николай I пожаловал новые титулы многим из своих сподвижников.

Среди них был и барон Григорий Александрович Строганов, возведенный в тот день в графы Российской империи. Николай I дал ему многозначительный девиз: «Принес богатство родине, а себе — имя».

Строгановы были одними из богатейших дворян и промышленников России. Они вели свой род от богатых торговых людей Новгорода Великого, а в ХVI веке их предки начали колонизацию Сибири.

Во время борьбы с польско-шведской интервенцией начала ХVII века Строгановы дали в поддержку центральной власти более 800 тысяч рублей, за что и были возведены в звание именитых людей, после чего они переходили лично только под юрисдикцию царя и получили право строить города, крепости, набирать войско, лить пушки, беспошлинно торговать.

Петр I возвел последнего именитого мужа — Григория Дмитриевича Строганова и трех его сыновей — Александра, Николая и Сергея в баронское достоинство.

Сын Сергея, Александр, стал в 1761 году графом Римской империи, получив титул от императора Франца I, а Павел сделал его же в 1798 году российским графом.

Барон Григорий Александрович Строганов был крупным дипломатом, занимал посты русского посла в Швеции, Испании и Турции. За заслуги на дипломатическом поприще Николай I пожаловал и его графским титулом.

Иколай I в дни коронации.

Пригласил Александра Сергеевича Пушкина к себе на аудиенцию и, побеседовав с ним, сказал: «Я сам буду твоим цензором». В тот же вечер царь сказал графу Дмитрию Николаевичу Блудову: «Сегодня я говорил с умнейшим человеком в России». Следует иметь в виду, что Пушкину было в ту пору 26 лет.

Бедующий эпизод относится.

К русско-турецкой войне 1828—1829 годов.

16 сентября 1828 года на южной стороне крепости Варна турки атаковали 1-й батальон пехотного лейб-гвардии Гренадерского полка.

Его командир генерал-майор Фрейтаг, увидев гренадер окруженными, закричал: «Гренадеры! Вы видите перед собою потомков тех турок, которые при Кагуле бежали от лейб-гренадерских штыков в царствование Екатерины Второй; покажем же, что и ныне, под Варной, мы те же лейб-гренадеры! И я первый покажу, как побеждать и как умирать!».

Едва он произнес последние слова, как был тут же наповал сражен пулей. Однако генерал не только показал, как следует умирать, но и дал своим подчиненным такой заряд воли к победе, что они разгромили противника, численно превосходившего их в пять раз.

<уЖ теперь сюжет, относящийся к последствиям русско-иранской войны 1826—1828 годов.

В Оружейной палате Кремля хранится один из самых крупных алмазов в мире весом 88,7 карата, носящий название «Шах». На гранях этого почти не обработанного камня безукоризненной прозрачности нанесены персидские надписи, рассказывающие его историю:

«Вурхан-Низам-Шах II. 1000 год» (по мусульманскому летосчислению). (Правитель провинции Ахмаднагар, 1591 год.).

«Сын Джохангир-Шаха Джехан Шах. 1051 год». (Внук Акбара, Великий Могол, 1641 год. По его приказу был огранен алмаз «Орлов».).

«Владыка Каджар-Фатх али-Шах Султан. 1242 год». (Шах персидский из династии Каджаров, 1824 год.).

По описанию французского путешественника Ж. Тавернье, над троном Великих Моголов, украшенным сотнями изумрудов и рубинов, находился усыпанный драгоценными камнями балдахин.

Под балдахином в центре его лицевой части висел крупный алмаз «Шах». Это подтверждается тем, что на «Шахе» есть бороздка глубиной 0,5 миллиметра для нити.

Появление алмаза «Шах» в России связано с трагической страницей ее истории — убийством русского писателя и дипломата Александра Сергеевича Грибоедова. Грибоедов в 1818 году был назначен секретарем русской миссии в Тегеране, однако жил то в Тифлисе, то в Петербурге, бывая в столице Персии лишь наездами. В 1828 году Грибоедов участвовал в разработке выгодного для России Туркман-чайского мирного договора, завершившего русско-иранскую войну 1826—1828 годов.

В апреле 1828 года он был направлен в Тегеран послом, где проводил жесткую линию, направленную на выполнение условий Туркманчайского мира. 30 января 1829 года толпа фанатиков-мусульман разгромила здание русской миссии в Тегеране и убила посла Грибоедова. Чтобы каким-то образом загладить вину перед русским царем, в Петербург с персидским принцем Хозреф-Мирзой был послан великолепный алмаз «Шах».

Ироко распространенная формула «Православие, самодержавие, народность» была провозглашена в 1832 году вновь назначенным товарищем (заместителем) министра народного просвещения, президентом Академии наук Сергеем Семеновичем Уваровым.

Один из идеологических столпов царизма, в юности не чуждый либерализма, Уваров видел свою главную цель в том, чтобы воспитывать молодежь в ненависти к прогрессу и в любви к царю.

В конце зимы 1832 года Уваров произвел ревизию Московского университета, а после нее составил доклад на имя Николая I, в котором писал, что, для того чтобы оградить студентов и учащихся вообще от влияния революционных идей, нужно, «постепенно завладевши умами юношества, привести оное почти нечувствительно к той точке, где ели* яться должны, к разрешению одной из труднейших задач времени — образование, правильное, основательное, необходимое в нашем веке, с глубоким убеждением и теплою верой в истинно русские охранительные начала Православия, Самодержавия и Народности, составляющие последний якорь нашего спасения и вернейший залог силы и величия нашего Отечества».

Став вскоре министром народного просвещения, С. С. Уваров, извещая попечителей учебных округов о своем вступлении в должность, писал: «Общая наша обязанность состоит в том, чтобы Народное образование совершалось в объединенном духе Православия, Самодержавия и Народности».

В 1872 году историк и литературовед Александр Николаевич Пыпин в журнале «Вестник Европы» назвал формулу Уварова «Православие, Самодержавие, Народность» «теорией официальной народности», и с его легкой руки это название закрепилось в русской исторической науке.

/евиз рода Новосильцевых «Для пользы государства» справедлив исторически, ибо дворяне Новосильцевы служили России со времен Дмитрия Донского.

В графское достоинство в 1833 году был возведен Николай Николаевич Новосильцев. Он был удостоен титула и девиза на 74-м году жизни, находясь на посту председателя Государственного совета и Комитета министров. Новосильцев был одним из немногих сановников предыдущего царствования, в равной мере близким и Александру I, и его брату Николаю I. При Александре I Новосильцев входил в кружок молодых друзей царя, был президентом Академии наук, разработал проект либеральной конституции. Вместе с тем с 1813 по 1831 год он был фактическим главой царской администрации в Польше (при номинальном руководителе великом князе Константине Павловиче).

С 1832 года Новосильцев возглавил Государственный совет и Комитет министров, как и прежде, делая все возможное «для пользы государства», хотя эти его дела расцениваются весьма различно. Однако прагматическая суть деятельности Н. Н. Новосильцева в данном ему девизе выражена очень точно.

Нязья и графы Витгенштей-

Ны имели девиз: «Чести моей никому не отдам». Этот девиз принадлежал одному из выдающихся полководцев русской армии в Отечественной войне 1812 года Петру Христиано-вичу Витгенштейну, одержавшему первую крупную победу над французами под Полоцком 5 августа. В этом сражении корпус Витгенштейна, прикрывавший дорогу на Петербург, отбил атаки вдвое превосходящих сил корпуса маршала Удино.

8 октября Витгенштейн одержал вторую крупную победу под Полоцком над войсками генерала Сен-Сира. После смерти Кутузова граф Витгенштейн два месяца занимал пост главнокомандующего, но из-за неудач под Лютценом и Бауценом уступил его Барклаю-де-Толли.

Отличившись в сражениях при Дрездене и Лейпциге, Витгенштейн закончил войну командиром корпуса.

В 1828—1829 годах он — главнокомандующий в войне против Турции. В 1834 году Петр Христианович был пожалован титулом князя. Он сохранил свой прежний графский девиз, привезенный из Германии, где его титул звучал так: «Владетельный граф Сайн-Витгенштейн-Людвигсбург». Таким образом, бывали случаи, когда на российских княжеских гербах сохранялись девизы иных стран и эпох.

(Q/Lа. гербе князей Васильчико-вых было начертано: «Жизнь — царю, честь — никому». Этот девиз дан был Иллариону Васильевичу Васильчикову, получившему княжеское достоинство в 1839 году. Он принадлежал к одному из древних дворянских родов, внесенному в «Бархатную книгу». По преданию, предок Василь-чиковых приехал в Россию из Австрии в 1353 году.

Из этого рода происходила пятая жена Ивана Грозного, Анна Григорьевна, из этой же фамилии вышел и боярин Лукьян Григорьевич Васильчиков, близкий к царю Михаилу Романову.

Сам князь отличился в Отечественной войне 1812 года: отступал в арьергарде армии Багратиона, был ранен на Бородинском поле. Еще более прославился он в Заграничном походе. В 1823 году Илларион Васильевич стал генералом от кавалерии и членом Государственного совета, а в 1838 году был назначен председателем Государственного совета и Комитета министров, достигнув самой вершины власти. И только после этого Васильчиков был возведен в княжеское достоинство.

(<^/£ервая в мире железная дорога была построена в Англии между городами Стоктоном и Дарлингтоном и открыта 27 сентября 1825 года.

В России первый паровоз, или, как его называли, «пароходный дилижанец», «паровая телега», «сухопутный пароход», построили отец и сын механики Ефим и Мирон Черепановы, крепостные мастера заводчиков Демидовых на Выйском заводе в 1833—1834 годах. Затем под руководством профессора Венского политехнического института Франца Антона фон Герстнора в 1836—1838 годах была построена Царскосельская железная дорога — первая в России пассажирская железнодорожная линия между Петербургом и Павловском протяженностью 25 верст.

Сначала дорога шла от Петербурга до Царского Села и оттого получила название Царскосельской. Эта часть дороги была открыта 30 октября 1837 года. Первый поезд, состоявший из восьми вагонов, в одном из которых ехал Николай I, прошел 21 версту за 33 минуты, показав среднюю скорость 40 верст в час.

Ж.

'Огда через Неву на смену наплавным мостам стали строить первый постоянный мост, названный Николаевским, под его каменные балки нужно было вбить огромное количество свай. Этой вавилонской работой было занято несколько тысяч человек.

Возглавлял строительство инженер-генерал Станислав Валерианович Кербедз. Чтобы облегчить, ускорить и удешевить работу, он придумал машину для вбивания свай. Затем произвел расчеты и нарисовал чертежи. Все это он представил главноуправляющему путей сообщения графу Клейнмихелю, надеясь заслужить хотя бы «спасибо».

Однако граф письменно объявил ему официальный строжайший выговор за то, что он не изобрел эту машину раньше и тем ввел казну в огромные и напрасные расходы.

Теперь всего два сюжета о канцелярской волоките во времена Николая I, которая зародилась на Руси еще в допетровское время и продолжается и поныне, став одной из отличительных черт российского бытия.

...Александр Иванович Герцен в 1837 году во время службы в Вятке натолкнулся при ревизии на «Дело о перечислении крестьянского мальчика Василия в женский пол». Затребовав к себе это дело, Герцен узнал, что лет 15 тому назад пьяненький священник окрестил девочку Василием вместо Василисы, внеся ее под мужским именем в метрику. Когда подошла пора рекрутского набора, отец девочки, не желая платить за несуществующего сына и рекрутскую и подушную подати, так как и ту и другую платили только за сыновей, подал прошение в полицию. Полиция отказала мужику на том основании, что он пропустил десятилетнюю давность. Отец пошел к губернатору. Тот распорядился произвести медицинское переосвидетельствование и параллельно начал переписку с духовной консисторией, которая через несколько лет признала девочку девочкой.

Г.

Фи Николае I сотни тысяч уголовных и гражданских дел дожидались в судах решения по многу лет. В одной из губернских уголовных палат скопилось их особенно много. Министерство юстиции несколько раз требовало решить дела как можно быстрее, но все было тщетно. И вдруг к министру юстиции графу Виктору Никитичу Панину прибыл председатель этой палаты и доложил, что все дела решены.

— Как же вы это сделали? — спросил Панин.

— Я отдал нерешенные дела нескольким опытнейшим чиновникам, содержащимся в нашем остроге, и они мне живо написали все что нужно.

У а дальше разные истории.

...Император Николай I, делая смотр Дворянскому полку, заметил на правом фланге незнакомого кадета ростом на голову выше его самого. А надо сказать, что Николай I был человеком огромного роста.

— Как твоя фамилия? — спросил царь.

— Романов, — ответил кадет.

— Ты родственник мне? — пошутил царь.

— Так точно, ваше величество. Вы — отец России, а я — ее сын.

(ЗУ^роводя в начале 40-х годов ХIХ века очередную малопопулярную финансовую реформу, министр финансов Егор Францевич Канкрин,услышал обычное выражение: «Что скажет Европа?».

— Эх, господа, — ответил на это Канкрин, — у нас только и разговору да беспокойства: «Что скажет Европа?» Что скажет Россия, вот что для нас должно быть важнее всего.

(2/6омидоры были привезены в Европу из Америки и назывались сначала «перуанским золотым яблоком», войдя в обиход как декоративные комнатные растения.

Затем за ними утвердилось итальянское название «помо д'оро» — «яблоко золотое», отсюда и «помидор».

Употреблять в пищу помидоры стали в начале ХIХ века сначала в Италии, а потом в Чехии и Португалии. В Россию.

Помидоры попали в 1850 году и начали возделываться в Крыму и окрестностях Одессы, затем по всей Новороссии, а потом уже и в других, более северных областях.

Артофель в Европе появил-

Ся в ХVI веке после завоевания испанцами Перу. Из-за того что короли Испании были и императорами Священной Римской империи, испанцы распространили картофель в Голландии, в герцогстве Бургундия и в Италии. Затем картофель попал в Германию и Ирландию. В России он появился при Екатерине II и распространялся стараниями императрицы и просвещенных людей, потому что с самого начала встретил сильное противодействие со стороны крестьян.

В 1765 году, когда в русской части Финляндии случился голод, медицинская коллегия рекомендовала посадить там «земляные яблоки, которые в Англии называются по-тетес, а в иных местах земляными грушами, тартуфелями и картуфелями».

Тогда же Сенат по повелению Екатерины II разослал циркуляр во все губернии России об обязательном культивировании картофеля. Однако широкое культивирование его произошло через полвека после смерти Екатерины II, после десятилетия так называемых «картофельных бунтов», когда на Севере, в Приуралье, в Среднем и Нижнем Поволжье бунтовало до полумиллиона крестьян, отказавшихся сажать картофель.

Эти бунты по массовости и продолжительности (с 1834 по 1844 год) превосходили даже движения Разина и Пугачева и хотя не были столь кровавыми, но число расстрелянных и сосланных в Сибирь исчислялось многими тысячами.

Мая 1851 года в Лондоне тор-

Жественно открылась Первая Всемирная выставка. В специально построенном павильоне «Хрустальный дворец».

39 стран представили около 800 тысяч экспонатов.

Русский отдел размещался на площади 30 ООО квадратных футов, занимая пространство в 6 раз меньше французского и в 2 раза меньше бельгийского. И эта площадь не была занята полностью. 400 русских экспонентов выставили главным образом сырье и продукцию сельского хозяйства. Это были: рожь, овес, ячмень, кукуруза, шафран, хлопок. Особое одобрение жюри получили манная и гречневая крупы, неоднократно испытанные при приготовлении разных блюд и неизменно нравившиеся англичанам.

Широко были представлены разные сорта льна, пеньки, щетины, шерсти, пуха, кожи.

Из 130 наград, присвоенных русским экспонатам, около.

40 получила продукция сельского хозяйства, а три высшие награды получили придворные ювелиры, владелец фабрики серебряных изделий, член Петербургской академии художеств И. Сазиков и владелец малахитовой фабрики А. Н. Демидов.

Особый интерес был проявлен посетителями к изделиям из малахита. На первом месте среди них, безусловно, следует считать малахитовые двери, высотою 5,5 метра, покрытые 30 тысячами кусочков малахита, подобранных и склеенных по оттенкам и рисунку камня. Эту дверь 350 рабочих делали целый год.

Награду получил и 8-пудовый серебряный подсвечник, у основания которого была изваяна из серебра же скульптурная группа, изображающая раненного на Куликовом поле Дмитрия Донского, выслушивающего сообщение об одержанной победе от стоящего перед ним спешенного конника, держащего под уздцы коня. Авторами этой скульптурной группы были знаменитые ваятели Петр Карлович Клодт и Иван Петрович Витали.

Из других изделий англичане отметили русские ситцы, миткаль, плис, парчу, шелка, бархат и плюш и образцы холодного оружия — клинки и кинжалы.

С^дин помещик решил подать Николаю I прошение о приеме его сына в учебное заведение. Он был не искушен в канцелярских премудростях и не знал точно, как следует обращаться к царю в таких случаях.

Подумав немного, помещик вспомнил, что царя именуют «Августейшим», но так как дело происходило в сентябре, то он написал «Сентябрейший государь».

Получив прошение, Николай учинил резолюцию: «Непременно принять сына, чтобы, выучившись, не был таким дураком, как отец его».

Щажды с петербургской гарнизонной гауптвахты на имя Николая I поступил донос, написанный содержащимся там под стражей морским офицером.

Моряк писал, что вместе с ним сидел один гвардейский офицер, которого отпустил на несколько часов домой заступивший на караул новый караульный начальник, оказавшийся другом арестованного гвардейца.

Николай, установив, что жалобщик прав, отдал обоих офицеров — и арестованного, и освободившего его начальника караула — под суд, который разжаловал и того и другого в рядовые, а доносчику велел выдать в награду одну треть месячного жалованья, но обязательно записать в его послужном формуляре, за что именно получил он эту царскую награду.

(ьУЙшьной и старый адмирал Михаил Петрович Лазарев (1788—1851) был на прощальной аудиенции у Николая I и так растрогал императора, что тот пригласил его остаться на обед.

— Не могу, государь, я дал слово обедать у адмирала... — И Лазарев назвал фамилию своего старого сослуживца, который был тогда в крайней немилости у Николая.

Взглянув на хронометр, Лазарев поклонился и ушел из кабинета. Вошедшему в кабинет князю А. Ф. Орлову царь сказал:

— Представь себе, есть в России человек, который не захотел со мной обедать.

^ладшему брату императора Николая I великому князю Михаилу Павловичу представили отставного гвардейского унтер-офицера с целым бантом боевых наград.

Михаил стал расспрашивать старика о его службе, походах, ранениях и начальниках.

— Начальники все были хорошие, — отвечал старик, — отцы-командиры! — И, ответив так, улыбнулся.

— А где ж твои зубы, старик? — спросил великий князь, заметив, что во рту у ветерана нет ни одного зуба.

— Начальство повыбило, — добродушно ответил кавалер и ветеран.

(Справедливости ради следует добавить, что такое могло случиться с солдатом, когда он не был награжден ни одной медалью. Любая солдатская медаль уже спасала его и от рукоприкладства, и от телесных наказаний. Тем более если у солдата наград было несколько.).

Пушкин сказал од-

Нажды об императоре Николае I: «Хорош-хорош, а на тридцать лет дураков наготовил».

Об общей концепции николаевского царствования академик Василий Осипович Ключевский писал: «Николай поставил себе задачей ничего не переменять, не вводить ничего нового в основаниях, а только поддерживать существующий порядок, восполнять пробелы, чинить обнаружившиеся ветхости с помощью практического законодательства и все это делать без всякого.

4.

Участия общества, даже с подавлением общественной самостоятельности ...».

Люди и события периода царствования Александра II (1855—1881).

(З^лександр II, вступив на престол, счел самой важной задачей своего царствования освобождение крестьян от крепостной зависимости.

30 марта 1856 года, находясь в Москве, он обратился к.

Предводителю дворянства первопрестольной и уездным предводителям Московской губернии с речью, в которой сказал:

«Слухи носятся, что я хочу дать свободу крестьянам; это несправедливо, и вы можете сказать это всем направо и налево; но чувство враждебное между крестьянами и их помещиками, к несчастью, существует, и от этого было уже несколько случаев неповиновения помещикам. Я убежден, что рано или поздно мы должны к этому прийти. Я думаю, что и вы одного мнения со мною, следовательно, гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, нежели снизу».

То, что Александр II произнес эти слова в Москве, едва ли было чистой случайностью.

Издавна Москва воспринималась всеми передовыми русскими людьми как императорский центр крепостничества, в то время как за Петербургом прочно укрепилась репутация имперского центра бюрократии.

«Чем ближе к Москве, тем сильнее рабство», — говорили декабристы. И в самом деле, Сибирь, русский Север, казачьи области — Дон, Кубань, Урал, Астрахань и другие были свободны от крепостнического ярма. И почти всегда, чем ближе та или иная область была расположена к Москве, тем процент крепостных был выше, а крепостнические порядки — жестче.

Онстантин Дмитриевич Ка-

Велин, крупный русский историк и публицист, преподававший курс русской истории наследнику престола цесаревичу Александру Александровичу — будущему императору Александру III, был вместе с тем и одним из известнейших деятелей по подготовке реформы 1861 года.

Ниже приводится фрагмент из его письма от 16 января 1856 года одному из выдающихся русских историков, профессору Московского университета Сергею Михайловичу Соловьеву (1820—1879), которое распространялось в списках между либерально настроенными интеллигентами России.

«...По некоторым отрывочным фактам судя, положение наше теперь самое страшное. Казна истощена совершенно. Если бы Вы знали сумму бумажек, пущенных в ход, Вы бы не обинуясь сказали, что больше выпускать их было бы совершенным безумием. Об новых рекрутских наборах думать нечего не только потому, что людей нет (брали уже кривых и без девяти зубов: это факты), но потому, что нечем нести денежную рекрутскую повинность, которая сопровождает натуральную; войска наши в таком же ужасном положении; грабеж начальства и происходящий от того мор рекрут и солдат превосходит всякое вероятие. В Крымской армии дисциплины нет: наружная палочная исчезла, а внутренняя — где ее взять? Разве ее безумно не искореняли 40 лет?..

Что касается до наших внутренних дел, сколько можно, конечно, судить по Петербургу, то Вы решительно не можете себе представить, до какой степени общественное мнение выросло и переродилось. Как будто по мановению какого-то волшебного жезла все изменилось вокруг Вас: Вы живете в новом каком-то мире и не узнаете ничего и никого. Часто приходит не шутя в голову, что либо все вокруг Вас — безумцы и дети, или что Вы это видите во сне, или в бреду горячки и сумасшествия. Это не то, что подлецы из низости и расчетов стали вторить новому голосу нового владыки, чтоб получить новые аренды, звезды и всемилости-вейшее благоволение. Нет! Это скорее похоже на то, как будто бы публика вдруг одумалась, очнулась и поняла, что она до сих пор делала какой-то неестественный вздор. И поверьте, все это делается не по давлению и камертону свыше, а как-то самопроизвольно, вследствие внутреннего какого-то непреодолимого толчка...».

Акануне реформы 1861 го-

Да при изучении истории России большое внимание уделялось проблеме чередования периодов застоя и перестройки общества, взлетов и падений в экономике и общественной жизни. Не прошел мимо этого и Николай Гаврилович Чер-

Нышевскии.

В январе 1859 года он опубликовал в журнале «Современник» статью «Политика», в которой писал:

«Исторический прогресс совершается медленно и тяжело... Только, если мы будем брать большие промежутки времени, лишь тогда заметим мы значительные изменения, значительную разницу. Откуда же она?» И Чернышевский отвечает: «Она постоянно подготовлялась тем, что лучшие люди каждого поколения находили жизнь своего времени чрезвычайно тяжелою; мало-помалу хотя немногие из их желаний становились понятны обществу, и потом, когда-нибудь через много лет, при счастливом случае, общество полгода, год, много — три или четыре года работало над исполнением хотя некоторых из тех немногих желаний, которые проникли в него от лучших людей. Работа никогда не была успешна: на половине дела уже истощалось усердие, изнемогала сила общества, и снова практическая жизнь общества впадала в долгий застой, и по-прежнему лучшие люди, если переживали внушенную ими работу, видели свои желания далеко не осуществленными и по-прежнему должны были скорбеть о тяжести жизни. Но в короткий период благородного порыва многое было переделано...

Конечно, переработка шла наскоро, не было времени думать об изяществе новых пристроек, которые оставались не отделаны начисто, некогда было заботиться о субтильных требованиях архитектурной гармонии новых частей с уцелевшими остатками, и период застоя принимал перестроенное здание со множеством мелких несообразностей и некрасивостей. Но этому ленивому времени был досуг внимательно всматриваться в каждую мелочь, и так как исправление не нравившихся ему мелочей не требовало особенных усилий, то понемногу они исправлялись; а пока изнеможенное общество занималось мелочами, лучшие люди говорили, что перестройка не докончена, доказывали, что старые части здания все больше и больше ветшают, доказывали необходимость вновь приняться за дело в широких размерах.

Сначала их голос отвергался уставшим обществом как беспокойный крик, мешающий отдыху; потом, по восстановлении своих сил, общество начинало все больше и больше прислушиваться к мнению, на которое негодовало прежде, понемногу убеждалось, что в нем есть доля правды, с каждым годом признавало эту долю все в большем размере, наконец, готово было согласиться с передовыми людьми в необходимости новой перестройки, и при первом благоприятном обстоятельстве с новым жаром принималось за работу, и опять бросало ее не кончив, и опять дремало, и потом опять работало».

В бурном 1861 году все мыслящие граждане России жили надеждами на скорые и кардинальные перемены к лучшему, Н. А. Некрасов опубликовал стихотворение «В столицах шум — гремят витии...» .

Название стихотворения стало крылатой фразой. Однако в нем была и еще одна фраза, завоевавшая не меньшую популярность, хотя и диаметрально противоположная первой:

А там, во глубине России,

Там вековая тишина.

Jj (Э^анифест 19 февраля 1861 года» является одним из величайших документов нашей отечественной истории. Он был не только рубежом между двумя общественно-экономическими формациями, он остается пока еще непревзойденным по значению и последствиям государственным актом, даровавшим гражданские свободы миллионам закрепощенных людей.

Ниже этот документ приводится с некоторыми сокращениями.

«Объявляем всем Нашим верноподданным 1

Божиим Провидением и священным законом престолонаследия быв призваны на прародительский Всероссийский Престол, в соответствии сему призванию Мы положили в сердце Своем обет обнимать нашею Царскою любовию и попечением всех Наших верноподданных всякого звания и состояния, от благородно владеющего мечом на защиту Отечества до скромно работающего ремесленным орудием, от проходящего высшую службу Государственную до проводящего на поле борозду сохою или плугом...

Когда мысль правительства об упразднении крепостного права распространилась между не приготовленными к ней крестьянами, возникали было частые недоразумения. Некоторые думали о свободе и забывали об обязанностях. Но общий здравый смысл не поколебался в том убеждении, что и по естественному рассуждению свободно пользующийся благами общества взаимно должен служить благу общества исполнением некоторых обязанностей, и по закону христианскому всякая душа должна повиноваться властям предержащим, воздавать всем должное, и в особенности кому должно, урок, дань, страх, честь, что законно приобретенный помещиками права не могут быть взяты от них без приличного вознаграждения или добровольной уступки, что было бы противно всякой справедливости пользоваться от помещиков землею и не нести за сие соответственной повинности.

И теперь с надеждою ожидаем, что крепостные люди, при открывающейся для них новой будущности, поймут и с благодарностию примут важное пожертвование, сделанное Благородным Дворянством для улучшения их быта...

Исполнители приготовительных действий к новому устройству крестьянского быта и самого введения в сие устройство употребят бдительное попечение, чтобы сие совершалось правильным, спокойным движением, с наблюдением удобности времен, дабы внимание земледельцев не было отвлечено от их необходимых земледельческих занятий. Пусть они тщательно возделывают землю и собирают плоды ее, чтобы потом из хорошо наполненной житницы взять семена для посева на землю постояннаго пользования или на земле, приобретенной в собственность...».

Оцш из либеральных помещиков Тверской губернии, А. М. Унковский, определял положение, создавшееся в России сразу после отмены крепостного права, как перемену, при которой на место крепостни-ка-помещика становится крепостник-чиновник, ибо могущество бюрократии не только не ослабло, но еще более усилилось.

«...Вся исполнительная власть находится в руках чи-новников-бюрократов, чуждых народу и ответственных перед судом только тогда, когда это будет угодно их начальникам, таким же бюрократам. Вся жизнь народа взята под опеку правительства, и потому дел бездна. Нет ни одной мелочи, безусловно доверенной самому народу; все делается с разрешения высших властей. Народ не смеет нанять общими средствами одной подводы или лачужки для исполнения подводной или квартирной повинности; не может починить дрянного мостика; даже не имеет права нанять общего учителя грамоте; на все нужно позволение разных властей. Наконец, эта централизация доведена до того, что планы самых незначительных общественных строений, не стоящих внимания, должны быть представляемы на утверждение высших властей. При всем этом исполнительной власти вручены все роды дел: и хозяйственные, и полицейские, и судебно-следственные, и даже чисто судебные...

Ясно, что этот порядок вовсе не может держаться по освобождении помещичьих крестьян. При этой реформе он не будет иметь никакой опоры. Если управление останется по-прежнему, то помещичьи крестьяне должны неминуемо подпасть под необузданный произвол чиновников. В сущности, ведь все равно — быть ли крепостным помещика или крепостным чиновника, и даже еще лучше быть крепостным помещичьим. Помещик имеет выгоду в благосостоянии крепостных людей, и власть его не переходит из рук в руки; к произволу одного скорей можно привыкнуть. Поэтому помещичьи крестьяне останутся в таком же положении, как теперь, если не в худшем...

Для охранения общественного порядка нужно прочное обеспечение строгого исполнения законов, а при нынешнем управлении где это обеспечение? Иные говорят, что прибавка жалованья или возвышение должностей разными отличиями могут привлечь лучших людей к государственной службе, но они забывают, что алчность человеческая, а еще более чиновничья, не удовлетворится никаким жалованьем; они забывают, что и теперь некоторые чиновники, получающие 300—400 руб. и не имеющие никакого состояния, проживают 8—10 тысяч. Возвышение должности внешними отличиями не соблазнит никого, кроме мелочных людей, которые всегда оказываются ни к чему не способными...».

(^щим из самых крайних радикалов пореформенной России был Петр Григорьевич Заич-невский — мелкопоместный орловский дворянин, недоучившийся студент, организатор нескольких революционных кружков. Летом 1861 года, после встреч с Н. Г. Чернышевским и знакомства с произведениями А. И. Герцена и западноевропейских социалистов-утопистов, Заичневский стал выступать с речами перед крестьянами Подольского уезда Московской губернии и Мценского уезда Орловской губернии. Он призывал крестьян к неповиновению властям, к переделу земли, к общинному владению. За это его арестовали. Находясь в тюрьме, весной 1862 года Заичневский написал прокламацию «Молодая Россия», получившую необычайно громкий резонанс.

Ниже приводятся фрагменты из нее.

«Россия вступает в революционный период своего существования. Проследите жизнь всех сословий, и вы увидите, что общество разделяется в настоящее время на две части, интересы которых диаметрально противоположны и которые, следовательно, стоят враждебно одна к другой.

Снизу слышится глухой и затаенный ропот народа — народа, угнетаемого и ограбляемого всеми...

Эта всеми притесняемая, всеми оскорбляемая партия — народ.

Сверху над ней стоит небольшая кучка людей довольных, счастливых. Это помещики... потомки бывших любовников императриц, щедро одаренных при отставке; это купцы, нажившие себе капиталы грабежом и обманом; это чиновники, накравшие себе состояния... Во главе царь... Это партия императорская...

Между этими двумя партиями издавна идет спор — спор, почти всегда кончавшийся не в пользу народа...

К этой безурядице, к этому антагонизму партий... присоединяется и невыносимый общественный гнет, убивающий лучшие способности современного человека...

Мы требуем изменения современного деспотического правления в республиканско-федеративный союз областей, причем вся власть должна перейти в руки национального и областных собраний... Каждая область должна состоять из земледельческих общин... Земля, отводимая каждому члену общины, отдается ему не на пожизненное пользование, а только на известное количество лет, по истечении которых мир производит передел земель...

Мы требуем, чтобы все судебные власти выбирались самим народом; требуем, чтобы общинам было предоставлено право суда над своими членами во всех делах, касающихся их одних.

...Национальное собрание решает все вопросы иностранной политики, разбирает споры областей между собой, вотирует законы, наблюдает за исполнением прежде постановленных, назначает управителей по областям, определяет общую сумму налога. Областные собрания решают дела, касающиеся до одной только той области, в главном городе которой они собираются...

Мы требуем правильного распределения налогов, желаем, чтобы они падали всей своей тяжестью не на бедную часть общества, а на людей богатых...

Мы требуем заведения общественных фабрик, управлять которыми должны лица, выбранные от общества, обязанные по истечении известного срока давать ему отчет, требуем заведения общественных лавок... общественного воспитания детей, требуем содержания их на счет общества до конца учения... содержания на счет общества больных и стариков...

Мы требуем доставления всем областям возможности решить по большинству голосов, желают ли они войти в состав Федеративной Республики Русской.

Без сомнения, мы знаем, что такое положение нашей программы, как федерация областей, не может бь*ть приведено в исполнение тотчас же. Мы даже твердо убеждены, что революционная партия... должна сохранить теперешнюю централизацию, без сомнения политическую, а не административную, чтобы при помощи ее ввести другие основания экономического и общественного быта в наивозмож-но скорейшем времени. Она должна захватить диктатуру в свои руки и не останавливаться ни перед чем...

Мы надеемся на народ... Мы надеемся на войско, надеемся на офицеров, возмущенных деспотизмом двора... Но наша главная надежда на молодежь... Помни же, молодежь, что из тебя должны выйти вожаки народа, что ты должна стать во главе движения, что на тебя надеется революционная партия!

...Скоро, скоро наступит день, когда мы распустим великое знамя будущего, знамя красное и с громким криком «Да здравствует социальная и демократическая республика русская!» двинемся на Зимний дворец, истреблять живущих там... Тогда бей императорскую партию не жалея, как не жалеет она нас теперь...

А если восстание не удастся... пойдем на эшафот нетрепетно, бесстрашно и, кладя голову на плаху или влагая ее в петлю, повторим тот же великий крик: «Да здравствует социальная и демократическая республика русская!».

Авторство Заичневского правительством установлено не было, но за подстрекательство крестьян к бунту и неповиновению властям он был приговорен к двум годам и восьми месяцам каторги. Возвратившись с каторги в Орел, Заич-невский продолжал организовывать революционные кружки якобинского толка, за что неоднократно арестовывался и ссылался.

Умер он в 1896 году в Смоленске, вернувшись из очередной ссылки в Сибирь.

Бенью 1872 года в Петербур-

Ге возник пропагандистский народнический кружок «дол-гушинцев», получивший свое название по имени его руководителя Александра Васильевича Долгушина.

Кружок просуществовал около года и в 1873 году был разгромлен полицией. Приводим здесь фрагментарно одну из наиболее популярных прокламаций «долгушинцев» «Русскому народу», составленную в июне 1873 года.

«...Итак, мы требуем, во-первых, чтобы оброки были уничтожены. Мы не хотим платить их, потому что признаем их несправедливыми. Та земля, которую нас заставляют выкупать, спокон веку нам принадлежала, на ней сидели наши отцы, деды и прадеды...

Второе наше требование подобно первому: мы не хотим пользоваться малыми наделами и плохой неудобной землей, потому что такая земля плохая кормилица. Да и что за нужда пользоваться такой землей, если в нашем отечестве на всех хватит хорошей земли, из-за чего тут мыкаться! Поэтому требуем мы всеобщего осмотра и передела всей земли крестьянской, помещичьей и казенной для того, чтобы распределить ее между всеми по справедливости, чтобы всякому досталось, сколько надобно.

В-третьих, мы требуем, чтобы не было такой рекрутчины, какая теперь бывает ежегодно: она дорого нам стоит и сильно разоряет наше хозяйство... Всякий понимает, что так не годится; стало быть, нужно иначе, и прежде всего необходимо совсем уничтожить эту повинность, чтобы ее не было вовсе, а было бы заместо ее всеобщее обучение военному делу; пусть будут устроены школы такие, чтобы могли в них молодые люди обучаться всем военным хитростям... При таких порядках не придется тратить на содержание войска столько денег, сколько теперь тратится. Ведь теперь выходит на эту статью близ 200 миллионов рублей серебра!

В-четвертых, требуем мы хороших школ... На войско тратится 200 миллионов рублей серебра, а на школы какие-нибудь 8 миллионов!..

В-пятых, требуем мы, чтобы паспорта были уничтожены...

И вот, наконец, последнее и самое важное наше требование: мы не хотим, чтобы с нас собирали, сколько угодно, и тратили все, куда хотят. Как! Мы отдаем казне часть своих средств, добытых нашим тяжелым трудом, и не знаем, куда они деваются, как будто моты какие-нибудь, словно для нас все равно, пойдут ли они на хорошее дело али пропадут даром, ни за что ни про что... По нам, правительство должно делать расходы с общего нашего согласия и отдавать народу во всем самый подробный отчет... Мы не хотим, чтобы всеми делами заправляли дворяне, нам не нужно чиновников, мы ведь знаем, что они нисколько не заботятся об наших нуждах, а норовят только, как бы нажиться на наш счет. А хотим мы, чтобы управлял народ через своих выборных; чтобы правительство состояло не из одних дворян только, как теперь, а из людей, избранных самим народом; за ними народ будет наблюдать и спрашивать с них отчет и сменять их, когда будет нужно.

Ежели бы все эти требования наши исполнились, то клянемся, не стало бы таких безобразных порядков, какие теперь у нас имеются. Не будет ни угнетателей, ни угнетенных, не будет неученых, темных и бедных людей, а будем мы все счастливы, будем жить, как подобает человеку, властелину земли».

Почти всю свою недолгую жизнь А. В. Долгушин провел в ссылке и тюрьмах и умер в Шлиссельбургской крепости 37 лет.

1877—1878 годах Россия начала войну с Турцией на двух фронтах — на Балканах и на Кавказе. Одними из первых успешных сражений на Балканах были сражения у города Зимницы и на Шипке, а на Кавказском театре военных действий — взятие крепостей Карс и Ардаган.

Ниже приводятся несколько фактов, взятых из газет и журналов 1877—1878 годов.

Ночь с 14 на 15 июня.

1877 года произошла переправа через Дунай у города Зимницы. Накануне переправы русских войск здесь же произошло сражение, которое многие суеверные солдаты и офицеры заранее считали обреченным на неудачу. Сражение у Зимницы происходило 13 июня, в нем участвовало 13 генералов, эти генералы командовали отрядами, в которых насчитывалось 13 ООО человек, да и сам бой под Зимницей длился 13 часов. Однако в опровержение суеверных предположений операция закончилась победой русских.

Газете «Новое время» так описывались особенности русско-турецкой войны 1877— 1878 годов:

«Можно с уверенностью сказать, что теперешняя русско-турецкая война окажется, с научной точки зрения, не менее интересною, чем все предыдущие. Насколько можно судить наперед, крупную роль в ней суждено играть конным пионерам. В конные пионеры предполагается брать лишь самых смелых, ловких и решительных солдат. Легковооруженные, верхом на быстрой лошади, они имеют при себе в мешке за поясом несколько фунтов пироксилина или динамита. Ничтожное количество последнего, положенное на рельсы и зажженное, достаточно, чтобы отнести несколько фунтов железа на большое расстояние и таким образом в одно мгновение испортить всю линию железной дороги. Всадник может слезть с коня, положить заряд под телеграфный столб, зажечь его и снова сесть на лошадь — все это в течение одной минуты. Несколько бесстрашных наездников могут таким образом в самое короткое время порвать телеграфные проволоки и приостановить всякое сообщение в неприятельской стране».

Время русско-турецкой.

Войны 1877—1878 годов среди добровольцев находился старый солдат Василий Колесов. Он одним из первых ворвался в город Ардаган. Колесову было тогда 73 года, а службу свою начал он в 1821 году еще при Александре I.

Скобелев (1843—1882) отличался необыкновенным хладнокровием и большой храбростью. Во время русско-турецкой войны 1877—1878 годов Скобелев как-то писал приказ, сидя на открытом воздухе, вблизи неприятельских позиций. Он уже дописал приказ и хотел было наклониться, чтобы, по старому обычаю, засыпать чернила песком, как вдруг совсем рядом взорвался турецкий снаряд и бумагу засыпало песком. *

— Что-то нынче турки особенно внимательны ко мне. На каждом шагу стараются оказать мне какую-нибудь услугу, — проговорил Скобелев весело.

Время русско-турецкой.

Войны 1877—1878 годов одним из главных событий были бои на Шипкинском перевале в Болгарии, которую Россия хотела освободить из-под власти турок. В официальной печати часто появлялись донесения командира отряда, занимающего Шипкинский перевал, генерала от инфантерии Ф. Ф. Радецкого.

В них непременно встречалась фраза «На Шипке все спокойно», хотя из других сообщений явствовало, что отряд Радецкого обстреливается турками с трех сторон, а солдаты голодают, мерзнут и терпят великие мучения.

Выдающийся художник-баталист Василий Васильевич Верещагин (1842—1904), отвечая на эту «успокоительную» фразу и протестуя против заключенной в ней лжи, создал триптих под названием «На Шипке все спокойно». Первая часть изображала солдата, стоящего на часах по колено в снегу.

На второй части снег уже засыпал часового по грудь. На третьей части из-под сугроба виднеется только кончик серой солдатской шинели.

Выражение «На Шипке все спокойно» после появления триптиха Верещагина стало означать недоверие и злую иронию по отношению к официальной правительственной лжи, скрывающей истинное положение дел.

Александр III и его время (1881—1894).

У марта 1881 года бомбой, брошенной народовольцем Гриневицким, был убит Александр II. Через девять дней, 10 марта 1881 года, Исполнительный комитет «Народной воли» обратился с письмом к сыну только что убитого императора — новому российскому самодержцу Александру III.

Вот фрагменты этого письма:

«Ваше величество!

Кровавая трагедия, разыгравшаяся на Екатерининском канале, не была случайностью и ни для кого не была неожиданной...

Вы знаете, ваше величество, что правительство покойного императора нельзя обвинять в недостатке энергии. У нас вешали правого и виноватого, тюрьмы и отдаленные губернии переполнялись ссыльными. Целые десятки так называемых «вожаков» переловлены, перевешаны.

...Правительство, конечно, может еще переловить и перевешать многое множество отдельных личностей. Оно может разрушить множество отдельных революционных групп. Допустим, что оно разрушит даже самые серьезные из существующих революционных организаций. Но ведь все это нисколько не изменит положения вещей. Революционеров создают обстоятельства, всеобщее неудовольствие народа, стремление России к новым общественным формам...

Окидывая беспристрастным взглядом пережитое нами тяжелое десятилетие, можно безошибочно предсказать дальнейший ход движения, если только политика правительства не изменится... Страшный взрыв, кровавая перетасовка, судорожное революционное потрясение всей России завершат этот процесс разрушения старого порядка.

Из такого положения может быть два выхода: или революция, совершенно неизбежная, которую нельзя предотвратить никакими казнями, или добровольное обращение верховной власти к народу.

Мы не ставим вам условий. Пусть не шокирует вас наше предложение. Условия, которые необходимы для того, чтобы революционное движение заменилось мирной работой, созданы не нами, а историей. Мы не ставим, а только напоминаем их.

Этих условий, по нашему мнению, два:

1) общая амнистия по всем политическим преступлениям прошлого времени, так как это были не преступления, но исполнение гражданского долга;

2) созыв представителей от всего русского народа для пересмотра существующих форм государственной и общественной жизни и переделки их сообразно с народными желаниями.

Считаем необходимым напомнить, однако, что легализация верховной власти народным представительством может быть достигнута лишь тогда, если выборы будут произведены совершенно свободно. Поэтому выборы должны быть произведены при следующей обстановке:

1) депутаты посылаются от всех классов и сословий безразлично и пропорционально числу жителей;

2) никаких ограничений ни для избирателей, ни для депутатов не должно быть;

3) избирательная агитация и самые выборы должны быть произведены совершенно свободно, а потому правительство должно в виде временной меры, впредь до решения народного собрания, допустить: а) полную свободу печати, б) полную свободу слова, в) полную свободу сходок, г) полную свободу избирательных программ.

Итак, ваше величество, решайте. Перед вами два пути. От вас зависит выбор. Мы же затем можем только просить судьбу, чтобы ваш разум и совесть подсказали вам решение, единственно сообразное с благом России, с вашим собственным достоинством и обязанностями перед родною страной».

Момент вступления на престол Александру III шел тридцать седьмой год. С того времени, как умер его старший брат Николай и Александр стал наследником престола, его занятия и вся жизнь сильно изменились. С 1865 года его целенаправленно готовили к предстоящей миссии, ожидавшей цесаревича после смерти отца, — стать самодержцем, сосредоточив в своих руках все нити управления огромной империей.

Воспитанием Александра главным образом занимались три человека: профессор-правовед Московского университета Константин Петрович Победоносцев, его коллега профессор-экономист Чивилев и главный воспитатель, названный «попечителем», генерал-адъютант граф Борис Алексеевич Перовский. Цесаревич прослушал курсы политических наук и правоведения в объеме университета, что позволяло ему не выглядеть одиозно в должности канцлера Гельсингфорсского университета.

Хорошая военная подготовка, соответствующая программе Академии Генерального штаба, делала его профессионалом, когда он занимал различные армейские должности — от командира полка до атамана казачьих войск и командующего Петербургским военным округом. А то, что ему довелось участвовать в русско-турецкой войне 1877—

1878 годов, придавало новому императору заслуженный авторитет боевого генерала.

Александр III был глубоко русским человеком, однако любовь ко всему отечественному переходила у него в откровенный национализм. Он немедленно распорядился упростить военную форму и сделать ее более удобной. Угождая вкусам царя, всех военнослужащих переодели в полукафтаны и шаровары, перепоясав их цветными кушаками и надев на головы барашковые шапки. Прежде всех были переодеты генералы свиты. Когда после введения этого новшества состоялся первый придворный прием, то только один из генералов, князь Барятинский, командир Преображенского полка, болезненно гордившийся полковым мундиром и своей принадлежностью к славному аристократическому братству офицеров лейб-гвардии, нарушил приказ и явился на прием в прежнем мундире.

Когда министр двора сделал ему в связи с этим замечание, князь ответил, что мужицкой формы он носить не станет. Этот ответ был равнозначен отставке, и князю пришлось донашивать свой старый мундир в Париже, но уже частным лицом.

Александр навел строгую экономию во всех отраслях государственного управления, особенно урезав расходы дворцового ведомства. Он сильно сократил штат министерства двора, уменьшил число слуг и ввел строгий надзор за расходованием денег и в своей семье, и в семьях великих князей.

Александр III запретил закупку для своего стола заграничных вин, заменив их крымскими и кавказскими, а число балов ограничил четырьмя в год.

Сколько замечаний высказано было недоброжелателями Александра в связи с его мужиковатостью, неотесанностью, совершенно не царской простотой в быту! Сколько стрел было выпущено левыми журналистами и писателя-ми-эмигрантами по поводу его тупости и невосприимчивости к искусству! А он чаще, чем кто-либо, посещал оперу, очень хорошо музицировал, а на тромбоне играл столь искусно, что был солистом в дворцовых квартетах.

В 1869 году у цесаревича начал собираться маленький оркестр медных духовых инструментов, в который входил он сам и еще восемь музыкантов — офицеров гвардии. С течением времени кружок разросся и в 1881 году превратился в «Общество любителей духовой музыки».

Александр, еще в бытность цесаревичем, стал одним из основателей Русского исторического общества, под его покровительством находился Исторический музей в Москве.

Серьезное увлечение искусством началось у цесаревича с осмотра дворцов и музеев Копенгагена. Приезжая туда к тестю и теще, цесаревич вместе с Марией Федоровной обходил стекольные заводы, фабрики по производству фаянса и фарфора, мастерские ювелиров, приобретая лучшие образцы производимых там изделий, а затем и старинную мебель, гобелены и самый разнообразный антиквариат. Наконец, наступила очередь и картин. Здесь, вопреки канонам, он стал приобретать полотна современных художников, а о школе старых мастеров сказал однажды: «Я должен ее любить, ибо все признают старых мастеров великими, но собственного влечения не имею».

В Аничковом дворце Александр отвел два зала под музей, а в Царскосельском — разместил коллекцию картин русских художников 20—50-х годов ХIХ века.

Александр III вел себя безукоризненно в вопросах семейной морали. Даже в таком антимонархическом издании, каким были «Новые материалы по биографии российских коронованных особ, составленные на основании заграничных документов», автор ХII тома А. Колосов писал, что Александр III «не в пример всем своим предшественникам на русском престоле держался строгой семейной морали. Он жил в честном единобрачии с Марией Федоровной, не заводя себе ни второй морганатической жены, ни гарема любовниц».

Если говорить об отрицательных качествах Александра III, прежде всего следует отметить свойственный ему воинствующий национализм, вскоре переросший в шовинизм. Насильственная русификация, запрет обучения многих «инородцев» на их родных языках, откровенный антисемитизм — тоже были неотъемлемой чертой мировоззрения Александра III.

Другой его негативной чертой был определенный сословный обскурантизм. Александр считал, что образование не может быть общим достоянием и должно оставаться привилегией дворянства и зажиточных сословий, а простому народу — так называемым «кухаркиным детям» — подобает уметь лишь читать, писать и считать. В этом вопросе Александр III полностью разделял взгляды своего наставника Победоносцева, утверждавшего, что истинное просвещение зависит не от количества школ, а от тех, кто в этих школах учит. Если в школах засели длинноволосые нигилисты и курящие папиросы дамочки, то не просвещение, а лишь растление могут дать они детям. Истинное просвещение начинается с морали, а в этом случае гораздо лучшим учителем будет не «ушедший в народ» революционер, а скромный, нравственный и верный царю священник или даже дьячок.

1889 году в Женеве было издано открытое «Письмо императору Александру III», принадлежащее перу известной писательницы, редактора журнала «Воспитание и образование» Марии Константиновны Цебриковой. Это письмо вскоре разошлось в многочисленных списках, так как затрагивало многие больные вопросы истории и жизни русского общества.

Вот оно, это письмо:

«Ваше величество! Законы моего отечества карают за свободное слово... Русские императоры обречены видеть и слышать чиновничество, стоящее стеной между ними и русским земством, то есть миллионами, не числящимися на государственной службе. Кары за превышение власти, за наглое грабительство, за неправду так редки, что не влияют на общий порядок. Каждый губернатор — самодержец в губернии, исправник — в уезде, становой — в стане, урядник — в волости. Прямая выгода каждого начальника отрицать и прикрывать злоупотребления подчиненного.

Еще Александр I сказал, что честные люди в правительстве случайность и что у него такие министры, которых он не хотел бы иметь лакеями. И жизнь миллионов всегда будет в руках случайности там, где воля одного решает выбор.

Если бы Вы видели жизнь народа не по тем картинкам, которые выставляют Вам на глаза во время поездок Ваших по России, знакомились с русским народом не в лице одних волостных старшин и сельских старост, когда они в праздничных кафтанах подносят Вам хлеб-соль на серебряных блюдах, если бы Вы могли невидимкой пройти по городам и деревням, чтобы узнать жизнь русского народа, Вы увидели бы его труд, его нищету, увидели бы, как губернаторы ведут войско расстреливать рабочих, не подчиняющихся мошенническим штрафам и сбавке платы, когда и при прежней можно жить только впроголодь; Вы увидели бы, как губернаторы ведут войско расстреливать крестьян, бунтующих на коленях, не сходя с облитой их потом и кровью земли, которую у них юридически грабят сильные мира сего.

Тогда бы Вы поняли, что порядок, который держится миллионной армией, легионами чиновничества и сонмами шпионов, порядок, во имя которого душат каждое негодующее слово за народ и против произвола, — не порядок, а чиновничья анархия. Анархия своеобразная: чиновничий механизм действует стройно — предписания, доклады и отчеты идут своим определенным ходом, а жизнь идет своим. Прямая выгода каждого чиновника доказать несправедливость жалоб на него и подчиненных его и заявить, что все обстоит благополучно в его ведомстве.

Ходят слухи, что Вы не терпите ложь.

Как же Вы не поймете, что тот из чиновников Ваших, кто против гласности в суде и в печати, тот находит свою выгоду во мраке и тайне. Каждый честный человек, кто бы он ни был — министр или простой смертный, — который не скажет: «вот вся моя жизнь, пусть меня судит мир, грязных пятен нет на совести», тот не может быть честным человеком.

Народ наш беден. Крупный процент его живет впроголодь, и в урожайный год крупный процент народа ест хлеб с мякиной. Избы его — сырые вонючие лачуги. Топить нечем. Под печкой приют для новорожденных телят, ягнят, домашней птицы. Более половины детей умирает в раннем возрасте от плохой пищи матери, изнуренной работой, от родимчика — следствия слабости организма или отравления вредным воздухом. Брошенные без присмотра дети, пока мать на работе, также становятся жертвами несчастных случайностей.

У народа почти нет больниц; число существующих ничтожно на миллионы. У безземельных батраков, у городских рабочих нет убежища под старость. Изжив все силы на работе, приходится умирать, где придется — под забором, в придорожной канаве.

На школы и больницы, на устройство приютов для детей, для престарелых нет средств, но находятся средства на массу непроизводительных расходов — строительство и покупку дворцов, на министерство двора, управление царскими имениями.

Вас убедили почти из всего делать тайну доводами государственной необходимости, но правительство, скрывающееся во тьме и прибегающее к безнравственным средствам, само роет себе могилу.

Вас отпугивают от гласности доводами, что гласность подрывает доверие общества к правительству своими разоблачениями, что и без того общество готово верить всему дурному насчет лиц, облеченных властью.

Если это так, то это доказывает одно: что горький опыт веков подорвал в обществе доверие к правительству и правительство давным-давно потеряло всяческое нравственное обаяние — и всего этого не воскресить ничем, потому что произволу нет оправдания. Тайна свидетельствует о неверии в себя. Кто верит в себя, тот света не боится. Тайна нужна только тому, кто сознает, что держится не нравственной, но одной материальной силой.

Ученый мир Западной Европы заметил, что за последнее двадцатилетие сильно понизился в наших представителях науки не только уровень талантливости, но и добросовестного отношения к науке и человеческого достоинства.

Замеченный безотрадный факт есть прямое следствие систематического выпалывания талантливого юношества руками государственной полиции. Чем крупнее сила, тем менее она мирится с гнетом. Чем сильнее в юноше любовь к знанию, тем менее может он чтить науку, преподаваемую в полицейских целях.

Молодежь вступает в практическую жизнь без необходимой подготовки. Молодежь, уцелевшая потому, что не знала другого Бога, кроме карьеры, — молодежь, изолгавшаяся и продажная, будет плодить чиновничью анархию — насаждать сегодня, завтра же вырывать насаждаемое по приказу начальства, вносить еще более яда разложения в язвы, разъедающие родную страну.

Цензура наша ведет к тому, что молодежь жадно кидается не только на то, что есть верного в подпольной и заграничной печати нашей, но и на нелепости. Если гонят слово — значит боятся правды.

Писатель — игрушка цензорского произвола и никогда не может знать, как взглянет на его труд и в какую минуту тот или другой цензор. Случалось, что московская цензура пропускала то, что запрещала петербургская и наоборот.

Наконец, цензура дошла до геркулесовых столбов — император Александр II оказался нецензурным в своей империи: прессе было запрещено перепечатывать его речь болгарам о конституции.

Правительство признает силу печатного слова, потому что субсидирует свою прессу и пропагандирует ее через исправников и становых. Оно открывает объятия перебежчикам из оппозиционной и революционной прессы — и ошибается в расчете на силу их поддержки: слово предателя не может иметь силы искреннего убеждения.

Когда цвет мысли и творчества не на стороне правительства, то это доказательство того, что создавшая его идея вымерла и оно держится лишь одной материальной бездуховной силой. Только живая идея может вдохновлять таланты.

Печать гонят, когда она указывает на зло тех мер, какими сильные мира сего, не зная жизни народа, ломают ее во имя теорий, измышленных в своих кабинетах и канцеляриях.

Масса чиновничества и офицерства — сплошь карьеристы, по приказу насаждающие сегодня то, что завтра будут выпалывать, и наоборот, и всегда доказывающие, что и насаждение и выпалывание — на благо России, потому что на то есть высочайшая воля. Они сами отлично ведают, что творят, но их всегдашний девиз: «Хватит на наш век и детей наших, а там хоть трава не расти!».

Верховная власть не может руководствоваться таким девизом: на ней лежит ответственность не только за настоящее, но и за будущее страны, на котором неизбежно отзываются все ее меры. Самодержавный монарх оказывается неизбежно ответственным за каждую кроху зла: он назначает чиновников, заправляющих Россией, он преследует все обличения зла, он оказывается солидарным с каждым губернатором, по-шемякински правящим краем, с каждым спекулянтом, жиреющим на счет народа, с каждым офице* ром-держимордой, с каждым шпионом, по доносу которого сошлют в Сибирь человека политически невинного или даже виновного.

Люди слова, люди науки озлоблены, потому что терпится только слово лжи, рабски славословящее, распинающееся доказать, будто все идет к лучшему, которому само не верит, потому что нужна не наука, а рабская маска ее, а передержка и подтасовка научных фактов для оправдания чиновничьей анархии.

Если Вы захотите оставить мрачный след в истории, Вы не услышите проклятий потомства, их услышат дети Ваши, и какое страшное наследство передадите Вы им!».

За распространение этого письма М. К. Цебрикова была сослана под надзор полиции в Вологодскую губернию.

Глава IV.

Калейдоскоп имен и событий ХIХ века.

(Q/О этой главе, которая представляет собой своеобразный калейдоскоп имен и событий, вы узнаете о героях Отечественной войны 1812 года, об известных людях ХIХ века, встретитесь с деятелями литературы и искусства, прочитаете забавные анекдоты. А начинается глава с историй из жизни Михаила Богдановича Барклая-де-Толли.

О/д семье Барклаев сохранилось такое предание: трехлетнего Мишеньку привезли в Петербург и отдали на воспитание в семью тетки — сестры его матери. Шел 1764 год. Тетка взяла мальчика на прогулку и решила прокатиться с ним в санях по Невскому проспекту.

Внезапно на их сани налетела карета, и Мишенька упал на дорогу. Тут же из кареты выскочил гвардейский офицер и подхватил мальчика на руки. Офицер передал ребенка напуганной тетке и, извинившись за случившееся, сказал: «Каков молодец! Он не только не заплакал, но даже и не испугался. Этот ребенок будет великим мужем». И, прощаясь, добавил: «Всегда готовый к услугам капитан гвардии Григорий Потемкин». Потемкину было в ту пору 28 лет. Он же вручил 28*летнему Барклаю его первую боевую награду — штурмовую медаль за взятие Очакова.

Потемкин был тогда фельдмаршалом, а будущий фельдмаршал Барклай в 28 лет был, как и в свое время Потемкин, капитаном.

(у/С'Осле огромных потерь, понесенных русской армией под Бородином, остатки 1-й и 2-й армий были слиты воедино. Командующий 2-й армией князь П. И. Багратион умирал в деревне Симы, командующий 1-й армией Барклай-де-Толли практически остался не у дел, исполняя отдельные поручения Кутузова.

К тому же 19 сентября 1812 года, на пути к деревне Тарутино, Барклай заболел и подал Кутузову рапорт об отставке. Рапорт его через два дня был удовлетворен.

Прощаясь со своим адъютантом, майором Владимиром Ивановичем Левенштерном, Барклай сказал:

— Я должен уехать. Это необходимо, так как фельдмаршал не дает мне возможности делать то, что я считаю полезным. Притом главное дело сделано, остается пожинать плоды. Я слишком люблю Отечество и императора, чтобы не радоваться заранее успехам, коих можно ожидать в будущем. Потомство отдаст мне справедливость. На мою долю выпала неблагодарная часть кампании; на долю Кутузова выпадет часть более приятная и более полезная для его славы. Я бы остался, если бы я не предвидел, что это принесет армии больше зла. Фельдмаршал не хочет ни с кем разделить славу изгнания неприятеля со священной земли нашего Отечества. Я считаю дело Наполеона проигранным с того момента, как он двинулся от Смоленска к столице. Это убеждение перешло во мне в уверенность с той минуты, как он вступил в Москву... К тому же император, коему я всегда говорил правду, сумеет поддержать меня против обвинений со стороны общественного мнения. Время сделает остальное: истина подобна солнцу, которое в конце концов всегда разгоняет тучи. Я сожалею единственно о том, что не могу быть полезен армии и лично всем вам, разделившим со мной труды. Я передал фельдмаршалу армию сохраненную, хорошо одетую, вооруженную и не деморализованную. Это дает мне наибольшее право на признательность народа, который бросит теперь, может быть, в меня камень, но позже отдаст мне справедливость...

21 сентября русская армия подошла к Тарутино — последнему своему рубежу, дальше которого она уже не отступала.

Таким образом, Барклай прошел с русской армией весь ее горестный путь — от Вильно до Тарутино. Этот путь продолжался ровно сто дней, не став путем победы, но навсегда оставшись в истории России дорогой чести и славы.

Jj генералы явились про.

Ститься с ним и провожали его до экипажа, — писал Левенштерн. — Все были растроганы. В эту минуту армия считала себя осиротевшею». В карету вместе с Барклаем сели флигель-адъютант А. А. Закревский, лечивший Михаила Богдановича врач Баталин и офицеры Вольцоген и Рейц.

Всю дорогу Барклай был печален и мрачен. Немногословный вообще, в эти дни он за все путешествие не произнес ни единого слова...

24 сентября 1812 года Барклай писал царю из Калуги: «Государь! Мое здоровье расстроено, а мои моральные и физические силы до такой степени подорваны, что теперь здесь, в армии, я, безусловно, не могу быть полезным на службе... и эта причина побудила меня просить у князя Кутузова позволения удалиться из армии до восстановления моего здоровья.

Государь! Я желал бы найти выражения, чтобы описать Вам глубокую печаль, снедающую мое сердце, видя себя вынужденным покинуть армию, с которой я хотел жить и умереть...».

Находясь вне армии чуть более четырех месяцев, Барклай потратил значительную часть этого времени на осмысление случившегося с ним лично и, прежде всего, — произошедшего со всей армией.

Итоги этих раздумий вылились в составленные им «Записки» .

Барклай не знал, что его слова о «камне, который бросит теперь народ», не были фигуральны. Через несколько дней после отъезда из Тарутино дорожная карета Барклая остановилась на одной из почтовых станций неподалеку от Владимира. (Левенштерн с чужих слов утверждает, что это случилось в Калуге.).

То ли из-за того, что был какой-то праздник, то ли по другой причине, но около дома станционного смотрителя, когда Барклай прошел туда, было много досужей публики. Как только люди узнали, кто находится в доме, то тотчас же собрались толпой и стали кричать и ругаться, обзывая Барклая изменником и не желая пропустить его к экипажу. А. А. Закревский, обнажив саблю, проложил дорогу к возку и заставил ямщика ехать.

Из Владимира Барклай двинулся на северо-запад в свое эстонское имение. 9 ноября он послал царю из Новгорода «Отчет», который Александр вскоре и получил, после чего попросил Барклая вернуться в армию.

Теперь Алексей Петрович Ермолов (1777—1861). Вольнолюбец и храбрец, герой многих войн, он слыл изрядным острословом.

Однажды, встретив во дворце князя Александра Сергеевича Меншикова — правнука знаменитого фаворита Петра I, Ермолов обратил внимание на то, что князь пристально вглядывается в собственное отражение в зеркале.

Александр Сергеевич Меншиков был известен, как и Ермолов, тем, что не лез за словом в карман и был тоже знаменитый шутник и весельчак. <

— Что это ты так внимательно рассматриваешь? — спросил Ермолов Меншикова.

— Да вот, боюсь, не слишком ли я небрит, — ответил Меншиков, проводя ладонью по подбородку.

— Эка, батюшка, нашел чего бояться! Высунь язык, да и побрейся.

(ррмолов, будучи вызван к Николаю I, увидел возле двери его кабинета группу генералов, говоривших по-немецки.

— Господа, — обратился к ним Ермолов, старший среди них всех и годами и званием, — кто из вас знает по-русски? Доложите государю, что Ермолов прибыл.

...Царь остался доволен беседой с Ермоловым и, прощаясь, спросил его, какую бы награду он хотел получить.

— Произведите меня в немцы, ваше императорское величество, — ответил Ермолов.

(2-/£етр Андреевич Вяземский рассказывал, что однажды при Ермолове сказали об одном из генералов, что тот во время сражения не точно исполнил приказ и тем повредил успеху дела.

— Помилуйте, — возразил Ермолов, — я хорошо и коротко знал его. Да он при личной отменной храбрости был.

Такой человек, что, приснись ему во сне, что он в чем-нибудь ослушался начальства, он тут же во сне с испуга бы и умер.

Ермолова спросили как-то об.

Одном из известных ему генералов, каков он в бою.

— Застенчив, — ответил Ермолов.

(З'Ъ'сесильный фаворит Алексей Андреевич Аракчеев недолюбливал Ермолова и однажды в его присутствии доложил Александру I, что в дивизии Ермолова лошадей кормят плохо и это не может не отразиться на репутации и самого Ермолова.

— Знаю, ваше превосходительство, что репутация честного человека часто зависит от скотины, — ответил Ермолов.

<=^евиз графа Михаила Андреевича Милорадовича «Без страха и упрека», пожалованный ему Александром I в 1813 году, не был случайностью, ибо Милорадовича в русской армии называли русским Ба-ярдом.

Между тем сегодня далеко не каждый знает, кто такой Баярд истинный. «Рыцарем без страха и упрека» называли французы своего легендарного земляка Пьера дю Терайля, родившегося в замке Баярд неподалеку от Гренобля. Пьер дю Терайль (1476—1524) доблестно сражался во многих войнах, не запятнав своей чести даже в смертельно опасных ситуациях. Его имя стало синонимом рыцарской чести и абсолютного бесстрашия.

Михаил Андреевич Милорадович (1771 —1825) происходил из сербской семьи, переселившейся в Россию из Герцеговины при Петре II. С 18 лет он начал служить в армии и уже в 27 лет стал генералом. Во время итальянского и швейцарского походов Суворова Милорадович был дежурным генералом при штабе и зарекомендовал себя одним из самых энергичных, расторопных и храбрых его сподвижников.

В наполеоновских войнах начала ХIХ века Милорадович еще более укрепил эту репутацию. Особенный успех выпал на его долю в 1805 году, когда он командовал бригадой, прикрывавшей отход Кутузова от Браунау к Ольмюцу. В русско-турецкой войне 1806—1812 годов на его долю выпали лавры победителя в сражениях при Турбате и Оби-лешти и освободителя Бухареста.

В Бородинском сражении Милорадович командовал правым крылом 1-й армии Барклая. После оставления Москвы, во время движения к Тарутино, он командовал арьергардом, а при наступлении — авангардом.

Кутузов сказал о Милорадовиче: «Мой авангардный начальник — настоящий Баярд, рыцарь без страха и упрека».

Храбрость, проявленную в.

Бородинском сражении, Милорадович получил в награду алмазные знаки ордена Александра Невского. Как-то, рассказывая о Бородине, Милорадович сказал: «При Бородине сыпались на нас, как град, ядра, картечь, пули и бриллианты! ».

Ьлдатской награды — знака.

Военного ордена Георгия, то есть солдатского Георгиевского креста, был удостоен единственный из русских генералов — Милорадович.

Александр I наградил его этим знаком, сказав: «Носи солдатский крест, Милорадович, ты — друг солдат».

Декабря 1825 года петер.

Бургский военный генерал-губернатор Милорадович поехал на Сенатскую площадь уговаривать восставших сложить оружие, но был смертельно ранен декабристом Петром Григорьевичем Каховским, отставным поручиком. Вместе с Милорадовичем Каховским был также смертельно ранен и командир лейб-гренадерского полка Н. К. Стюр-лер. Милорадович, отправляясь к восставшим, надеялся на любовь солдат к себе — соратнику Суворова. Он не терял сознания и во время операции. Когда ему вырезали пулю, он осмотрел ее и сказал: «Я уверен был, что в меня выстрелил не солдат, а какой-нибудь шалун, потому что эта пуля — не ружейная». Умирая, он велел всех своих крестьян отпустить на волю.

Теперь расскажем несколько историй о человеке, который отличался и остроумием, и решительностью, и щедростью, и смелостью. Более всего известен он из-за московского пожара 1812 года. Звали его Федор Васильевич Ростопчин. При императоре Павле он был фактическим руководителем Коллегии иностранных дел, в годы Отечественной войны находился на посту Московского главнокомандующего и генерал-губернатора. Ростопчин отличался живостью ума, и о нем сохранилось множество интересных историй.

Вот некоторые из них.

Стопчин начал свою карьеру.

Благодаря карточному выигрышу, впрочем, не совсем обычному. Будучи поручиком, оказался он по казенному делу в Берлине и там довелось ему обыграть в карты одного старого майора. Выигрыш Ростопчина был очень крупным, а у майора не было денег, но он славился своей честностью и предложил отдать проигрыш не деньгами, а богатейшей коллекцией мундиров, оружия, доспехов и оловянных солдатиков, которые всю жизнь собирал его отец и которые достались ему по наследству.

Ростопчин согласился, запаковал огромную коллекцию во множество ящиков и отправил груз в Петербург.

Там слухи о необыкновенной коллекции быстро разошлись по городу. Особенно восхищены ею были гвардейские офицеры, посещавшие дом Ростопчина с единственной целью — осмотреть его домашний музей.

От офицеров узнал о том и Павел, тогда еще наследник престола.

Однажды он приехал к Ростопчину и так же, как и другие, пришел в восхищение от увиденного.

— Как вы могли составить такое полное собрание в этом роде! — воскликнул цесаревич.

— Ваше императорское высочество, — ответил Ростопчин, — усердие все превозмогает. Военная служба — моя страсть. (Ростопчин конечно же не сказал Павлу, как на самом деле появилась у него эта коллекция.).

С тех пор Павел стал отличать Ростопчина, а после того как Ростопчин подарил ему свое собрание редкостей, Павел.

Сделал его своим другом.

Карьера ловкому царедворцу была обеспечена.

Однажды император Павел, находясь среди нескольких князей, вдруг спросил:

— А скажи мне, Ростопчин, отчего ты не князь?

— Предок мой, татарский мурза, государь, выехал в Россию зимой.

— Какое же отношение имеет время года к достоинству, которое было ему пожаловано? — спросил Павел, недоумевая.

— Когда татарский вельможа в первый раз являлся ко двору, ему предлагали на выбор либо шубу, либо княжеское достоинство. Предок мой приехал в жестокие морозы и предпочел шубу княжескому титулу.

^стопчин сидел как-то в од-

Ном из парижских театров. Один из актеров играл очень плохо, и вся публика шикала и освистывала его. Один лишь Ростопчин намеренно громко ему аплодировал.

— Что вы делаете? — спросили Ростопчина. — Зачем вы аплодируете?

— Боюсь, что как сгонят его со сцены, то и поедет он к нам в Россию в учителя, — отвечал Ростопчин.

Ерой Отечественной войны.

1812 года генерал Николай Николаевич Раевский (1771 — 1829) был язвителен и остроумен.

Говоря как-то об одном бедном майоре, не имевшем ни крестьян, ни денег, а всего лишь небольшую пенсию, Раевский заметил, что майор весьма заслуженный и храбрый офицер, но отставлен от службы хотя и с правом ношения мундира, но без штанов.

(Q^сL время отступления Наполеона один из русских генералов, человек робкий и нерасторопный, сумел захватить несколько французских пушек, брошенных неприятелем при отходе. Генерал сделал из этого эпизода громкую историю, обрисовав дело так, будто эти пушки были взяты им в бою.

Главнокомандующий представил его к ордену, и в штабе поздравляли генерала с успехом. В этот момент там появился Раевский, и, чтобы предупредить ожидаемые остроты, генерал бросился к Николаю Николаевичу. Раевский отступил и сказал с улыбкой:

— Ваше превосходительство! Вы, кажется, принимаете меня за пушку без прикрытия.

(2/^еперь несколько историй о декабристах. Первая из них посвящена главе Южного общества Павлу Ивановичу Пестелю — сыну бывшего сибирского генерал-губернатора, вора, взяточника и самодура, отрешенного от должности и отданного под суд. Его сын унаследовал от отца многое, но многим, разумеется, отличался. Прежде всего — честностью. Однако в его полку, образцовом во всем, жестоко били солдат шпицрутенами за малейшую оплошность и держали в страхе всех господ офицеров — от подпрапорщика до старших штаб-офицеров.

Пестель был суров, деловит, умен и отменно храбр. Ордена Анны, Владимира с бантом и особенно почитаемая.

Его подчиненными золотая шпага «За храбрость», полученная им в 19 лет за Бородино, когда был он прапорщиком лейб-гвардии Литовского полка, делали его авторитет в полку непререкаемым, и даже главнокомандующий 2-й армией граф Витгенштейн сказал как-то о полковнике Пестеле: «Годится на все: дай ему командовать армией или сделай каким хочешь министром, везде будет на месте».

На Тульчинском смотру в присутствии Александра I полк Пестеля был признан лучшим. «Превосходно, точно гвардия», — сказал царь и пожаловал командиру полка три тысячи десятин земли. И очень был огорчен, когда узнал, что полковник Пестель не только вовлечен в заговор, но и является одним из двух директоров тайного общества...

Представ перед судом, Пестель держался с холодным мужеством, честно и откровенно отвечал на все вопросы, стараясь всю вину взять на себя и тем самым облегчить участь своих товарищей.

^реди декабристов было четверо братьев Муравьевых: Александр, Николай и Михаил Николаевичи и их двоюродный брат Никита Михайлович. Лишь один из них — Никита — испил до дна чашу горечи поражения восстания, хотя и не участвовал в нем, находясь 14 декабря 1825 года в деревне. Однако за подготовку восстания и участие в деятельности тайных организаций был приговорен к смертной казни, которую Николай I заменил 20-летней каторгой. Он и умер в сибирской ссылке, так и не дожив до освобождения.

Трое других Муравьевых сделали блестящую карьеру: Александр умер сенатором и генерал-лейтенантом, Николай — генералом от инфантерии (последний чин перед фельдмаршалом) и членом Государственного совета, Михаил был удостоен титула графа и тоже дослужился до чина генерала от инфантерии.

Михаил Муравьев во время польского восстания 1863— 1864 годов был назначен генерал-губернатором Северо-Западного края с чрезвычайными полномочиями и за исключительную жестокость при подавлении восстания получил.

Преподобный Александр Невский.

Икона.

Ш.

SdкL.

I 'W* r,

W r.

А.

:Ц|Ь.

ВШУр.

Парадный (церемониальный) княжеский убор. Реконструкция.

Владимир Мономах. Изображение на старинном знамени.

Дары греков Святославу. Фрагмент миниатюры из Радзивилловой летописи.

Александр Невский отвергает предложение папских послов о принятии католичества и совместной борьбе с монголами. Художник Г. И. Семирадский.

Благословение на битву. Художник Ю. Ракша.

Вывоз новгородского вечевого колокола в Москву. 1478 г. Миниатюра из Лицевого летописного свода.

Иван III разрывает ханскую грамоту с требованием дани. Художник Н. С. Шустов.

Царь Михаил Федорович Царица Евдокия Лукьяновна,

Вторая жена царя Михаила Федоровича.

Вид домика в Саардаме, в котором жил Петр I в августе 1697 г.

Мi i.

К '■• Сr'V'V- .■•■

I-А if* •*■>

M ' rf" *

Царь Алексей Михайлович Царица Наталья Кирилловна,

Вторая жена царя Алексея Михайловича, мать Петра I.

Теремной дворец в Коломенском.

Листы из «Букваря» Кариона Истомина. Конец ХVII в.

I Ц£).

Школа в Московской Руси. Художник Б. М. Кустодиев.

Императрица Анна Ивановна.

Здание Главной.

Аптеки на Красной.

Площади,

Где первоначально.

Находился.

Московский.

Университет.

М. В. Ломоносов. Неизвестный художник ХVIII в.

Московский университет.

Императрица Екатерина II.

Братья А. Г. и Г. Г. Орловы. Художник Ж. Л. де Велли.

Граф Н. И. Панин, воспитатель великого князя Павла Петровича.

С гравюры Воллингера.

Император Александр I.

П. И. Багратион. М. Б. Барклай-де-Толли.

Неизвестный художник Художник Дж. Доу.

М. И. Кутузов на командном пункте в день Бородинского сражения.

Художник А. Шепелюк.

хо С^Я).

^ ' •).

; SТ ~-vf* ^

«Русская правда».

П. И. Пестеля.

Восстание 14 декабря 1825 г. на Сенатской площади. Художник К. Я. Колъман.

П. И. Пестель.

Портрет работы матери П. И. Пестеля.

М. С. Лунин. Литография по оригиналу П. Соколова.

А. С. Пушкин.

Художник О. А. Кипренский.

В. А. Каратыгин.

Рисунок И. И. Теребенева.

М. С. Щепкин.

Рисунок А. Добровольского.

Д. Скобелев.

Шипка. Защитники Орлиного гнезда. Художник А. П. Попов.

П. М. Третьяков.

Кличку Вешатель, а петли виселиц прозваны были «му-равьевскими воротниками».

'екабрист Михаил Сергеевич Лунин четыре первых года заключения провел в Шлиссельбурге. Каземат его был настолько сырым, что с потолка и стен постоянно стекала и капала вода. Однажды комендант крепости вежливо и дружелюбно высказал Лунину свое сочувствие и сожаление, добавив, что готов сделать для него все, что не противоречит его обязанностям, чтобы облегчить участь узника.

Лунин ответил ему на это так:

— Я ничего не желаю, генерал, кроме зонтика.

халее вам предлагаются сюжеты, связанные с именем светлейшего князя Александра Сергеевича Меншикова. О нем говорили, что он принадлежал к числу самых остроумных людей своего времени.

Из числа недоброжелателей Меншикова больше всего доставалось от него графу Арсению Андреевичу Закревско-му, назначенному в 1848 году московским военным генерал-губернатором. Закревский имел чин генерала от инфантерии и по дворцовому ведомству — генерал-адъютанта. Это делало его безнаказанным в действиях, даже когда он для избавления от холеры посылал вместо врачей войска. Самодурство Закревского вошло в пословицы.

Однажды Николай I, разговаривая с Меншиковым после его возвращения из Москвы, сказал:

— Святая Москва.

— Этого теперь для Москвы еще мало. Ее по всей справедливости можно назвать не только святою, но и великомученицею.

[нажды Закревский приказал, чтобы все собаки в Москве ходили в намордниках. Меншиков по этому поводу сказал:

— Все собаки в Москве разгуливают в намордниках. Только собаку Закревского я видел без намордника.

Ог^енис Давыдов, высоко ценя Александра Сергеевича Меншикова, как-то сказал ему:

— Ты так умно и так ловко умеешь приладить ум свой ко всему по части дипломатической, военной, морской, административной, за что ни возьмешься, что, поступи ты завтра в монахи, в шесть месяцев будешь митрополитом.

(Q/Znv.

Иколай I подарил члену Го-

Сударственного совета, генералу графу Петру Андреевичу Клейнмихелю, руководившему важнейшими строительными работами в Петербурге и прокладыванием железной дороги между Петербургом и Москвой, очень дорогую трость с бриллиантами в рукояти.

Все придворные поздравляли Клейнмихеля с наградой, и только князь Александр Сергеевич Меншиков сказал ему: «На месте государя я не пожалел бы для вас и ста палок».

Днажды Николай I совершен-

Но внезапно появился в Пулковской обсерватории. Вместе с ним вошло множество придворных и генералов, увешанных орденами.

Директор обсерватории академик Василий Яковлевич Струве настолько растерялся, что непроизвольно отступил и спрятался за телескоп.

— Что это с ним? — удивился царь, обращаясь к свите.

А. С. Меншиков тут же ответил: «Он испугался, увидев такую огромную россыпь звезд не на своих местах».

(2^?Х1Х веке русская литература и живопись, музыка и театр прочно заняли одно из первых мест в Европе благодаря своей всемирности и всечело-вечности, пропаганде идей добра и справедливости, братского единения всех людей мира.

Далее вы познакомитесь с эпизодами из жизни и творчества деятелей русской культуры ХIХ века.

(Q/д царствование Александра I Г. Р. Державин был назначен министром юстиции и в этом качестве получал множество самых разнообразных прошений. Одно из них оказалось более чем оригинальным. Некая весьма расторопная дама принесла Державину белую шелковую подушку с просьбой передать ее в дар царю. На подушке же вышита была овца и такие, с позволения сказать, стихи:

Российскому отцу Вышила овцу,

Сих ради причин, Чтоб мужу дали чин.

Министр-поэт, подлаживаясь под стиль просительницы, написал на белом шелке чернилами:

Российский отец Не дает чинов за овец.

Иколай Михайлович Карам-

Зин распоряжением Александра I был назначен официальным государственным историографом.

Однажды Карамзин явился с поздравлением к одному из вельмож, но, не застав хозяина дома, велел лакею записать в книге посетителей свое имя и звание.

Лакей записал Карамзина, а тот полюбопытствовал, правильно ли сделана запись, и увидел: «Николай Михайлович Карамзин, истории граф».

Лены литературного обще-

Ства «Арзамас», в которое входили В. А. Жуковский,

А. С. и В. Л. Пушкины, П. А. Вяземский, К. Н. Батюшков и другие, шутливо называли себя «арзамасцами». Однажды один из членов кружка, провожая домой В. А. Жуковского — эстета, царедворца и франта, прощаясь, сказал ему:

— Ну, будь здоров, Василий Андреевич, арзамасский обыватель.

Проходивший мимо пьяненький бородатый приказчик, услышав последние слова, приостановился, внимательно поглядел на Жуковского и вдруг бросился к нему с поцелуями и объятиями, крича на всю улицу:

— Ну, приятель, хоша ты и выбрит, а земляка я завсегда облобызаю!

<Q/d. (ОЖ. Жуковскому принадлежит крылатое выражение «Гений чистой красоты». Оно появилось в 1821 году в его стихотворении «Лалла Рук»:

Ах! не с нами обитает Гений чистой красоты;

Лишь порой он навещает Нас с небесной высоты;

Он поспешен, как мечтанье,

Как воздушный утра сон;

Но в святом воспоминанье.

Неразлучен с сердцем он!

Через четыре года, в 1825 году, талантливейший ученик Жуковского, Пушкин, вставил эту строку в свое стихотворение «Я помню чудное мгновенье...»:

Я помню чудное мгновенье; Передо мной явилась ты, Как мимолетное виденье, Как гений чистой красоты.

Из-за того что стихотворение Пушкина сразу же обрело необыкновенную популярность и было переложено на музыку, превратившись в один из самых модных романсов благодаря М. И. Глинке, эти слова традиционно приписываются Пушкину.

Ссказывали, что один не.

Очень умный генерал, встретив В. А. Жуковского вскоре после восстания 14 декабря 1825 года, сказал ему:

— Ну вот, Василий Андреевич, что наделали ваши поэты!

Видимо, подразумевая Рылеева, Кюхельбекера и других поэтов-декабристов.

— Скажите лучше: наши эполеты, — возразил Жуковский.

Все же офицеров среди декабристов было поболее, чем поэтов.

Детстве Михаила Юрьевича Лермонтова (1814—1841) сохранилось несколько преданий. Одно из них живет и в наши дни среди крестьян деревни Тарханы.

Однажды в день рождения Миши Лермонтова его бабушка со стороны матери — Елизавета Алексеевна Арсеньева, безумно любившая рано осиротевшего внука, спросила мальчика:

— Что подарить тебе, Мишенька?

И он ответил:

— Дайте мне один день поуправлять имением.

Бабушка согласилась, а когда к барскому дому пришли.

Крестьяне, чтоб поздравить мальчика с днем рождения, он подарил им рощу, Долгую рощу, как ее называли.

Только бабушка на следующий день отобрала ее назад.

Однако в следующий день рождения Мишенька сумел настоять на своем. Тогда крестьяне собрали на подарок молодому барину 36 рублей — весьма немалые деньги — и купили красивого серого коня. Мальчик был несказанно рад подарку и упросил бабушку дать мужикам из Долгой рощи столько леса, сколько нужно будет каждому из них, чтоб построить для себя по новой избе.

Бабушка разрешила, и вскоре в деревне появилась новая улица, над каждой избой которой красовался искусно вырубленный деревянный конек.

Естор Васильевич Куколь-

Ник — известный литератор, приехав в Севастополь, нанес визит градоначальнику.

Тот, улышав фамилию и не зная, кто перед ним, раздраженно ответил:

— Ну, хорошо, хорошо. Обратитесь в полицию, и вам отведут место на площади.

И, увидев удивление на лице посетителя, добавил: «Мне, батюшка, нет времени возиться со всякими фокусниками, кукольниками, а уж когда устроите на площади свой балаган, я как-нибудь зайду взглянуть на ваших кукол».

(Однажды один из читателей посетовал Ивану Андреевичу Крылову:

— Басня ваша «Лисица и виноград» хороша, да где же вы, батенька мой, видывали, чтоб лисица виноград ела?

— Да я сам не верил, да вот Лафонтен убедил, — ответил Крылов.

Ван Андреевич Крылов по.

Приказу императора Николая I был принят в Публичную библиотеку на должность библиотекаря.

Там же, в здании Императорской Публичной библиотеки, находилась и квартира, в которой Крылов жил.

Рядом с библиотекой стоял один из дворцов — Аничков, в котором часто бывал Николай.

Однажды император и библиотекарь встретились на Невском, и Николай радушно произнес:

— А, Иван Андреевич! Каково поживаешь? Давненько не виделись мы с тобой.

— Давненько, ваше величество, а ведь, кажись, соседи.

Однажды, сидя за обедом в столовой Английского клуба, Крылов стал свидетелем невероятных рассказов одного из рыбаков-вралей.

«Раз, — сказал этот враль, — я поймал на Волге стерлядь длиною от меня... — Он подумал немного, прищурился, примерился к столу и показал: — И вот до конца этого стола!» Крылов сидел на самом конце стола и, услышав это, стал отодвигать свой стул как можно дальше от стола.

— Что вы делаете? — спросил рассказчик.

— Я отодвигаюсь, чтобы пропустить вашу стерлядь, — ответил Крылов.

1833 году после выхода в свет басни И. А. Крылова «Белка» крылатой стала фраза «Как белка в колесе».

В басне рассказывалось о Белке, бегающей в колесе, установленном для забавы на окне в барском доме. Живущий.

В том же доме Дрозд спросил Белку, зачем она весь день бегает в колесе, на что Белка ответила:

Я по делам гонцом у барина большого; Ну, некогда ни пить, ни есть,

Ни даже духу перевесть.

И далее Крылов изрекал следующую сентенцию:

Посмотришь на дельца иного: Хлопочет, мечется, ему дивятся все; Он, кажется, из кожи рвется,

Да только все вперед не подается, Как Белка в колесе.

Естор Васильевич Куколь-

Ник шел за гробом Ивана Андреевича Крылова.

— Кого это хоронят? — спросил у него прохожий.

— Министра народного просвещения.

— Разве граф Уваров скончался?

— Это не Уваров, а Иван Андреевич Крылов.

— Но ведь Уваров — министр, а Крылов был баснописцем.

— Это их смешивают, — ответил Кукольник. — Настоящим министром народного просвещения был Крылов, а Уваров в своих отчетах писал басни.

(&$Лицее во времена Пушкина служил гувернером некто Трико, докучавший лицеистам бесконечными придирками и замечаниями.

Однажды Пушкин и его друг Вильгельм Кюхельбекер попросили у Трико разрешения поехать в находившийся недалеко от Царского Села Петербург.

Трико, однако, не разрешил им этого. Тогда довольно уже взрослые шалуны все равно вышли на дорогу, ведущую в Петербург, и, остановив два экипажа, поехали по одному в каждом из них.

Вскоре Трико заметил, что Пушкина и Кюхельбекера нет в Лицее, понял, что друзья ослушались его и уехали в Петербург. Трико вышел на дорогу, остановил еще один экипаж и поехал вдогонку.

А в то время у въезда в город стояли полицейские заставы и всех ехавших в столицу останавливали, спрашивали, кто они и зачем едут.

Когда ехавшего первым Пушкина спросили, как его зовут, он ответил: «Александр Одинако».

Через несколько минут подъехал Кюхельбекер и на такой же вопрос ответил: «Меня зовут Василий Двако».

Еще через несколько минут подъехал гувернер и сказал, что его фамилия Трико.

Полицейские решили, что или их разыгрывают и подсмеиваются над ними, или что в город едет группа каких-то мошенников.

Они пожалели, что Одинако и Двако уже проехали, и догонять их не стали, а Трико арестовали и задержали до выяснения личности на сутки.

Иколай Иванович Турге-

Нев, будущий декабрист, избежавший ареста только потому, что за год до восстания на Сенатской площади уехал за границу, был вместе с А. С. Пушкиным у Н. М. Карамзина. Речь зашла о свободе, и Тургенев сказал:

— Мы на первой станции к ней.

— Да, — подхватил молодой Пушкин, — в Черной Грязи.

А следует иметь в виду, что Черной Грязью называлась первая почтовая станция на тракте Москва — Петербург, расположенная в 20 верстах от Москвы.

(ti/6'ушкину предложили написать критическую рецензию на один из исторических романов Булгарина. Он отказался, сказав:

— Чтобы критиковать книгу, надобно ее прочесть, а я на свои силы не надеюсь.

Днажды А. С. Пушкин при-

Гласил нескольких своих друзей и приятелей в дорогой ресторан Доминика. Во время обеда туда зашел граф Завадов-ский, известный петербургский богач.

— Однако, Александр Сергеевич, видно, туго набит у вас бумажник!

— Да ведь я богаче вас, вам приходится иной раз проживаться и ждать денег из деревень, а у меня доход постоянный — с 36 букв русской азбуки.

©Же.

Ногие выражения из драмы А. С. Пушкина «Борис Годунов» стали крылатыми. К числу таких относится и фраза из монолога Бориса: «И мальчики кровавые в глазах».

В сцене, названной Пушкиным «Царские палаты», Борис говорит:

Ах, чувствую: ничто не может нас Среди мирских печалей успокоить;

Ничто, ничто... едина разве совесть.

Так, здравая, она восторжествует Над злобою, над темной клеветою.

Но если в ней единое пятно,

Единое, случайно завелося,

Тогда — беда! как язвой моровой Душа сгорит, нальется сердце ядом,

Как молотком стучит в ушах упрек,

И все тошнит, и голова кружится,

И мальчики кровавые в глазах...

И рад бежать, да некуда... ужасно!

Да, жалок тот, в ком совесть нечиста.

-осле выхода в свет 2-й главы «Евгения Онегина» в 1826 году крылатыми стали слова:

Мы почитаем всех нулями,

А единицами — себя.

Мы все глядим в Наполеоны...

В контексте поэмы эти строки звучат так:

Но дружбы нет и той меж нами.

Все предрассудки истребя,

Мы почитаем всех нулями,

А единицами — себя.

Мы все глядим в Наполеоны; Двуногих тварей миллионы Для нас орудие одно;

Нам чувство дико и смешно.

©Жл.

-аленькая трагедия Пушкина «Моцарт и Сальери», написанная в 1831 году, начиналась строкой: «Все говорят: нет правды на земле. Но правды нет и выше». После публикации трагедии строка эта стала еще одним крылатым выражением.

-ушкину принадлежат и крылатые слова: «Гений и злодейство — две вещи несовместные». Великий поэт вложил их в уста Моцарта во 2-й сцене трагедии «Моцарт и Сальери»:

Моцарт.

Он же гений,

Как ты да я. А гений и злодейство —

Две вещи несовместные. Не правда ль?

Фористичность, образность и точность многих пушкинских выражений были столь сильны, что входили в русский язык, в народную речь раз и навсегда.

Так случилось и с названием его последней поэмы «Медный всадник». Одним из центральных образов ее стал памятник Петру I — конная статуя, отлитая французским скульптором Этьеном Морисом Фальконе. В 1782 году монумент был поставлен на Сенатской площади и сразу же сделался одной из достопримечательностей Петербурга.

После выхода в свет поэмы «Медный всадник» это название прочно укрепилось за памятником. Наряду с Петропавловской крепостью и Адмиралтейством Медный всадник справедливо считается одним из символов великого города.

Ключевский писал: «Пушкин был историком там, где не думал быть им и где часто не удается стать им настоящему историку. «Капитанская дочка» была написана между делом, среди работ над пугачевщиной, но в ней больше истории, чем в «Истории пугачевского бунта», которая кажется длинным объяснительным примечанием к роману».

<зМт,

Теперь два сюжета об Иване Сергеевиче Тургеневе. Однажды Тургенев опоздал к званому обеду в одном из домов и, найдя все места за столом уже занятыми, сел за маленький столик.

В это время вошел еще один опоздавший гость — генерал. Он взял у слуги суп и подошел к Тургеневу, ожидая, что тот встанет и уступит ему свое место.

Однако Тургенев не вставал.

— Милостивый государь! — сказал генерал раздраженно, — знаете ли вы, какая разница между скотом и человеком?

— Знаю, — ответил Тургенев громко. — Разница в том, что человек ест сидя, а скотина — стоя.

1862 году, оценивая положение правящего и среднего сословий, а также общее состояние дел в России вскоре после опубликования Манифеста от 19 февраля 1861 года, Тургенев писал: «Общество наше, легкое, немногочисленное, оторванное от почвы, закружилось, как перо, как пена; теперь оно готово отхлынуть или отлететь за тридевять земель от той точки, где недавно еще вертелось; а совершается ли при этом, хотя неловко, хотя косвенно, действительное развитие народа, этого никто сказать не может».

(З^ссказы о литераторах ХIХ века завершают истории из жизни Федора Ивановича Тютчева (1803—1873) — поэта и дипломата, начавшего писать в 20-е годы, но выпустившего свой первый поэтический сборник лишь в 1854 году.

Тютчев более 20 лет провел на дипломатической службе в Германии и Италии, а возвратившись в Россию, до конца своих дней служил при Министерстве иностранных дел.

(2/Пушкин, получив из Германии стихи Тютчева, был восхищен ими и поместил их в издаваемом им «Современнике». Тютчев, в свою очередь, искренне почитал великого поэта. В 1837 году на смерть Пушкина откликнулись многие поэты. Среди них был и Федор Иванович Тютчев. Он написал стихотворение «29 января 1837 года», заканчивающееся знаменитым четверостишием:

Вражду твою пусть Тот рассудит, Кто слышит пролитую кровь... Тебя ж, как первую любовь, России сердце не забудет.

©возвращаясь в Россию из-за границы, Тютчев написал жене из Варшавы: «Я не без грусти расстался с этим гнилым Западом, таким чистым и полным удобств, чтобы вернуться в эту многообещающую в будущем грязь милой родины».

1869 году московская городская дума выступила с политическим адресом (заявлением), притом довольно умеренным. Однако и на него правительство прореагировало крайне раздраженно. По этому поводу Тютчев сказал: «Всякие попытки к политическим выступлениям в России равносильны стараниям высекать огонь из куска мыла».

Еперь истории об актерах.

И театре. Начнем с великого русского драматурга Александра Николаевича Островского (1823—1885).

Один провинциальный актер, совершенно бездарный, но с непомерно раздутым самомнением, встретился с Алек-

Сандром Николаевичем Островским в Московском артистическом кружке.

— Здравствуйте, батюшка, — приветливо поздоровался с актером Островский, — в Москву пожаловали?

— Да так, мимоездом остановился на ваших хваленых актеров посмотреть.

— Вот как! А знаете, какой со мной случай вышел. Нанял я извозчика. Лошаденка у него оказалась никуда не годная. Он ее и лаской, и кнутом, — а она ни с места.

Говорю я ему: «Чего она у тебя такая?» А он мне: «Чего только, барин, с ней ни делал — даже на бега ее, подлую, два раза водил, рысаков ей показывал, а она, подлая, ни в какую: как была клячей, так и осталась».

(S^/еликий русский актер Михаил Семенович Щепкин (1788—1863) — основоположник реализма на отечественной сцене, играя с 12 лет сначала на любительской, а потом и на профессиональной сцене, был по рождению крепостным и лишь 34 лет оказался свободным, так как его выкупили у его господ графов Волькенш-тейнов по подписке. Вскоре после этого он был принят в труппу Малого театра, где и развернулся во всю силу его необычайный талант. Московское окружение Щепкина самым благотворным образом влияло на него, ибо рядом с ним были Пушкин и Гоголь, Белинский и Герцен, Тургенев и Сухово-Кобылин.

Беря многое от этих писателей и драматургов, Щепкин немало давал и им.

Особенно любил актер рассказывать услышанное, узнанное и прочувствованное им Гоголю.

Внук Михаила Семеновича сообщал, что из рассказов его деда Гоголь брал «иногда новые черты для лиц в своих рассказах, а иногда целиком вставлял целый рассказ его в свою повесть. Это делалось по просьбе Михаила Семеновича, который желал, чтобы характерные выражения или происшествия не пропали бесследно и сохранились в рассказах Гоголя...».

Так, например, именно от М. С. Щепкина Гоголь впервые услыхал полюбившуюся ему фразу, которую он вложил в уста Чичикова в одной из редакций романа «Мертвые души». Анекдот, рассказанный Чичиковым, оканчивался так: «Не стыдно ли тебе так поступать с нами? Ты все бы хотел нас видеть прибранными, да выбритыми, да во фраках. Нет, ты полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит».

Именно последняя фраза была передана Гоголю Щепкиным, и именно она стала крылатой после того, как «Мертвые души» были опубликованы.

(^нажды к Щепкину подошел монах и попросил дать что-нибудь Богу. Щепкин ответил:

— До сих пор все, что давал мне Господь, я брал, но сам предложить ему что-нибудь не смею!

Е слишком известная, одна-

Ко талантливая певица Махина переезжала из Москвы в Петербург и попросилась дебютировать на сцене Мариинского театра.

Вакансий там не было. Начальник репертуарной части петербургских императорских театров некто Лукашевич, прослушав Махину, обнаружил у нее хороший голос, но должен был придумать какую-нибудь причину, по которой ей следовало бы отказать в просьбе. ,

— Голос ваш хорош, — сказал Лукашевич Махиной, — да жаль, ростом вы очень уж малы.

— Да помилуйте, ваше превосходительство, я ведь не в Преображенский полк прошусь.

(З^еликая русская балерина Анна Матвеевна Павлова, позднее для благозвучия переменившая себе отчество на Павловну, родилась в Петербурге в семье отставного солдата и прачки. Отец ее умер, когда Ане было два года, и им с матерью нередко приходилось голодать. Случались, однако, и светлые дни. Так было, когда Ане исполнилось 8 лет и мать повезла ее в Мариинский театр на балет «Спящая красавица». «С первых же нот оркестра, — писала потом Павлова, — я притихла и вся затрепетала, впервые почувствовав над собой дыхание красоты. Но когда взвился занавес, открыв раззолоченную залу дворца, я тихонько вскрикнула от радости. И, помню, закрыла лицо, когда на сцену выехала старая злая волшебница в карете, запряженной крысами.

Во втором акте толпа мальчиков и девочек танцевала чудесный вальс.

— Хотела бы ты так танцевать? — с улыбкой спросила меня мама.

— Нет, не так. Я хочу танцевать так, как та красивая дама, что изображает Спящую красавицу. Когда-нибудь и я буду Спящей красавицей и буду, как она, танцевать в этом самом театре.

Мама засмеялась и назвала меня глупенькой...».

И все же права оказалась восьмилетняя девочка, а не любящая ее мать.

Павлова поступила в балетную школу среди 11 претенденток из числа 60 конкурсанток.

«Поступить в Императорскую балетную школу — это все равно что поступить в монастырь, — писала Павлова впоследствии, — такая там царит железная дисциплина». Сходство с монастырем дополнялось частыми молитвами, почти постоянным чувством голода и ужесточалось, по сравнению с монастырем, ежедневными обливаниями холодной водой и многочасовыми занятиями в репетиционных залах, перемежающимися обычными уроками за партой.

Павлова сформировала для себя несколько заповедей и на первое место ставила следующие из них:

«Красота не терпит дилетантства. Служить ей — значит посвятить себя ей целиком, без остатка.

Даже балерина, имеющая успех, не может позволить себе лениться.

Не пытайтесь рабски подражать великим балеринам, выражайте свои чувства по-своему».

'ледующие пять театральных.

Анекдотов относятся к выдающимся актерам ХIХ века, братьям Каратыгиным — Василию Андреевичу (1802— 1853) и Петру Андреевичу (1805—1879). Петр Андреевич,

Будучи членом театрально-литературного комитета, усердно просматривал поступающие туда рукописи пьес. Не находя ничего достойного внимания, он написал однажды:

Из ящика всю выбрав требуху,

Я двадцать пять пиес прочел в стихах и прозе.

Но мне не удалось, как в басне петуху,

Найти жемчужину в навозе.

Етр Андреевич Каратыгин был плешив и иногда подтрунивал над этим. Однажды он заметил толпу зевак, собравшуюся возле железной дороги.

— Что здесь произошло? — спросил Каратыгин.

— Да вот человек чуть под поезд не попал. На волосок был от смерти, — отвечали ему.

— На волосок? Слава Богу, что это был не я, а то конечно же был бы уже покойником, — сказал Каратыгин и, сняв шляпу, показал голову, на которой не было ни единого волоска.

-о поводу одной из пьес.

В. А. Каратыгин высказался так: «Первое действие — в селе, второе — в городе, а остальные — ни к селу ни к городу».

/асилий Андреевич Каратыгин хоронил как-то знакомого офицера-картежника.

— Ну, как вам понравились похороны? — спросили его.

— Сначала ехали казаки с пиками, за ними шли музыканты с бубнами, затем — духовенство с крестами, по* том и сам с червями, а за ним шли тузы, дамы, валеты и в конце — двойки, тройки и четверки.

А. похоронах писателя Николая Алексеевича Полевого его вечный недоброжелатель Фаддей Булгарин взялся было за ручку гроба, но Василий Андреевич Каратыгин сказал громко: «Отстань! уж ты довольно поносил его при жизни!».

/еликому русскому художнику Карлу Брюллову (1799—1852) приписывают крылатое выражение «В искусстве все чуть-чуть», хотя популярным оно стало через полвека после смерти художника, благодаря статье JI. Н. Толстого «Что такое искусство?». В этой статье Толстой привел такой рассказ о К. П. Брюллове: «Поправляя этюд ученика, Брюллов в нескольких местах чуть тронул его, и плохой мертвый этюд вдруг ожил.

«Вот чуть-чуть тронули, и все изменилось», — сказал один из учеников. «Искусство начинается там, где начинается чуть-чуть», — сказал Брюллов, выразив этими словами самую характерную черту искусства».

Героем этой истории является Антон Григорьевич Рубинштейн (1829—1894) — выдающийся музыкант и композитор, способности которого проявились очень рано: он еще ребенком начал давать фортепианные концерты. Пятнадцати лет мать отвезла его в Берлин, где он учился у знаменитого музыканта Денна, а девятнадцати лет вернулся в Россию уже блестящим виртуозом с европейским именем. Когда мать увезла Рубинштейна за границу, у него по малолетству не было паспорта, а в Германии ему паспорта не давали, так как он был российским подданным. Но и вернувшись на родину, он не мог получить паспорт из-за полицейской волокиты и чудовищного бюрократизма. Рубинштейн часами выстаивал в приемных петербургского обер-полицмейстера Галахова, но тот упорно не принимал его.

Наконец он отослал Рубинштейна к начальнику своей канцелярии, некоему Чеснокову, и тот велел Рубинштейну играть на старом разбитом фортепьяно. Только после этого Галахов разрешил дать музыканту вид на жительство, но и то только на три недели.

Административно-командная система и 150 лет назад не жаловала талантливых музыкантов.

Г.

Этот раздел назовем «Всякая всячина». Александр И, прогуливаясь по известному фешенебельному чешскому курорту Карлсбад, познакомился с немцем — местным жителем. Царь был в статском платье и гулял один.

— Чем вы занимаетесь и как вообще вам живется? — спросил немца Александр.

— Я имею сапожную мастерскую, и положение мое прекрасно, — ответил немец и спросил в свою очередь:

— А вы кто такой и чем занимаетесь?

— Я русский император, — ответил Александр.

— Да, это тоже хорошее положение, — флегматично заметил немец.

-резидент Академии наук граф Николай Николаевич Новосильцев предложил избрать в почетные члены Аракчеева.

— В чем же его заслуги перед наукой? — спросил Новосильцева один из академиков — А. Ф. Лабзин.

— Он ближе всех к государю, — ответил президент.

— Тогда я предлагаю избрать царского кучера Илью Байкова. Он не только близок к государю, но и сидит перед ним, — отвечал Лабзин.

?сть ли глупые люди в России? — спросил один англичанин русского посланника в Неаполе Александра Булгакова.

— Вероятно, есть, и полагаю, что их не меньше, чем в Англии, — ответил Булгаков. — А почему вы об этом спросили?

— Мне хотелось узнать, — пояснил англичанин, — почему ваше правительство, имея столько собственных дураков, нанимает на государственную службу еще и чужеземных.

Начале ХIХ века в Москве большой популярностью пользовался доктор Христиан Иванович Лодер. В 1812 году он возглавил создание в Москве военных лазаретов, по его проекту был построен Анатомический театр, где Лодер читал лекции. В конце 20-х годов он открыл лечебницу искусственных минеральных вод. Последнее нововведение Лодера стало особенно модным.

Множество людей посещало его лечебницу, причем едва ли не более половины были здоровы и ни в каком лечении не нуждались. После водных процедур Лодер обычно рекомендовал своим пациентам длительную прогулку. Отсюда и пошло выражение «гонять лодыря».

С^йя того чтобы курс рубля не падал, царское правительство время от времени увеличивало количество серебряных монет, сжигая на такую же сумму бумажные ассигнации.

Однажды министр финансов Александра I граф Дмитрий Александрович Гурьев хвалился при А. А. Нарышкине тем, что приказал сжечь бумажных денег на миллион.

— Напрасно хвалитесь, — сказал Нарышкин — они, как Феникс, возродятся из пепла.

Скобелев (1843—1882) однажды был опечален кончиной близкого ему человека и, недовольный тем, что врач не спас того от смерти, обратился к нему с раздражением и досадой:

— Почтенный эскулап, много ли вы отправили людей на тот свет?

— Тысяч на десять меньше вашего, — ответил доктор.

СЗ^виз дворян Склифосовских «В знании — сила» как нельзя лучше выражает смысл жизни и деятельности самого известного представителя этой фамилии, выдающегося хирурга, просветителя и крупного организатора науки и здравоохранения Николая Васильевича Склифосовского (1836—1904). Окончив в 1859 году Московский университет, Склифосовский с 1870 года занимал кафедры в Киевском университете, в Петербургской медико-хирургической академии, а с 1880 года на протяжении тридцати лет был профессором и деканом медицинского факультета Московского университета.

Склифосовский не только был выдающимся врачом-хи-рургом, но и активно внедрял в медицинскую практику передовые научные методы (асептики и антисептики), был одним из пионеров полостной хирургии, развивал военно-полевую хирургию, методику и практику оказания скорой медицинской помощи. Его заслуги имели всероссийское и международное признание. Склифосовский с 1891 года был соредактором журнала «Летопись хирургического общества», инициатором врачебных «Пироговских съездов», президентом ХII Международного конгресса врачей (Москва, 1897 год), учредителем Общества русских хирургов и председателем его первого съезда (1900 год). Имя Николая Васильевича Склифосовского в 1923 году было присвоено Московскому научно-исследовательскому институту скорой помощи, который и поныне носит его.

Москве, в переулке Мечникова, во дворе дома № 5 установлен бюст «святому доктору», врачу-филантропу Федору Петровичу Гаазу (1780— 1853). Этот бюст работы скульптора Николая Андреевича Андреева был установлен в 1909 году во дворе той больницы, где работал доктор Гааз, и которая в памяти множества людей осталась гаазовской больницей, хотя официальное ее название было Полицейская больница, куда собирали больных бродяг, арестантов и нищих.

Доктор Гааз приехал из Германии в Россию в начале ХIХ столетия, поселился в Москве и вскоре стал главным врачом Павловской больницы на Серпуховке.

В 1812 году Гааз стал военным врачом, а с 1828 года являлся членом Московского губернского Тюремного комитета. Здесь*то и проявились в полной мере филантропические склонности, милосердие и великое человеколюбие Гааза. Став в 1829 году главным врачом всех московских тюрем, Гааз добился отмены кандалов для больных и старых арестантов, а прочим — замены тяжелых кандалов на более легкие. Гааз добился открытия специальной тюремной больницы на 120 коек, а сам жил во флигеле Полицейской больницы, раздавая все, что заработал, бедным и увечным.

Гааз опубликовал книгу «Обращение к женщинам», в которой одна из фраз могла бы стать девизом его жизни. «Спешите делать добро», — написал доктор Гааз. Эту фразу скульптор Андреев поместил и на постаменте памятника «святому доктору».

•к -к к.

Итак, уважаемый читатель, вы проследили, хотя выборочно и фрагментарно, тысячелетний путь России, точнее — пути и перепутья ее истории, переполненной мучениями и терзаниями ее граждан, их героизмом и самоотверженностью, великими порывами и высокими взлетами и столь же сокрушительными падениями и катастрофами.

Я прощаюсь с вами, мой терпеливый и любознательный друг, и благодарю за внимание к моей книге с надеждой, что чтение оказалось временами полезным, временами — интересным, а быть может, и поучительным.

Если же встречались сюжеты, которые нельзя отнести ни к полезным, ни к занимательным, ни к поучительным, то я приношу мои искренние извинения, уповая, что таковых не так уж много.

1.

Имеется в виду галльский петух — старинный символ Франции.

Оглавление.

История России в занимательных рассказах, притчах и анекдотах IХ-ХIХ вв. Древняя и средневековая Русь (IХ—ХVII века). Система летосчисления на Руси. Русские календари. Восточные славяне. О древних князьях Руси и Литвы. Страницы церковной истории. Начало письменности на Руси. Памятники средневековой русской литературы. Историческая мозаика. Семь сюжетов из русской истории ХV—ХVI веков. Царь Михаил Федорович и три его избранницы. Второй царь из династии Романовых. Молодые годы Петра I. Рассказы о Петре I. О званиях, орденах и наградах. Три эпизода из жизни Анны Ивановны. Царица, пастух и шинкарка. Основание Московского университета. Рассказы о Екатерине II. Из рассказов об Александре Васильевиче Суворове. Шесть рассказов о детстве и юности Михаила Илларионовича Кутузова. Две смертельные раны Кутузова. Детство великих князей Александра и Константина. Несколько эпизодов из жизни Павла I. Мозаика событий 1805—1807 годов. ©Же. Отечественная война 1812 года и заграничный поход русской армии 1813—1814 годов. Несколько сюжетов об Александре I (1801—1825). События и люди эпохи правления Николая I (1825—1855). Люди и события периода царствования Александра II (1855—1881). Александр III и его время (1881—1894). Калейдоскоп имен и событий ХIХ века. Мi i. Неизвестный художник Художник Дж. Доу. Художник А. Шепелюк. хо С^Я). ©Же. ©Жл. <зМт, 1.